Historiae Amatoriae Yokohamae

      Тёплый свет бумажных фонарей рождал золотые тени на экранах. Комната пахла благовониями, сладким сакэ и телами, смягчёнными потом.       Бэнико (настоящее имя Ояма Хацуё) сидела напротив него. Её белёсое лицо, очерченное ярким красным ртом и чёрными линиями подведённых глаз, было совершенством маски. Она играла роль, которую обязана была играть: гейша — цветок, которому разрешено завлекать, но не позволено принадлежать.       И всё же её пальцы дрогнули, когда Дазай Осаму поймал её взгляд. Он был не таким, как другие. Не купец, не самурай. В его усмешке было обещание опасности и гибели.       Он потянулся, небрежно коснувшись края её кимоно.       — Ты ведь знаешь, что это недопустимо, — проговорил он, расстёгивая завязку пояса. — Но твои губы уже говорят «да».       Пояс распался, ткань кимоно заскользила по её коже. Белоснежная грудь, стянутая обмоткой, показалась на свет. Его пальцы скользнули к её соску, надавив, вырвав из её горла стеснённый вздох. Стереотипная сдержанность гейши рухнула в этот миг.       — Я… не должна, — прошептала она, прижимаясь, но не отстраняясь.       Дазай разжал поводья приличия. Его ладонь скользнула по её талии вниз — по мягкому изгибу живота, задержалась на лобке и опустилась ещё ниже. Тонкие пальцы легли прямо между её бёдер и ощутили влажное тепло. Она дрогнула, плотно сжав ляжки, но он раздвинул их силой, вложив в движение свою жадность.       — Твоё тело не умеет лгать, Хацуё, — прошептал он ей в ухо её настоящее имя. Его голос, низкий и хриплый, совпадал с медленными движениями пальцев вдоль её влажных складок.       Она застонала, впервые громко, так, как гейша не должна звучать — страстно, грязно, без прикрас. Её красные губы, нарисованные для улыбок, исказились в крике наслаждения.       Он повалил её на татами. Её грудь, обнажённая и тяжело вздымающаяся, изгибалась к нему. Дазай обхватил её бедро, приподнял, и, не медля, вошёл в неё. Его член прорвал последние границы приличия. Хацуё выгнулась, вцепилась ногтями в его плечи, царапая кожу.       Тело встретило тело — влажное, горячее, плотное. Его толчки были сильными, рваными, и каждый из них отзывался во всём её существе. Она впервые была не "аристократическим цветком для любования", а женщиной, которая дрожала, сжимала его внутри себя, стонала и шептала его имя.       — Осаму... ещё… — выдохнула она, сама умоляя о том, что должно было быть под запретом навеки.       Дазай накрыл её губы поцелуем, грубым и незаконным для её ремесла. Язык проник глубоко, смешался с её дыханием. Его рука снова легла ей на грудь, сжала соски, пока он не почувствовал, как её тело напрягается и срывается в дрожи.       Она закричала — не как гейша, а как женщина, вкусившая запретное.       Когда всё стихло, они лежали среди беспорядка шёлка, и она знала: её жизнь уже изменилась. Она совершила то, чего не прощает ни дом гейши, ни общество. Но иного пути у неё не было — потому что Дазай Осаму забрал её тело так же, как забрал душу.

***

      Они стояли на обрыве, где горы растворялись в облаках, а внизу шумела река, превращаясь в белую кипящую пену. Ночь была слишком тиха — словно сама природа затаила дыхание, ожидая развязки. Хацуё прижималась к его груди. Кимоно разметалось ветром, открывая бледную ногу до бедра. Её сердце билось так часто, что Дазай чувствовал его сквозь свой торс.       — Осаму, — её голос дрожал. — Я боюсь. Но я боюсь только жить без тебя.       Он провёл рукой по её талии, другой ладонью сжал её шею, ощущая пульс. Его губы впились в её: поцелуй был отчаянный, с примесью крови, потому что она сильно укусила его губу — хотела запомнить вкус.       Он склонился к её уху.       — Смерть будет нашей свадьбой, Хацуё. Прыжок — обет, который не разрушит ни один человек.       Она кивнула. Её глаза блестели, в них отражалась луна. Гейша, которая не должна была ни любить, ни принадлежать… именно в этот момент стала самой настоящей женщиной.       Они переплели руки. Её грудь прижималась к нему, дыхание сбивалось. Дазай чувствовал, как её бёдра дрожат, как её всё тело ждёт — не оргазма, а конца.       — Вместе, — прошептала она.       Они шагнули. Воздух разрезал их крики, кимоно развевалось, волосы бились по лицу. Мгновение длилось вечность. Два тела, как единое, падали в ночной поток.       Удар. Лёд реки обрушился на них. Его тело, обожжённое холодом, всплыло, кашляя.       Он задыхался, захлёбывался, но жил.       Она — нет.       Хацуё осталась под водой. Луна блестела на её кимоно, и оно распустилось, словно цветок сакуры, разметав алую ленту крови.       Дазай протянул руку, но было поздно. Её глаза уже закрылись, губы больше не звали его имени. Она ушла вниз, в глубину, туда, где его руки не могли дотянуться.       Он выбрался на берег, срывая голос в хриплом смехе, полный безумия.       — Даже смерть отвернулась от меня… снова… — его плечи дрожали, он заливался истерическим хохотом на фоне шума реки.       Ветер унёс лепестки. На обрывке её пояса, оставшемся в его пальцах, блестели капли воды и крови.       В ту ночь он понял: она исполнила клятву быть с ним до конца. А он же обречён быть вечным свидетелем её смерти.