Там, где трупы

Когда Цзян Чэн встречает Вэнь Цюнлиня лицом к лицу в лагере ополченцев в первый раз, от вида грязных одежд с красными солнцами у него внутри поднимается волна гнева. Удержать этот пожар может только легкая рука А-Ли на плече — сестра нежно уводит Цзян Чэна прочь. Вэнь же их, кажется, вовсе не замечает — с отсутствующим выражением лица смотрит в миску с вареным серым рисом, но не ест. Цзян Чэн знает, что если он будет так дальше сидеть, то еду отберут: порции пайка крошечные, а вокруг много сильных отчаянных заклинателей — и они все голодны. Так же Цзян Чэн знает, что Вэня шпыняют, и это тоже наполняет его горьковатым чувством удовольствия. Знает он и почему Вэнь Цюнлинь тут оказался. Примерно с месяц назад его притащил Вэй Ин. Его и Вэнь Цин, вот только от знаменитой целительницы остался лишь холодный труп. Цзян Чэна тогда не было в лагере, но сплетни дошли до него позже: мелкий Вэнь, с ног до головы перемазанный кровью сестры и своей, ползал перед Вэй Усянем на коленях и кричал пол-шичэня, умоляя спасти Вэнь Цин. “Спасать нечего”, — повторяют теперь за Вэй Ином заклинатели и ухмыляются. Им эта история явно нравится. Цзян Чэн не против. Ему всё равно. Позже Цюнлиня заперли под замок. Отчитались об этом Цзян Чэну, потому что Цюнлинь считался военнопленным. Он бы так и оставил: Вэнь не сопротивлялся, не пытался бежать. А то, что Цзян Чэн почему-то не нашел смелости посмотреть ему в глаза, было всего лишь неважной деталью. Вэй Ин ворвался к нему на следующее утро — взмыленный, усталый и бесконечно злой. Просил отпустить Цюнлиня и оставить его в лагере, помочь. Цзян Чэн сначала хотел проигнорировать эту придурь — ему было не до этого, у них война, а какой-то почти случайный Вэнь пусть подыхает или нет, без разницы. Но Вэй Ин посмотрел на него так странно, что у Цзян Чэна по хребту пробежали мурашки. — А-Чэн, — тихо сказал он, — У него сестра умерла. Они же помогали нам тогда. “И что с того?”, — хотелось крикнуть Цзян Чэну, потому что та помощь ему была как бельмо на глазу. Все те воспоминания были как бельмо. Спросить, что именно случилось с Вэнь Цин, Цзян Чэн у брата тоже почему-то не посмел. — Делай, что хочешь, — сухо бросил он и ушел прочь. Иметь дело с Вэй Ином становилось всё труднее — он будто не понимал, насколько губительно их положение, как страшна война, и заботился о вещах, которые этой заботы вовсе были недостойны. Позже, вечером, пьяный вусмерть Вэй Ин плакал на его плече и по кругу рассказывал, что Вэнь Цин уже была метра, когда он встретил Цюнлиня. Фиолетовая ткань на плече Цзян Чэн стала на несколько тонов темнее — так отчаянно плакал Усянь, виня себя в неумении воскрешать. Цзян Чэн с трудом выдержал этот вечер, но ситуацию с Вэнем отпустил — пусть хоть на кухне трудится, хоть в лазарете, неважно — вреда, как и толка, от сломанного человека никакого не будет. Толк, правда, всё-таки был, но небольшой: заклинателям нравится издеваться над Вэнем. Цзян Чэн понимает — когда он видит, как кто-то отвешивает Вэню сочный подзатыльник, сам ощущает странное удовлетворение. Война и насилие искажают людей, и Цзян Чэн искажается сам, потому что находится в центре происходящего. Дела до судьбы Цюнлиня ему всё еще нет. Вэй Ин, слава предкам и всем богам, тоже слишком занят. Второй раз лицом к лицу Цзян Чэн сталкивается с Вэнь Цюнлинем в лазарете. Цзян Чэн тащит туда тяжело раненого. Кровь заливает одежды, но Цзян Чэн упрямо зовет хоть кого-нибудь, потому что уверен, что этого человека можно спасти. Он не помнит имени этого командира — люди слишком часто меняются, слишком часто умирают, но и бросить еще живого тоже нельзя. Вокруг стоит гул, слышатся крики — вся какофония, что сопровождает войну. На их лагерь напали на рассвете, но дела не так уж плохи: шансы отбиться еще есть. Цюнлиня Цзян Чэн узнает только со второй попытки, потому что белый цвет на одежде превратился в почти что серый, а волосы, которые Вэнь раньше собирал в высокий хвост, теперь по-простецки распущены. Вэнь такой худой, что похож на ребенка, но он твердой рукой забирает у Цзян Чэна раненого, сам пережимает страшную рану в бедре, одной рукой вливает ци, а другой накладывает жгуты. Движения у него быстрые и уверенные – таких не ожидаешь от настолько тщедушного человека. — Господин, — негромко, но четко произносит Цюнлинь, не поднимая взгляда, явно не понимая, с кем разговаривает, — Зовите лекаря, он в соседней палатке. Я буду поддерживать его, пока смогу. Он говорит, и у него на губах трескаются запекшиеся корки. Цзян Чэн прикусывает губу, мысленно отвешивая себе оплеуху — ему некогда наслаждаться страданиями Вэня. Когда же Цзян Чэн приводит лекаря, тот, только прикоснувшись к меридианам раненого, качает головой. — Простите, господин Цзян. Уже мертв. “Убейте меня”, — думает Цзян Чэн, будто это может решить проблему как-то. Не потому что хочет на самом деле умереть, а просто сил больше уже нет. Из него рвётся крик, но усилием воли он привычно его давит. Целители ведь не виноваты, что на войне умирают. Цзян Чэн кивает вежливо, потому что знает, что, наверное, он принес уже почти что мертвого. Просто ему так хотелось верить, что этого человека еще можно спасти. Так, вашу мать, хотелось. Цюнлинь же будто не слышит и не видит их — продолжает держать труп за руку и вливает туда ци. Взгляд у него пустой. — Ты тратишь ци на мертвое тело, прекрати, — раздраженно бросает ему лекарь. Вэнь не шевелится — только дышит поверхностно. Его силы явно на исходе, но он все продолжает делиться энергией. Цзян Чэн сам не понимает, почему смотрит и почему не ушел до сих пор — просто взгляда оторвать не может, слишком уж это жутко. Так ведь и умереть можно. Лекарь поднимается и с явным удовольствием отвешивает Цюнлиню смачный пинок, а потом зло бросает: — Одни проблемы с тобой, вэньское отродье. — Простите, — шепчет Цюнлинь, пытаясь подняться. Его трясет. Цзян Чэн уходит прочь из шатра, и что-то тяжелое ворочается у него внутри. Он знает, что так нельзя, но и остановить кого-то из своих не посмеет, даже если они продолжат издеваться, захотят забить Вэнь Цюнлиня насмерть или удовлетворят об него свои мужские желания. Это всё ещё война. На войне случается всякое. Лагерь они в итоге отбивают — и это первая значительная их победа. Первая радость. Хоть какая-то. Третий раз Цзян Чэн смотрит в измученное лицо Вэня, когда тот приходит в его шатер на рассвете. — Господин Цзян, — только и успевает сказать Вэнь прежде, чем Цзян Чэн сам бросается к нему и бьет в лицо. Это что-то вроде рефлекса, потому что Цзян Чэн не успевает даже подумать. Тело, натренированное сражениями, движется само по себе. Правда, бить сломанного Вэнь Цюнлиня ничуть не слаще, чем соломенную куклу — он вообще не сопротивляется, только покорно принимает удары и глотает кровь, даже не пытаясь закрыться руками. Цзян Чэн выдыхается — он устал, он голоден, он хочет спать, потому что бодрствует уже три ночи кряду. Цюнлинь же, почувствов, что удары слабеют, ловит его кулак и гнусаво говорит: — Дайте мне сказать. Потом можете хоть убить. Цзян Чэн видит — у Вэня короткие, обкусанные ногти, худые бледные пальцы, а хватка твердая, но явно из последних сил. Он отстраняется, поднимается с земли. — Говори. Их потасовка почти по-детски безобидна: Цзян Чэн даже не вытащил Саньду, не воспользовался Цзыдянем. У Цюнлиня разбито лицо, и — Цзян Чэн понимает это только сейчас — он абсолютно безоружен. Убить его — вопрос мгновения. Нелепый, Вэнь откашливается, грязным рукавом вытирает лицо. Эта омерзительная картинка могла бы обрадовать Цзян Чэн некоторое время назад, но теперь он ничего не чувствует. Просто — ничего. — Хотите устроить резню в лагере Цишань Вэнь? — говорит Цюнлинь, пока капля крови из его ноздри скользит вниз по губам и подбородку, — Я знаю, как. Первая реакция Цзян Чэн — отвесить ему пинка, потому что ну что такого может знать Вэнь-целитель, чего не знали бы лучшие стратеги Юньмэн Цзян? Но он кивает, мол, говори дальше. Может быть, он просто хочет утвердить свое право убить Вэнь Цюнлиня. А может быть, хочет верить. Вэнь обрисовывает свой план: подбросить в огромные костры, который адепты Цишань Вэнь по наказу главы поддерживают в каждом лагере, ядовитую древесину. Дождаться, когда дым отравит всех в лагере, ворваться туда и перебить всех. — Они станут безобиднее котят. Это будет быстро. Достаточно нас двоих. — Стоп-стоп-стоп, — останавливает его Цзян Чэн, — Ты умник, конечно, но как ты попадешь внутрь лагеря? Охрана для тебя что, шутка какая-то? — Я сниму дозорных. На исходе часа быка. — Ты даже в мишень на соревнованиях попасть не смог, — скептически говорит Цзян Чэн. Самое страшное заключается в том, что он начинает раздумывать над этим планом. Устроить победоносную резню, хоть и в маленьком лагере — это было бы полезно. Очень здорово. Удобно. — Всё изменилось, — тихо говорит Цюнлинь. — Что изменилось? — Всё. Они убили мою сестру. Вэнь смотрит на него прямо, и взгляд этот пробирает до самого нутра, до самых костей. У Цзян Чэна перехватывает дыхание, потому что он понимает. Впервые — понимает полностью, хоть совсем и не хочет. Если бы с А-Ли что-то случилось, то он бы сжег весь мир. Даже думать об этом страшно. — Почему из всех людей ты обратился ко мне? — Потому что вы стоите сотни заклинателей, — просто отвечает Цюнлинь, — Без вас мои шансы на успех невысоки. Подумав немного, он добавляет: — Вэй-гэ меня не поймет. Если не поймете и вы… Ну, что же. Из этих слова Цзян Чэн понимает, что Вэнь всё равно сделает то, что планирует. Подозрение червяком ворочается у него в животе — а вдруг это просто предлог? Вдруг Вэнь собирается сдать его своим? Или убить? Вэням верить ведь нельзя, пусть этот конкретный и его сестра и помогли когда-то им с Вэй Ином. Лучше держать этого сломанного человека под своим контролем, понимает Цзян Чэн. И соглашается на авантюру. Цюнлинь на бумажке пишет ему название дерева — Цзян Чэн даже не знает, как читаются эти иероглифы. Инструктирует его строго: не прикасаться голыми руками, не вдыхать запах, не давать никому. Просит еще лук, стрелы, меч — любой, главное, заточенный. И набор трав, чтобы сделать противоядие. — Мы тоже отравимся, просто меньше, — поясняет Цюнлинь. Всё это рождает у Цзян Чэна миллион подозрений, но Цюнлинь предельно серьезен, и поэтому он молчит. Или потому, что у него нет выбора. С Вэй Инем он это не обсуждает. Они теперь видятся очень редко, и брат, если быть честным с самим собой, пугает его своим темным искусством. Поэтому Цзян Чэн решает, что разберется сам. Да и вырезать вдвоем целый лагерь? Всё ещё звучит совершенно восхитительно, так, что аж хочется рискнуть. Подготовка занимает где-то половину луны — достать заветную древесину, оружие, отдать Вэню и дождаться, пока тот подготовит противоядие. В течение этого времени Цзян Чэн почти каждое мгновение что-то подозревает, но Цюнлинь всегда покорен настолько, что страхи начинают казаться надуманными. Происходит только одна вещь — Вэнь начинает выглядеть не так жалко. Хоть какая-то цель в жизни заставляют его жить дальше. У Цзян Чэна это вызывает холодок в животе. Ужасное, на самом деле, чувство, но на него, как и на всё остальное, просто нет времени. Поэтому, когда Цюнлинь берет лук и стрелы, его руки не дрожат. Они прячутся за деревьями, и Цзян Чэн еще до последнего ждет подлости, предательства, ждет, что лук повернется в его сторону, но Вэнь отпускает тетиву, и один из дозорных падает. Потом он стремительно накладывает вторую стрелу и, почти не целясь, снова попадает в цель. Оба стражника умирают за мгновения. — Не знал, что ты так умеешь, — говорит Цзян Чэн, впечатленный чужой безжалостностью. Вэнь никак реагирует на похвалу, просто протягивает ему флягу с отваром. — Сделайте глоток, господин Цзян. Скоро тут будет много дыма. — И трупов? — ухмыляется Цзян Чэн. — И трупов. Хоть ответ Цюнлиня бесцветный, Цзян Чэну почему-то кажется, что кровожадность у них общая на двоих. Так, во всяком случае, говорит интуиция. А у отвара почти нет никакого вкуса. Наверное, это всё же не яд, хоть сам Цюнлинь и не сделал ни глотка. Когда они приближаются к уже мертвым дозорным, Цюнлинь опускается перед их телами на колени. У Цзян Чэна мелькает мысль, что он будет читать молитву, но Вэнь уверенными движениями снимает верхние одежды. Цзян Чэн только в этот момент понимает, что обе стрелы торчат изо лбов. Понимает, что всё продумано с самого начала. — Наденьте, — говорит Вэнь Цюнлинь и протягивает только что снятый с трупа белый с красными солнцами цишанский шелк. Цзян Чэн задыхается от раздражения и брезгливости, ведь такого уговора у них не было. Но понимает, что эти одежды — их лучшее прикрытие. Вышитые красные солнца будто жгут кожу. Цзян Чэну все хочется почесаться. — Стойте под дозорной вышкой. И ждите меня. И Цзян Чэн ждет, попутно думая все плохие мысли, какие только приходят ему в голову. Грубо оструганное дерево свай кажется ему зловещим. Цзян Чэну не страшно попасть в засаду или умереть, но страшно оставить сестру и Вэй Ина одних. Страшно так, что серо-стальная рука страха изнутри сжимает каждый из его внутренних органов поочередно. Но все тревоги оказываются пустыми — Цюнлинь возвращается, и на его плече больше нет свертка, в котором он нес поленья. Он опять протягивает Цзян Чэну флягу, а потом облизывает палец и определяет направление ветра. — Пойдемте. Лучше встать с наветренной стороны. Они крадутся вдоль палаток — в такой час большинство заклинателей спят. Даже на границе лагеря Цзян Чэн чувствует, как дерет горло едкий сизый дым. Вэнь что-то достает из-за пазухи, и взгляд Цзян Чэна цепляется за его руки — замотанные тряпками, с черными ногтями и обожженными кончиками пальцев. Цюнлинь протягивает ему отрез ткани. — Вот, разверните и наденьте. Внутри тканевого свертка длинный отрез шелка, влажный и пахнущий травами. Цюнлинь подвязывает такой же вокруг своего лица, так, что видны остаются только глаза. — Что у тебя с руками? Вэнь мгновение смотрит на него своими огромными глазами, словно не понимая, о чем речь. Потом переводит взгляд на свои ладони. — Просто дерево ядовитое. Будто Цзян Чэн этого не знает. Будто это ответ на вопрос. Но он ничего не уточняет, потому что да не плевать ли ему? Скоро дым становится таким густым, что в лагере уже слышен кашель, хрипы и слабые мольбы о помощи. Цюнлинь поднимает руку — знак, о котором они договорились заранее. Цзян Чэн помнит его слова: у них будет едва ли четверть шичэня, нужно действовать быстро, чтобы не остаться среди мертвых тел внутри задымленного лагеря. Сердце Цзян Чэна немного ускоряет ритм, как перед каждой битвой, а руки чуть подрагивают. Они перестанут дрожать, когда он возьмет в руки Саньду. Это просто тремор воодушевления. Или, в этот раз, может быть — тремор страха. Вэнь всё ещё не самый надежный союзник. Но когда они врываются в первый шатер, времени на мысли не остается совсем — даже ослабленные заклинатели Цишань Вэнь всё ещё превосходят их числом. Цзян Чэн знает, что каждый взмах его Саньду должен равняться одному мертвому Вэню и никак иначе. Его руки движутся привычно, тело заточено так же, как и клинок, ведь это всё ещё война. Краем глаза он видит, как неумело Цюнлинь держит меч. Но, помимо непривычки, в его движениях нет неуверенности, какую Цзян Чэн часто видел у тех, кто не готов убивать. Цюнлинь не жалеет своих бывших соклановцев, и это жутью сворачивается у Цзян Чэна в кишках. Ненависть — очень страшная штука. И для резни сомнительного мастерства Цюнлиня вполне достаточно. Убивать отравленных Вэней противно, и Цзян Чэна даже по-настоящему начинает тошнить. Или это эффект яда? В любом случае, он мысленно командует себе потерпеть — этот лагерь мешал их стратегам. Если они закончат то, что начали, все будут довольны, и никто не сможет его осудить. Потому что никто не узнает, как изчез лагерь — пока Цзян Чэн хочет оставить эту историю для себя. Рука у Цзян Чэна отказывается рубить ровно один раз — перед ним девчонка, и ей едва ли больше лет, чем было ему, когда он попал на обучение в Гусу Лань. Она надсадно кашляет, но все еще держит перед собой меч, а стойка у неё такая же позорная, как у Цюнлиня. Противная дрожь пробегает по спине Цзян Чэна — он колеблется. Ненависти, чтобы убить почти ребенка, отчаянно не хватает. Вэнь Цюнлинь толкает его в сторону, отбивает неловкий выпад и следующим ударом разрубает заклинательницу от плеча до бедра. Удар выходит скупым, по-боевому точным, куда лучше предыдущих, что видел Цзян Чэн. Ненависти Цюнлиня хватает с избытком, думает Цзян Чэн, отбиваясь от трех заклинателей разом. Становится опять как-то страшно. Они движутся кругами, Цюнлинь поджигает шатры, показывает рукой короткое — “быстрее”. Убивать физически тяжело, но Цзян Чэн к этой нагрузке слишком привык. Лицо уже мертвой девчонки стоит у него перед глазами до тех пор, пока они с Цюнлинем не уходят прочь, оставляя за собой огромный костер, едкий дым и гору трупов. Потому что на войне, увы, умирают. Под деревьями они останавливаются передохнуть. Цзян Чэна мутит, но в остальном он будто бы здоров. — Пейте, — Цюнлинь в очередной раз протягивает ему флягу. Голос у него хриплый, он надсадно кашляет, стаскивая повязку с лица. Цзян Чэн хоть и чувствует себя неуместно, но наклоняется и спрашивает: — Как ты? — Я сейчас… Вэнь Цюнлиня скручивает приступом удушья, он кашляет и кашляет и никак не может остановиться. Потом его начинает рвать кровью на белый цишанский щелк, который они так с себя и не сняли. На фоне горит вэньский лагерь. Цзян Чэн несколько мгновений борется с желанием бросить Вэня и вернуться одному, но… так нельзя. Он наклоняется и прижимает флягу ко рту Вэня. Это не жалость, это сухой расчет — Вэнь полезен живым. Вот и всё, никаких сантиментов. — Глотай. Цюнлинь пьёт остатки отвара жадно, стиснув флягу до побелевших костяшек. Цзян Чэн видит — Вэнь хочет жить так сильно, что чувство стыда, неловкости и чести ему больше неведомо. Понимает, что у Вэня в жизни есть ровно одна цель. Впрочем, это действительно к лучшему. Стратеги поражены, но Цзян Чэн, как и решил ранее, не раскрывает им причину сразу — ему нужно проверить Цюнлиня. Он хочет понять, насколько этот искореженный, сломанный человек может быть ему полезен. Вместе они оставляют после себя горы трупов и выжженные лагеря. Огонь пожирает одетых в красные всполохи заклинателей Цишань Вэнь, и это кажется Цзян Чэну добрым предзнаменованием. Цюнлинь очень полезен, поэтому в итоге Цзян Чэн сообщает совету как есть — заклинатель Цишань Вэнь, Вэнь Цюнлинь, устроил это, эту резню. Молва бежит вперед Вэнь Цюнлиня, и все тычки и затрещины сменяются на вежливую дистанцию. Никто не хочет злить человека, который устроил такое. Метод грязный, и любого заклинателя бы осудили в другие времена, но… кто же теперь осудит переметнувшегося вэньского пса? Точно не те, кто пережил бойню в Пристани Лотоса. Эти же люди не могут — не хотят? — осуждать Цюнлиня. Их ненависти разные, но, зная одну, странно осуждать за другую. Но Цюнлиня они, конечно, ненавидят по-прежнему, просто ненависть эта похожа на костер, забросанный песком — медленно гаснет, становится не такой существенной. Это война, а на войне всё совсем иначе, всё меняется быстрее, чем успеваешь подумать. Теперь Цзян Чэн тоже это знает. Позже к ним прибиваются другие Вэни. В чем-то они похожи на Цюнлиня: такие же тихие, молчаливые, незаметные, такие же пустые внутри. Цишань Вэнь у каждого из них отнял всё — честь, родных и любимых, мирную жизнь. Они знают чувство потери, которое известно и заклинателям Юньмэн Цзян, и чувство ненависти к своему родному клану, которой, Цзян Чэн надеется, он никогда не почувствует. Он ставит Цюнлиня во главе этого отряда беглых Вэней. Со всех сторон это удобно — его приближенные не совершают морально неоднозначных поступков, а все Вэни заняты. Все в выигрыше. Так же Цзян Чэн отдает приказ — пошить этому отряду черные одежды с серыми солнцами вместо красных. От этого у него возникает какое-то злое удовлетворение: это ведь косвенное унижение. “Ваше солнце погасло”, “Ваше солнце обратилось в пепел” — можно вложить в изменение цвета много оскорбительных смыслов. Но Вэни принимают одежды со всем почтением, особенно Цюнлинь. В итоге Цзян Чэн чувствует себя одураченным. Но это всё ещё одно их лучших его решений — довольны все, даже трижды клятые советники и военные стратеги. Через четыре луны и дюжину уничтоженных лагерей Вэнь Цюнлиня за глаза зовут Призрачным Генералом. Сначала с издевкой, потом — с легким страхом. Еще чуть позже — или увидев в бою — с уважением. В четвертый раз, Цзян Чэн смотрит Цюнлиню в лицо ночью в подлеске, куда сам пришел, чтобы успокоиться. Все армии собраны подле Безночного города и готовятся к атаке, а в специальном отряде Вэней нет особой нужды — попробуй они отравить весь город, то отравились бы сами. Поэтому, насколько Цзян Чэн знает, Вэней распределили по отрядам согласно их умениям. Война движется к своему исходу, и Цзян Чэн нервничает. Вэнь Цюнлинь смотрит на него каким-то пустым взглядом, потом отворачивается к сияющему некогда родному городу и говорит, не выказав уважения привествием: — Можно ли было создать в этом городе что-то хорошее, как вы думаете, господин Цзян? Цзян Чэн поворачивается к городу, тысячами факелов мерцающему вдали. У Цюнлиня в голосе — будто открытая рана. Или она у него внутри? Цзян Чэн предпочитает не задаваться вопросом, что именно сделали Цишань Вэнь с кровно родным им Цюнлинем и его сестрой. У него без этого хватает проблем, у него в душе нет свободного места для чужого горя. Вопрос Цзян Чэн оставляет без ответа. Откуда ему знать? Он смотрит на Цюнлиня, который трет шею ладонью. Света от факелов столько, что он видит темно-красный след вокруг чужой шеи. Он хватает Вэня за ворот и буквально видит плетение веревки, которая недавно, явно совсем недавно, соприкасалась с кожей, изо всех сил сдавливала шею. Всё настолько очевидно, что Цзян Чэну даже не приходится особо напрягать мозги. — Ты… — начинает он, но замолкает. Ведь что тут скажешь? Ему должно быть плевать: Вэнем больше, Вэнем меньше. Но картинка в голове возникает до боли реалистичная: Вэнь Цюнлинь, повешенный на ветке дерева. Цзян Чэн сглатывает какую-то сложную эмоцию, в которой уже нет и следа удовлетворения от такой фантазии. Остается только надеяться, что в желудочном соке эта гадость растворится без следа. Цюнлинь остается спокойным, а потом, когда Цзян Чэн стискивает его одежды сильней, лишь слегка улыбается — уголки бледных губ приподнимаются в насквозь фальшивом движении. Сухие губы опять трескаются. Цзян Чэна немеделенно скручивает приступ гнева. Он ненавидит, он хочет крови, но, кажется, кровь и страдания Вэнь Цюнлиня давно не могут его удовлетворить. Он жаждет, чтобы, кто те, кто принес войну, сами от нее и пострадали. Справедливости на войне искать так же глупо, как и мира. Цзян Чэн знаком с этим лучше многих, но ему всё равно хочется. — А вы сами как думаете, господин Цзян? Разве я могу быть счастлив выжить? Тон Вэня не издевательский, но лучше бы таким был. Цзян Чэну не хочется думать. О том, каково оказаться на месте Цюнлиня, о том, каково убивать своих бывших соклановцев так, как убивал их Цюнлинь. Потому что это, вашу мать, так страшно. Потому что он тоже молил бы о смерти. Он бы скрутил петлю гораздо раньше, он бы не выдержал так долго. Цзян Чэн всё ещё держит Вэня за ворот верхних одежд, тех самых, которые с издевкой приказал пошить. Вышитые солнца снова над ним смеются. Гнев и ненависть у него внутри порождают чудовище, разевающее пасть в немом крике. Это чудовище хочет, чтобы Вэнь Цюнлинь жил. — У тебя нет права умереть, — глухо говорит Цзян Чэн, почти рычит, — После падения Цишань Вэнь мы будем судить каждого Вэня. Вас всех. Вот так. Именно так. Каждого из них. Абсолютно безжалостно. Вэнь Цюнлинь запрокидывает голову и хохочет, и голос его пуст, в нем давно нет никакого веселья. Хохочет так, что у него даже слезы начинают идти. Но потом он внезапно замолкает и неожиданно игриво произносит: — Каторга? Казнь? Что господину Цзян больше по вкусу для этого человека? И опять в этих словах только горькая, отравленная мертвая безнадежность. “Он и сам всё равно что мертв”, — понимает Цзян Чэн. Мурашки бегут по его плечам, потому что это жуть как страшно. Такому человеку, как Вэнь Цюнлинь, можно ломать руки и ноги, а он — Цзян Чэн совершенно уверен — не издаст ни звука и не попросит пощады. Вэнь смотрит на него пустым взглядом. В глазах у него нет злости или издевки — он, судя по всему, уже просто не способен что-то чувствовать. Почему-то это состояние, эта пустота Цзян Чэну кажется странно знакомой. Вкус смерти пополам с отчаянием навяз на зубах — Цзян Чэн ведь тоже пробовал его. Тогда, когда лишился золотого ядра. Чудовище внутри него всё прекрасно помнит и понимает. — Господину по вкусу искупление, — сухо говорит он. — А оно что, нынче воскрешает мертвых? — мгновенно отвечает ему Цюнлинь своим глухим голосом. Он, кажется, знает о чем говорит и словно желает, чтобы его доломали. Цзян Чэну впервые легко дается борьба с собственной злостью, с желанием ударить — они растворяются в чужом темном взгляде. И Цзян Чэну самому почему-то становится лучше, легче, проще. Не злорадно, а по-настоящему. На него снисходит почти божественное спокойствие, и даже все скандалы, что привели его в лес, забываются. — Искупление не для мертвых, оно для живых. Будешь трудиться в Юньмэн Цзян до самой смерти. Это звучит как приговор — но только звучит. Вэй Ин уже говорил об этом с Цзян Чэном — и теперь идея брата кажется ему здравой. Не убивать, пытаясь вырезать под корень весь клан, включая женщин, стариков и детей, а дать им новый дом, дать причину хоть как-то жить. Не уподобляться Вэням в слепой ненависти, и трупы оставить в могилах, там, где им самое место. Цзян Чэн понимает — это будет ой как нелегко. Он сам вряд ли когда-то сможет перестать ненавидеть, но, быть может, его потомки смогут. Или потомки его потомков — без разницы. На лице Цюнлиня впервые за весь разговор мелькает что-то живое. Он опускает голову и едва слышно произносит: — Спасибо. Цзян Чэн притворяется, что не услышал. Собирается уходить, даже делает пару шагов, но потом оборачивается: — Ступай поешь хоть что-то. Я хочу, чтобы ты стрелял как в тот раз. Почему-то он знает, что Цюнлинь его поймет. И про “тот раз” поймёт тоже. Они не прощаются. Они и не здоровались. Уже на рассвете, после многих часов муторного ожидания, когда Вэй Ин прикладывает флейту к губам, в строю лучников Цзян Чэн пытается найти взглядом Вэнь Цюнлиня. Не находит, естественно, в море фиолетового, белого, серого и желтого сложно разглядеть редкие, почти незаметные вкрапления черного. Назавтра Цзян Чэн прикажет пошить для Цюнлиня и всех Вэней простые фиолетовые одежды, потому что цишанские солнца ему хочется стереть с лица земли окончательно. Хватит с них всех. В первый раз перед битвой руки у Цзян Чэна не дрожат.