Никогда не говори никогда

Тяжело было уходить из дома оставляя малышку Эйлин одну. Еще тяжелее было знать, что она может помочь тем, кто в ней нуждается. Деметра никогда не любила политику чистокровности. Однажды попав с матерью на маггловскую сторону Лондона — не смогла забыть. Совершенно другой уровень жизни, совершенно другие социальные планки. Мир магглов оказался на голову лучше той закостенелой среды, где она родилась и выросла. Впервые взяв в руки книгу по физике — оторопела от собственной глупости. А ведь она закончила Хогвартс на отлично! Деметра начала круг обучения по-новой, Конфундус обеспечил ее регистрацию в мире магглов, экстерном сдала экзамены, убив на подготовку почти два года, тогда как родители были свято уверены в том, что она проходит стажировку в небольшой зельеварной лавке. Ей было 22, когда в Англии началась война. Ей было 22, когда она задумалась о том, что ее магические способности, в пределах разумного, могут помочь спасти жизни. Она не была колдомедиком, зато отлично разбиралась в Зельеварении и Заклинаниях. Полгода мучала однокурсника, пошедшего по пути колдомедицины. А однажды поднятая отцом тема о замужестве стала спусковым крючком. Деметра высказалась обо всем, что думает относительно их страусиного уклада жизни, собрала маленький чемоданчик и, ободряюще улыбнувшись испуганной Эйлин, трансгрессировала из дома. Тогда ей казалось, что это временная мера. Но не бывает вещей более постоянных, чем временное.

***

Молли Грей любили за ее молчаливость и скорость. Однажды появившаяся на пороге госпиталя она не внушила особых надежд. Стройная, немного худая, легкая горбинка на носу долгое время была ее девичьим комплексом. Но никто не отрицал, что она была приятна глазу. Для госпиталя этого было мало, но добровольцами не разбрасывались и она стала штатной медсестрой. Ее любили коты. Около нее постоянно пахло травами. А чай с ромашкой, который она заваривала каждый вечер после смены стал среди персонала маленькой легендой. — Уж не знаю, что ты в него добавляешь, — смеялась розовощекая немного полноватая женщина, работавшая уборщицей. — Но усталость, как рукой снимает! — Ромашка и немного травяной настойки по рецепту моей бабушки, — Молли мягко улыбалась. А потом начали приходить новости с фронта. И Молли, наслушавшись об ужасах войны, подала прошение, чтобы ее перевели на фронт. — Ну и дура, — пожимала плечами старая англичанка, когда за странной медсестрой закрылись двери. — Убежит же, и недели не пройдет.

***

Деметра никогда не знала, что такое война. Слышала про Грин-де-Вальда, читала военную хронику магглов. Но и представить себе не могла, как она ужасна на самом деле. На фронте было совсем иначе, чем в Лондоне. Пахло кровью. Все время. И потом. Соленым, липким, затхлым. Деметра старалась не пачкаться, но не могла. А раненных несли и несли, порой она забывала дату собственного рождения. — Сколько тебе лет, красавица? — заходится судорожным кашлем солдат. Ранняя седина окрасила некогда рыжие волосы в белый. Ему нет тридцати, но глаза уже старые. Пытаясь отвлечься от боли — пытается заигрывать. Деметра замирает на долю мгновения. Потом дожимает полотенце и пожимает плечами. Они тут все без возраста. Молодые и старые. Мужчины и женщины. — Молли! Помоги! Принесли раненного — ноги раздроблены. Танк переехал по "трупу". Парень смотрит в пустоту, закусывая губу, в уголках глаз кровяные подтеки. Трудно переживать такую боль в сознании. Шоковое состояние скоро пройдет. За месяц на фронте все запоминают одну простую истину. Рядом с Молли Грей больные выживают и поправляются. У многих даже шрамов не остается. "Костерост почти закончился" — почти с ужасом отмечает Деметра. А наложить стазис без палочки она не сможет. Деметра не маггловый хирург, но то, сколько раз она уже накладывала шины и зашивала страшнейшие рваные раны руками — не счесть. — Ты волшебница, — когда они заканчивают вынимать осколки и накладывать швы, говорит ей медсестра-напарница. Больной забылся тревожным сном — остатки Костероста начали действовать... но крики боли от роста костей лучше, чем от их отсутствия. — Я не уверена, что он бы вообще выжил без твоей помощи. У Деметры — нервный тик вперемешку с истеричной усталостью. В короткий промежуток, когда в общей палате все спят или заняты собственной болью, а она пока одна (о, Мерлин, как редко она бывает здесь одна), быстро накладывает на троих больных заклинания. Вулнера санентур она теперь знает лучше, чем собственное имя. *** — Молли, — ее хватают за руку и она от неожиданности вздрагивает. Встречается взглядом с тем самым парнем, которому сращивала кости на днях. — Хотел сказать тебе спасибо. На войне трудно сохранить официальный тон общения. Особенно когда меняешь этому человеку утку и даешь снотворное от кошмаров. — Уже на своих двоих, — она улыбается. Вымученно, но она действительно рада, что от ее трудов есть толк. — Как самочувствие? Она здесь только ради этого. Чтобы люди, создавшие такой чудесный и продвинутый мир, оставались жить. Возвращались домой. Снова могли жить прежней жизнью, а не смотреть каждый день на изуродованное войной лицо. — Я никогда так сильно не ценил свои ноги! Я твой должник! Она отмахивается. Ей-Мерлин, что он может ей дать? Он замечает это снисхождение и хорохорится. Не напыщенно гордо, а так, как возможно хорохорился бы перед девушками до войны. Искренне. По-доброму. Деметра так отвыкла от доброты за время на фронте, что невольно замирает под его взглядом. На фронте даже те, кого она лечит, навсегда получают две вещи: хладнокровную жестокость и отреченную бездушность. Она может вылечить тело. Но редко когда вылеченные могут снова так ярко улыбаться. Сглатывает от подкативших слез. — Молли Грей, не советую меня недооценивать! — смеется парень и прикладывает руку к сердцу. У него курчавые волосы светло-каштановые, но в вечной серости дней яркие, как солнце. Немного вздернутый нос и живые глаза. — Я, Уильям Грейнджер, никогда не забываю тех, кому обязан жизнью! — А сколько пафоса-то, — она закатывает глаза и сгружает ему коробку с медикаментами. — Меня устроит помощь, раз мистер Грейнджер уже в состоянии разбрасываться обещаниями. *** — Давно ты не захаживала, — Молли вынимает из духовки яблочный пирог и ставит его на стол перед внучкой. Гермиона поступила в школу-интернат и уже как 7 лет разочаровывала любимую бабулю своими знаниями. Как бы она ни пыталась привить внучке любовь к физике и биологии, внучка лишь упрямо отмахивалась. "Это лучшая школа на свете!" — мечтательно тянула Гермиона первые годы. Но Молли не могла с ней поговорить ни о математике, ни о литературе, хотя в дошкольные годы поражалась тому, как много может запомнить ее внучка. — Я тоже соскучилась, — Гермиона целует ее в висок. Они не виделись почти два года. У Гермионы — затравленный вид. Худая, лохматая... Молли приглядывается. Несмотря на возраст она сохранила и ясность ума, и твердость рук. У Гермионы взгляд человека прошедшего войну. Ужасный взгляд, который, как Молли надеялась, она больше никогда не увидит. Взгляд человека, пережившего потерю близких. Но больше всего Молли напряглась, когда приобняла внучку. Гермиона замерла. Не вздрогнула. Не отшатнулась. Не выдала себя ни вздохом, ни взглядом. Гермиона мысленно умирала от ее прикосновений. Без видимых причин. Войны не было, но Гермиона ее пережила. На себе. Внезапно все сложилось. То, чего Молли ждала и о чем боялась думать. Школа-интернат не дающая никаких маггловых знаний. Полное отсутствие контакта со внучкой в учебное время. Странно-виноватый вид сына последние 7 лет. Угнетенная невестка. Молли не была в магическом мире с тех самых пор, как трансгрессировала с порога родного дома и, Боже, как же давно это было! Когда родился Джон — Молли была морально готова к тому, что он окажется магом, но, к ее счастью, пронесло. Наверное глупо было совершенно не подумать об этом, когда родилась Гермиона. Молли никому не рассказывала о том, что умеет колдовать. Да и использование магии навсегда теперь было связано с ужасами войны. С одной единственной Авадой, которую она выпустила в человека, хотевшего в упор расстрелять Уильяма. Обливэйт. Палочка, которую она, от греха подальше, сломала после этого пополам. — Бабушка? — Гермиона заметила ее замешательство. Не могла не заметить. — Кто это сделал? — они сели друг напротив друга. — Кто посмел использовать на тебе Круцио?