Не одна из них

Вернувшись в стеклянную клетку Джуди над шумным городом, Элли не могла выбросить из головы образ башни и историю бунтаря, который осмелился бросить ей вызов. — Эти песни... Джонни Сильверхэнда. Они сохранились? — спросила она, снимая куртку и скидывая её на диван. Джуди, уже копавшаяся у кофемашины, обернулась с удивлением. —Сохранились? Чёрт, да их до сих пор на заброшенных частотах крутят. Считается андеграундом, протестом. Хотя большинство слушает просто потому, что это чертовски хороший рок. — Она прищурилась. — Хочешь послушать? Элли кивнула. Ей нужно было понять, что двигало тем человеком. Что за огонь горел в нём, чтобы бросить вызов такому гиганту, как «Арaсака». Джуди ухмыльнулась и помахала ей, подзывая к одному из своих многочисленных терминалов. Она пролистала несколько пиратских каналов, и вот из колонок, с лёгким шипом и скрежетом, хлынула музыка. Это был не просто шум. Это был нефильтрованный гнев, вылитый в гитарные риффы и хриплый, надрывный вокал. Ударные били как молот по наковальне, басовая партия буравила землю, а голос... голос Джонни Сильверхэнда был полон ненависти, боли и какой-то отчаянной, почти безумной надежды. Элли замерла. Она не понимала всех слов, но чувствовала их. Она слышала в этой музыке тот же протест, то же неприятие системы, которое жило в ней самой. Тот же крик против тех, кто хочет поставить тебя на колени, контролировать, использовать. Она закрыла глаза. И перед ней встали не неоновые огни Найт-Сити, а заснеженные улицы Джексона. Она вспомнила, как сама брала в руки гитару и пела. Её песни были о потерях, о любви, о тихой грусти. А его песни... его песни были о войне. Она увидела его — не легенду, а человека. Озлобленного, отчаявшегося, сломленного системой, но не сдавшегося. Он не был героем. Он был таким же, как она. Травмированным, яростным, цепляющимся за свою свободу как утопающий за соломинку. Музыка стихла, сменившись шипением пустой частоты. Элли открыла глаза. Джуди смотрела на неё, изучая её реакцию. — Ну? Что скажешь? Грубовато, да? — спросила Джуди, но в её голосе слышалась надежда, что Элли поймёт. — Он... он был в ярости, — тихо сказала Элли, всё ещё находясь под впечатлением. — Не просто злился. Он горел ей. Как... как спичка. — Она посмотрела на Джуди. — Он ненавидел их не потому, что они были злыми. А потому что они отнимали право быть человеком. Чувствовать, ошибаться, бороться. Джуди молча кивнула. В её глазах блеснуло что-то влажное. —Да. Именно так. Все думают, что он был просто позёром с чипом. Но он... он чувствовал. Слишком сильно. И это его сожгло. Элли подошла к окну, к безумному городу, который когда-то хотел спасти Джонни Сильверхэнд. — Он был прав, — прошептала она. — Не во всём. Его методы... они вели к ещё большему хаосу. Но он был прав в главном. — Она обернулась к Джуди. — Нельзя позволить им сделать тебя винтиком. Даже если этот винтик — последний выживший в аду. Надо... надо продолжать чувствовать. Злиться. Ненавидеть. Любить. Она говорила это не только о Джонни. Она говорила о себе. О том, как она пыталась заглушить свою боль ненавистью к Джоэлу. О том, как пыталась найти смысл в мести. О том, как в итоге научилась жить с этой болью, не давая ей себя уничтожить. «Анализ текста и эмоционального подтекста завершен!» — объявил Скриппи. «Заключение: высокий уровень экзистенциального бунтарства и эмоциональной интенсивности. Рекомендую снизить громкость во избежание акустической травмы, но повысить частоту прослушивания для поднятия боевого духа!» На этот раз его не стали просить заткнуться. Элли даже улыбнулась. — Он хороший, — сказала она, глядя на пистолет. — Лучший, — ухмыльнулась Джуди. Она переключила канал, и снова полилась музыка — другая песня, более медленная, более меланхоличная, но всё с той же огненной сердцевиной. И Элли слушала. Стоя у стекла, за которым бушевал чужой, враждебный мир, она слушала голос давно мёртвого бунтаря и чувствовала, как в её душе отзывается что-то знакомое. Нечто, что связывало её, девушку из прошлого, пережившую апокалипсис грибка, с этим безумным рокером из другого мира. Они были разными. Но они сражались с разными версиями одного и того же монстра. И оба проиграли. Но оба — выстояли. Потому что не сдались внутри. Джуди подошла и встала рядом, плечом к плечу. Они молча слушали, как Джонни Сильверхэнд выкрикивал свои проклятия в лицо системе, и в этой тишине между ними возникло новое, глубинное понимание. Они оба были своими Джонни Сильверхэндами. Каждая по-своему. **** Где-то за гранью реальности, в месте, где время текло как дым, а воспоминания витали в воздухе, словесно-музыкальные призраки, два силуэта стояли у прозрачной, незримой грани. Там пространство не делилось на миры. Там все были равны. Один — широкоплечий, с сединой в бороде и вечной тенью усталости в глазах. Он курил сигару, дым от которой растворялся в небытии. Его взгляд, привыкший выискивать угрозы, был теперь прикован к одной-единственной точке. Другой — тощий, в потрёпанной коже, с вечной саркастической усмешкой на губах и гитарным медиатором на шее. Он нервно раскачивался на месте, будто всё ещё слышал внутри себя ритм своего старого ансамбля. — Ну и ну, — прохрипел Джонни Сильверхэнд, тыча пальцем в ту самую точку, куда смотрел Джоэл. — Смотри-ка на них. Две потерянные овечки в кибер-аду. Твоя, похоже, окончательно свихнулась, если слушает мое старьё. Джоэл медленно выдохнул дым. Он видел Элли. Видел, как она стоит у окна в квартире синеволосой технарки, слушая его хриплый голос, доносящийся из колонок. Он видел выражение её лица — незнакомое, новое. Не горечь, не ярость, а... понимание. — Она не свихнулась, — тихо, почти беззвучно ответил Джоэл. — Она ищет ответы. — В моих песнях? — Джонни фыркнул. — Да там один сплошной вопль в пустоту и подростковый бунт. Лучше бы она прислушалась к той девице с паяльником. Та хоть дело делает, а не в потолок пылится. — Ты недооцениваешь себя, — неожиданно парировал Джоэл. — И её. Джонни поднял бровь —Серьёзно? Старина Суровый Взгляд верит в силу рок-н-ролла? Ты же выглядишь как тот, кто последний раз музыку слушал, когда её на костях записывали. Джоэл наконец оторвал взгляд от Элли и посмотрел прямо на Джонни. В его глазах не было вражды. Было лишь усталое признание. — Она прошла через ад. Видела вещи, которые тебе и не снились. Ей нужно было услышать, что кто-то ещё... чувствовал то же самое. Что эта ярость... она не делает тебя монстром. Она делает тебя живым. Джонни замолчал. Его циничная маска на мгновение сползла, и стало видно израненного, уставшего идеалиста, который так и не смирился с миром. — Она права, знаешь ли, — хрипло сказал он, отводя взгляд. — Взрыв башни... это был жест отчаяния. Театр. Я хотел потушить пожар бензином. А твоя девочка... — он кивнул в сторону Элли, которая теперь повернулась к Джуди, и на её лице появилась твёрдая улыбка, — она не хочет всё сжечь. Она хочет построить что-то своё. Вопреки всему. Из пепла. Джоэл проследил за его взглядом. Он увидел, как Джуди неуверенно улыбается в ответ, как её рука тянется к Элли, останавливаясь в сантиметре, не решаясь коснуться. И он увидел, как Элли не отстраняется. — Она строит, — согласился Джоэл, и в его голосе прорвалась та самая, тщательно скрываемая нежность. — Не то, что планировала. Не то, о чём мечтала. Но она строит. Джонни Сильверхэнд медленно, почти неузнаваемо, улыбнулся. В его улыбке не было привычного сарказма. — Ну что ж... Может, мой бредовый вопль хоть на что-то и сгодился. Даже если это просто дало двум одиноким душам найти друг друга в этом ебучем мире. Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт начал растворяться в дыме. — Сильверхэнд, — окликнул его Джоэл. Тот обернулся. — Спасибо, — просто сказал Джоэл. Джонни кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Два солдата разных войн, нашедшие наконец точку соприкосновения. — Не за что, старик. Заботься о своей девочке. Хотя, — он снова оскалился в своей дерзкой ухмылке, — похоже, теперь о ней есть кому позаботиться и без нас. И он растворился, оставив после себя лишь тихий отзвук гитарного аккорда. Джоэл ещё на мгновение задержался. Он видел, как Элли поворачивается к Джуди, как их пальцы почти соприкасаются, как в её зелёных глазах, таких знакомых ему, появляется не война, а мир. Он сделал последнюю затяжку и бросил сигару. Тлеющий окурок исчез, не успев упасть. — Живи, малышка, — прошептал он в пустоту. — Просто живи. И его силуэт тоже растаял, закончив наблюдение за двумя живыми, которые нашли друг друга в самом неожиданном из всех возможных адoв.