Historiae Amatoriae Yokohamae

Париж, 1870-е годы

      В одной из таверн, спрятанной в лабиринте переулков, Поль Верлен сидел за угловым столом, небрежно вертя в пальцах бокал с вином, которое не могло утолить его жажду. Его золотые волосы, слегка растрепанные, сияли в тусклом свете, а глаза, холодные и пронзительные, скользили по толпе, выискивая что-то или кого-то.       Рядом, у окна, стоял Артур Рембо. Его тёмные волосы падали на лоб, а янтарные глаза смотрели на улицу, где дождь стекал по мостовой, смывая грязь, но не его тоску. Артур был новообращенным вампиром, всё ещё цепляющимся за обрывки своей человечности. Он ненавидел эту жизнь, но не мог уйти от Поля, того, кто подарил ему вечность и проклял одновременно.       — Ты опять грустишь, мой дорогой. Неужели Париж так утомляет тебя?       Артур медленно повернулся, его лицо было бледнее обычного, а в глазах мелькнула смесь боли и усталости.       — Это не Париж, Поль. Это ты. Ты дал мне эту жизнь, но не сказал, что она будет такой… бессмысленной.       Поль рассмеялся, и его смех разнесся по таверне, привлекая взгляды пьяных завсегдатаев.       — Бессмысленной? О, Артур, ты просто не умеешь наслаждаться. Позволь мне научить тебя.       Их разговор прервался, когда дверь таверны скрипнула, впуская холодный ветер и маленькую фигурку. Девочка, на вид не старше десяти лет, вошла с осторожностью, но в её движениях была странная уверенность, не свойственная ребёнку. Её золотые локоны, мокрые от дождя, прилипли к бледному лицу, а большие глаза, цвета спелого ореха, сверкали любопытством и чем-то ещё — чем-то, что заставило Поля замереть.       — Кто она? — шепотом спросил Артур, его голос дрогнул. Он смотрел на девочку, словно видел в ней отражение своей утраченной невинности.       Поль не ответил сразу. Его взгляд, хищный и завороженный, следил за каждым движением девочки, пока она пробиралась к стойке, игнорируя взгляды пьяниц.       — Она… особенная, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала смесь восхищения и голода.       Девочка, которую звали Матильда, была сиротой, одной из тех, кого Париж перемалывал безжалостно. Но в ней было что-то, что выделяло её среди других — искра, огонь, который горел даже в её хрупком теле. Она искала кого-то, может, старшего брата, может, пропавшую подругу, но вместо этого наткнулась на двух вампиров, чьи глаза следили за ней, как за добычей.       Поль поднялся, его движения были плавными, почти кошачьими. Он приблизился к Матильде, и таверна, казалось, затихла, словно почувствовав его намерения.       — Заблудилась, малышка? — его голос был сладким, как мёд, но с острым привкусом опасности.       Матильда подняла на него взгляд, и в её глазах не было страха.       — Я не малышка, — ответила она. — И я не заблудилась.       Артур, всё ещё стоя у окна, почувствовал, как его сердце или то, что от него осталось сжалось. В этой девочке он видел себя: потерянного, но не сломленного. Он хотел защитить её, увести от Поля, от этой тьмы, в которую тот втягивал всех, кто оказывался рядом. Но он знал, что Поль уже решил.       — Как тебя зовут? — спросил Поль, присев перед Матильдой так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       — Матильда, — ответила она, гордо вскинув подбородок. — А ты кто?       Поль улыбнулся, и его клыки блеснули в тусклом свете.       — Я тот, кто может дать тебе все, чего ты захочешь.       Артур сжал кулаки, но промолчал. Он знал, что Поль не остановится. И в ту ночь, под дождливым небом Парижа, судьба Матильды была решена.       Через несколько дней, в саду, где розы источали тяжелый аромат, Поль сделал свой выбор. Матильда, ослабевшая от голода и холода, лежала на траве, её дыхание было слабым. Она не сопротивлялась, когда Поль наклонился к ней, его губы коснулись её шеи. Артур стоял в стороне, его лицо было искажено болью, но он не остановил Поля.       — Ты хочешь жить вечно, Матильда? — шептал Поль, его голос был как песня, убаюкивающая и смертельная. — Быть сильной, никогда не бояться?       Матильда, едва живая, кивнула. Она не понимала, что выбирает. Когда кровь покинула её тело, а Поль подарил ей свою, она переродилась. Её глаза открылись, теперь горящие неестественным светом, а тело осталось таким же хрупким и детским, навсегда застывшим в возрасте десяти лет. Но её разум… он изменился.       Шли десятилетия, Матильда приобрела мудрость и благородное поведение, став превосходным пианистом и художником. В отличие от Артура, она быстро приняла свою новую роль и без жалости и колебаний убивала своих жертв, получая от этого удовольствие. И в сердце Матильды зародилось нечто сложное: любовь к Полю, тому, кто дал ей эту жизнь, и ненависть к нему же, за то, что он обращался с ней, как с ребёнком, не видя в ней женщину, которой она становилась внутри.       Девочка стояла перед большим зеркалом в гостиной, освещенной лишь луной, пробивающейся сквозь щели в шторах. Она смотрела на своё отражение — вечную девочку, — и в её глазах закипала ярость.       — Почему? — прошептала она, сжимая кулаки. — Почему я не могу измениться?       Поль, развалившийся в кресле с бокалом вина в руке, поднял взгляд. Его золотые волосы сияли в полумраке, а улыбка была, как всегда, насмешливой.       — О чём ты, моя маленькая? — спросил он лениво, не отрываясь от книги. — Ты прекрасна такой, какая есть.       Артур, сидевший у камина, отложил перо и посмотрел на Матильду с тревогой. Он видел, как она страдает, и это эхом отзывалось в его собственной душе. Матильда повернулась к Полю и глаза её наполнились слезами.       — Прекрасна? Как кукла! Я не могу расти, не могу любить так, как хочу. Я вижу их! Тех женщин на улицах, с их изгибами, с их красотой, которая манит и пленит. Они взрослые, они свободны. А я… я навсегда заперта в этом теле!       Её голос сорвался в крик, и она бросилась к зеркалу, схватив ножницы с туалетного столика. С яростным всхлипом она отрезала прядь своих локонов, наблюдая, как они падают на пол. Но через минуту, на глазах у изумленных Поля и Артура, волосы отросли вновь — такие же длинные, такие же блестящие.       — Нет! — закричала Матильда, швыряя ножницы в стену. Она упала на колени, слёзы, редкие для вампира, текли по её щекам. — Я ненавижу это! Ненавижу тебя, Поль! Ты сделал меня такой. Ты манипулируешь мной, как игрушкой, а я… я люблю тебя, но ты видишь во мне только ребёнка!       Поль встал, его лицо омрачилось. Он подошел к ней, пытаясь обнять, но Матильда оттолкнула его.       — Не трогай меня! Ты дал мне вечность, но отнял всё остальное. Я завидую им, тем женщинам. Их красота — это сила, а моя… моя — это проклятие!       Артур приблизился к ней, его голос был мягким.       — Матильда, мы не хотели…       Но она не слушала. Истерика накрыла её волной, и она убежала в ночь, оставив Поля и Артура в тишине особняка.       Прошли дни. Матильда вернулась, но в её глазах затаилась месть. Она винила Поля за свою судьбу, за то, что он обратил её, не думая о последствиях, за его манипуляции, за то, что он не видел в ней равную.       Ненависть смешалась с любовью, создав яд в её сердце. Она решила: Поль должен умереть.       Однажды ночью, когда луна скрылась за тучами, Матильда подготовила свой план. Она охотилась в тёмных переулках, выбирая жертвами мальчиков наркоманов. Их кровь, мёртвая и холодная, была ядом для вампиров. Она принесла тела в особняк, спрятав их в подвале, и подсунула Полю под видом свежей добычи.       Поль, ничего не подозревая, напился. Яд проник в его вены, ослабляя тело, заставляя его корчиться в агонии. Матильда стояла рядом, её детское лицо было бесстрастным.       — Это за мою жизнь, — прошептала она.— За то, что ты сделал меня монстром.       Когда Поль ослаб, она взяла нож и перерезала ему горло. Кровь хлестнула, и он упал, его глаза потухли. Артур, вернувшийся в тот момент, замер в ужасе.       — Что ты наделала? — прошептал он, но в его голосе не было осуждения — только боль. Он понимал её.       Вместе они вынесли тело Поля в болото за городом, бросив его в трясину, где вода поглотила его с чавканьем. Матильда смотрела, как тело уходит под воду, и почувствовала облегчение, смешанное с пустотой.       Но ночь не закончилась. Через несколько часов, когда Матильда и Артур вернулись в особняк, дверь распахнулась. Поль стоял на пороге, изможденный, покрытый грязью и слизью, его раны едва затянулись. Он напился крови рептилий из болота. Живой, хоть и мерзкой. И это вернуло ему силы. Его глаза горели яростью.       — Вы думали, что можете избавиться от меня? — прорычал он, шатаясь. — Я — вечен!       Матильда закричала, но Артур схватил её за руку. Они не могли позволить ему выжить. В панике они подожгли особняк — факелами, пропитанными маслом, — и заперли Поля внутри. Пламя взревело, пожирая дерево и бархат, а Поль кричал в агонии. Матильда и Артур отступили в ночь, глядя, как их дом превращается в пепел.       — Теперь он мёртв, — сказал Артур, обнимая Матильду. Но в её сердце всё ещё жила тень — тень любви и ненависти, которая не угасла с огнём.       Месяцы растянулись в годы: холодные, пустые ночи, когда Матильда и Артур скитались по Парижу, прячась в заброшенных чердаках и подвалах, избегая дневного света и человеческих глаз. Они охотились осторожно, питаясь кровью бродяг и преступников, но в их существовании не было ни цели, ни радости. Другие вампиры казались мифом: шепотом в темноте, слухами от умирающих жертв, но никогда — реальностью. Матильда всё чаще задавалас вопросами о их природе, о происхождении проклятия, но Артур, погруженный в свою меланхолию, отвечал уклончиво.       Всё изменилось одной дождливой ночью, когда стук в дверь их убежища нарушил тишину. За порогом стоял мужчина в тёмном плаще, его лицо было бледным и утончённым, а глаза были фиалковыми.       — Мори Огай, — представился он, его голос был гладким, как шёлк. — Я слышал о вас. Двое странников, потерявших своего… создателя.       Матильда напряглась, но Артур, почувствовав в нём родственную тьму, впустил его.       — Мне более четырехсот лет, — сказал он спокойно, отвечая на невысказанный вопрос Артура. — Я, пожалуй, самый старый из ныне живущих вампиров. Я видел падение империй, рождение новых миров. И я руковожу теми, кто, как и вы, блуждает в ночи.       Артур наклонился вперед, его глаза загорелись интересом. Вопросы, копившиеся годами, хлынули потоком:       — Откуда мы? Кто нас создал первыми? Есть ли способ… закончить это? Или мы обречены вечно страдать?       Мори улыбнулся, его губы изогнулись в загадочной усмешке.       — Вопросы философа. Мы — дети тьмы, месье Рембо. Наше происхождение теряется в веках, в древних ритуалах и забытых богах. Но страдания… они часть нас. Мы не можем их избежать, но можем направить. Присоединяйтесь ко мне, и увидите.       Мори ввел их в свой мир — группу вампиров, скрывающуюся в старом театре на окраине Парижа. Там, под маской искусства, они устраивали представления: актёры на сцене изображали ужасы, но убийства были настоящими. Жертвы — смертные, заманиваемые обещанием зрелища, — умирали под аплодисменты ничего не подозревающей публики.       Вампиры питались их страхом и кровью, а Мори дирижировал всем, как маэстро. Матильда наблюдала за этим. Театр давал ей ощущение принадлежности, но она видела, как Артур всё больше погружается в разговоры с Мори, задавая бесконечные вопросы о природе их существования. Она чувствовала: он отдаляется, ищет ответы, которые могут увести его от неё. Страх одиночества сжимал её сердце — она, вечная девочка, не хотела оставаться одна с своей неутолимой тоской.       Однажды ночью, блуждая по улицам, Матильда наткнулась на мальчика по имени Чуя. Ему было около десяти лет, как и ей внешне, но в его рыжих волосах и дерзком взгляде она увидела эхо Поля — ту же дикую красоту, ту же искру. Чуя был уличным воришкой, сиротой, как она когда-то. В её разуме вспыхнула идея: если она не может измениться, то, возможно, может создать кого-то, кто заполнит пустоту.       Вернувшись в театр, она нашла Артура в одиночестве, уставившегося в пустоту. Матильда бросилась к нему, обнимая его ноги, её маленькое тело сотрясалось от рыданий.       — Отец… Артур, пожалуйста, — всхлипывала она, называя его так впервые, чтобы подчеркнуть их связь. — Ты уходишь от меня. Я чувствую это. Мори… он забирает тебя своими ответами. Но я тоже хочу любить и быть любимой! Я не могу расти, не могу иметь то, что имеют другие. Пожалуйста, преврати Чую в вампира. Он похож на Поля… он может быть моим. Мы будем вместе, как семья.       Артур замер, его лицо исказилось болью. Он видел в её глазах отчаяние — ту же внутреннюю бурю, что разрывала её после смерти Поля. Любовь, зависть, ненависть к своей судьбе — все смешалось в её мольбе. Он не хотел повторять ошибку, создавать ещё одного проклятого, но её слезы, её объятия сломили его.       — Матильда… это не принесет счастья, — прошептал он, но она лишь крепче прижалась, плача:       — Пожалуйста, отец. Для меня. Я не вынесу одиночества.       С неохотой Артур согласился. Той же ночью они нашли Чую в переулке. Артур, с тяжелым сердцем, обратил его — кровь мальчика ушла, а вампирская сущность вошла. Чуя проснулся с глазами, горящими новым светом, его сходство с Полем стало еще разительнее. Матильда смотрела на него с нежностью, которую не могла выразить полностью из-за своего детского тела, но в её сердце это было любовью: чистой, отчаянной, заполняющей пустоту, оставшуюся после Поля. Чуя, новообращенный, отвечал ей тем же. Его глаза светились, когда он брал её за руку, и они танцевали в тёмных залах театра Мори, забывая о мире.       Но тени прошлого не дремали. Приближенные Мори — группа древних вампиров, верных ему, как псы хозяину, начали шептаться. Слухи о смерти Поля Верлена дошли до них. Они заподозрили Артура и Матильду в предательстве, в убийстве одного из своих. Мори, с его загадочной улыбкой, не вмешивался открыто, но его молчание было красноречивее слов.       Однажды ночью, когда луна скрылась за тучами, они напали. Вампиры ворвались в их укрытие: быстрые, как ветер, с цепями и кинжалами, пропитанными ядом. Артур сражался, его движения были полны отчаяния, но численное превосходство сломило его. Матильду и Чую схватили, связав серебряными путами, что жгли кожу. Артура замуровали в гроб, вделанный в стену подвала — живую тюрьму, где он мог слышать, но не действовать.       — Нет! — кричала Матильда, вырываясь, её глаза полны ужаса. — Отец! Отец!       Молодую пару бросили в «солнечную яму», глубокий колодец в саду театра, открытый небу. Когда первые лучи солнца пробились сквозь тьму, Матильда и Чуя прижались друг к другу. Боль была невыносимой: кожа шипела, плоть таяла, как воск. Чуя шептал ей слова любви, его голос слабел, а Матильда плакала, чувствуя, как её мечта о счастье сгорает вместе с ними.       — Я хотела бы… быть высокой, с локонами до пояса, в платье, что шуршит, как шелк. Я бы танцевала с тобой под луной, не прячась. Ты бы смотрел на меня, как на женщину, а не на девочку. Мы бы путешествовали: Рим, Венеция, Луизиана… Я бы держала твою руку, и никто бы не думал, что мы дети, играющие в любовь. Но теперь… Чуя, оно жжет. Солнце… оно здесь. Держи меня.       Чуя обнял её, его тело дрожало, но он притянул её ближе, игнорируя агонию. Его рыжие волосы смешались с её золотыми локонами, и он прошептал, его голос был полон нежности:       — Я держу. Я здесь. Матильда, если есть что-то после… мы найдем друг друга. Я обещаю. Ты — моя вечность. Я люблю тебя.       Матильда прижалась к нему, её маленькое тело сотрясалось от рыданий и боли.       — И я… люблю тебя, Чуя. Навсегда…       Солнце поднялось выше, и их крики слились в один. Артур, в своем гробу, слышал их крики, раздирающие, эхом отдающиеся в его душе, но был беспомощен.       Спасение пришло от Мори. Когда солнце скрылось, он открыл гроб Артура, его лицо было бесстрастным, как маска.       — Они мертвы, — сказал он тихо. — Мои приближенные… они действовали без моего приказа. Но теперь ты свободен.       Артур, ослепленный горем и яростью, не поверил. Месть настигла труппу той же ночью. Пока вампиры спали в своих гробах, Артур облил их маслом: густым, тяжелым, пропитывающим дерево. Затем поднес факел. Пламя взревело, пожирая гробы, крики эхом разносились по театру. Тех, кто проснулся и вырвался, он встретил косой — старым, ржавым орудием, найденным в подвале. Он рубил их без пощады, тела падали, рассеченные.       Когда все кончилось, Артур стоял перед Мори, его голос был ледяным.       — Это ты сдал Матильду, — обвинил он. — Ты знал о подозрениях, но не остановил их. Ты хотел избавиться от нас, от нашей… семьи.       — Возможно, — ответил он. — Но теперь ты один, как и я.       Артур отвернулся, оставив Мори в руинах театра, в одиночестве, которое было его вечным спутником. Он уехал из Парижа в Америку. Там, в шумных городах и тихих аллеях, он жил до наших дней: с 1870-х до сентября 2025 года, питаясь по ночам кровью людей, скитаясь в тени, с сердцем, полным воспоминаний о Матильде, Чуе и потерянной любви. Вечность стала его тюрьмой, где каждый глоток крови напоминал о цене, которую он заплатил.       Однажды, в заброшенном складе на окраине города, среди ржавых балок и вони крысиных гнезд, он почувствовал что-то знакомое. Присутствие, от которого его мёртвое сердце дрогнуло. В углу, скорчившись над мёртвой крысой, сидел Поль Верлен. Его золотистые волосы, некогда сияющие, были спутаны и тусклы, одежда — лохмотья, пропитанные грязью. Его глаза, когда-то полные дерзости, теперь были пустыми, но все еще узнаваемыми. Он выжил, питаясь кровью крысами, как Артур когда-то в Париже.       — Поль… — прошептал Артур, его голос дрожал от смеси боли и неверия.       Поль поднял голову, его губы, испачканные кровью, искривились в слабой улыбке.       — Артур… ты выглядишь современно. Эта одежда, эта стрижка. Ты вписался в этот адский мир, да? А я… посмотри на меня. Жалкий отброс, жрущий крыс в помойке.       Артур шагнул ближе, его сердце разрывалось.       — Ты выжил… Как? Мы сожгли тебя… особняк, всё. Я думал, ты мёртв.       Поль рассмеялся.       — Сожгли? О, да, вы постарались, ты и твоя маленькая Матильда. Я корчился в огне, кожа слезала клочьями, но моя кровь… она сильнее, чем вы думали. Я выкарабкался, напившись из болота — змеи, лягушки, всякая мерзость. А потом… этот мир. Париж был простым. А здесь? Эти машины ревет, как звери, огни слепят, люди в своих… телефонах, как зомби. Я не могу привыкнуть, Артур. Я пробовал: скитался по городам, но всё слишком быстро, слишком громко. Я прячусь здесь, жру крыс, потому что не могу выйти. Почему ты не сдох, а я… сломался?       Артур опустился на колени рядом с ним, его руки дрожали.       — Почему ты не нашел меня? Я был здесь все эти годы. Жил… если это можно назвать жизнью. Питался по ночам, скрывался. Но ты… ты мог бы…       Поль фыркнул, отбрасывая крысу в сторону. Его глаза вспыхнули яростью.       — Найти тебя?! После того, как ты предал меня?! Эта дрянь подсунула мне яд, перерезала горло! Потом вы бросили меня в болото, а потом сожгли! Я ненавидел тебя, Артур. Ненавидел за то, что ты выбрал её, за твои вечные сомнения, за твою «мораль». Ты всегда был слабым, цеплялся за человечность, как за соломинку. А я дал тебе вечность! Но… — его голос смягчился, глаза потухли. — Но я скучал. По твоему взгляду, по твоим стихам, по тем ночам, когда мы были королями Парижа. Без тебя эта вечность — пустая клетка.       Артур сжал кулаки, воспоминания нахлынули: таверна, где они встретили Матильду, её истерики, её любовь и ненависть.       — Матильда… ты знал, что она любила тебя, Поль. Не как дочь любит отца, для неё отцом был я. Я защищал её, учил, утешал, когда она плакала по ночам. Она звала меня «отцом» в моменты слабости, обнимала, как дочь, ищущая утешения. Но тебя… тебя она любила как женщина. В её глазах ты был не создателем, а возлюбленным. Она завидовала взрослым женщинам на улицах, мечтала о теле, которое могло бы соблазнить тебя, чтобы ты увидел в ней равную. Её истерики… Она ненавидела, что ты называл её «маленькой принцессой», но в глубине души жаждала твоего взгляда, твоего прикосновения. Она убила тебя из мести, но до последнего шептала твоё имя в темноте.       Поль закрыл глаза, его тело сотряслось.       — Я знал, — прошептал он, его голос был полон боли. — Я видел это в её глазах. Но я не мог… Я не знал, как ответить. Она была ребенком внешне, Артур, но внутри… она была больше, чем мы оба. Я думал, называя её «принцессой», я защищаю её, даю ей любовь, которую она хотела. Но я сломал её. Я дал ей вечность, думая, что это подарок, но для неё это была клетка. Что с ней случилось после? Она… нашла покой?       Артур опустил голову, воспоминания жгли.       — После твоей «смерти» она стала ещё несчастнее. Она читала книги, впитывала мир, но её тело оставалось тюрьмой. Она завидовала женщинам — их красоте, их способности любить по-настоящему. Она говорила мне: «Отец, я хочу быть как они, чтобы кто-то смотрел на меня, как Поль смотрел на тебя». Я был для неё опорой, но её сердце принадлежало тебе. Она пыталась забыть, но не могла. И тогда… она нашла мальчика. Его звали Чуя.       Поль вскинул голову, его глаза сузились.       — Чуя? Кто это?       Артур вздохнул, его голос стал тяжелее.       — Мальчик с улиц Парижа. Сирота, как Матильда когда-то. Рыжие волосы, голубые глаза, дерзкий, как ты в лучшие дни. Она увидела в нём твоё отражение, не точную копию, но эхо твоей дикой энергии. Она умоляла меня обратить его, называла меня отцом, плакала, обнимая меня, говорила, что хочет любить и быть любимой. Я не хотел, Поль. Я знал, что это проклятие, но её слезы… я не мог отказать. Я обратил Чую, и он стал её спутником. Они были близки: танцевали в театре Мори, делили ночи, шептались о звёздах. Она любила его, но я видел, что в глубине души она искала в нём тебя. Чуя дал ей надежду, но не исцеление.       Поль стиснул зубы, его пальцы впились в грязный пол.       — И что с ними стало?       Артур закрыл глаза, его голос стал почти шепотом.       — Они умерли вместе. Труппа Мори заподозрила нас в твоем убийстве. Они схватили нас, замуровали меня в гробу, а Матильду и Чую бросили в солнечную яму. Я слышал их крики, Поль. Они держались за руки, пока солнце не сожгло их. Матильда… она кричала о любви, о Чуе, но я знал — часть её сердца всё ещё принадлежала тебе. Их пепел смешался в той яме, и я ничего не мог сделать.       Поль замер, его лицо исказилось от боли.       — Артур, почему мы всё разрушили? Мы могли быть семьей — ты, я, Матильда. Но вместо этого… я потерял вас обоих.       Артур кивнул, его голос стал тише.       — Мы разрушили, потому что не понимали. Ты был её солнцем, а я — луной, освещающей тени. Но теперь… слишком поздно.       Они говорили часами, в темноте склада, среди скрипа половиц и шороха крыс. Поль делился своими скитаниями, о том, как он избегал солнца и людей, цепляясь за воспоминания о 19 веке. Артур рассказывал о своей жизни в Америке — о ночах охоты, о том, как он наблюдал за изменениями мира, но оставался одиноким. В какой-то момент напряжение сломалось: Артур не выдержал, наклонился и поцеловал Поля. Нежно, но с отчаянием, как прощание с прошлым. Их губы встретились, и на мгновение время вернулось назад, к тем ночам в Париже, когда они были неразделимы, полны страсти и крови.       — Прости меня, — прошептал Артур, отстраняясь.       Поль лишь кивнул, его глаза были пусты, но в них мелькнула тень былой нежности.       — Иди, Артур. Этот мир — твой. А я… останусь в тенях. Может, однажды…       Артур встал, его сердце разрывалось, но он ушел, оставив Поля в его жалком убежище, не в силах вытащить его из прошлого. Ночь поглотила его, а воспоминания о поцелуе жгли, как вечный огонь.