Почему бы нет

— Юноша, я всё слышу, — недовольно пробормотал Рокэ. Боль, копившаяся долгое бессонное утро, вгрызалась в затылок всё сильнее, и рваные, шумные вдохи, очень похожие на всхлипы, отнюдь не помогали отвлечься. — Дикон, — буркнул он, протянул руку, и, не рассчитав движение, сшиб с тумбочки стакан. Стекло жалобно звякнуло — он выругался сквозь зубы. Мальчишка шумно вдохнул и, судя по шорохам, опустился на корточки, пытаясь то ли вытереть воду, то ли собрать осколки. — Хватит, здесь приберут, — он вновь потянулся, и на сей раз ладонь безошибочно нашла макушку, накрыла. Пальцы зарылись в мягкие встрёпанные волосы. На мгновение замерев, Дикон вытянул шею, словно пытаясь прижаться ещё плотнее. Рокэ погладил раз, другой, обвёл висок кончиками пальцев, чувствуя загнанное биение пульса под кожей. Спустился ниже, к густой брови, к уголку глаза — разумеется, там было влажно. — Вот ещё не хватало, — пробормотал Рокэ. Слёзы озадачивали его: он ни разу не видел Дикона плачущим, и теперь воображение отчего-то рисовало не его настоящего — подтянутого, рослого молодого мужчину с широкими плечами и мощными лопатками — а мальчика, сжавшегося, съёжившегося где-то в темноте, сквозь которую было не пробиться. Темнота, лиловая, вязкая, густо клубилась перед глазами. В ней наверняка водились твари из Лабиринта, те, о которых рассказывал Карлос — они долго выжидали и наконец пришли. Мальчик тихонько шмыгал носом — наверное, тоже чувствовал, что они где-то рядом, и ему было страшно. Рокэ не мог бросить мальчика одного. — Иди сюда, — он легонько потянул за волосы, и Дикон качнулся к нему, не вставая: лицо его уткнулось Рокэ в живот, обдало теплом сквозь тонкую футболку, пощекотало рёбра дыханием. — Дикон, Дикон, — Рокэ перебирал его волосы, легонько почёсывал затылок. Пальцы другой руки накрыла сухая холодная ладонь, стиснула так, что стало почти больно. Рокэ не сдержал смешка. Стоило ли удивляться, что из всех именно с Диконом окажется так трудно? В Лионеле Рокэ не сомневался: доведись тому оказаться на его, Рокэ, месте, он вполне мог принять точно такое же решение. Лионель прежде всего спросил о делах, одобрительно хмыкнул, услышав о визите адвоката и нотариуса. Уточнил насчёт препаратов. Ему и в голову не приходило отговаривать, останавливать, и Рокэ был ему за это благодарен. Эмиль — иное дело, с Эмилем следовало говорить осторожно и терпеливо, не говоря уж о юном Арно… но у Рокэ было ещё время, он мог позволить себе не торопиться. Марсель, выслушав его, вздыхал, а потом сказал, что Рокэ прежде, чем решиться, непременно должен вернуться в Кэналлоа, вдохнуть солёный и чистый воздух моря, зарыться ладонями в песок, чувствуя, как он течёт меж пальцев, как запястья обдаёт прибой. И сделать хороший глоток «Чёрной крови», и закинуть в рот горсть терпко-сладких гранатовых зёрнышек. Рокэ счёл его совет резонным. Робер — тот растерялся, бедняга, точно его окатили ледяной водой: твердил, что Рокэ сошёл с ума, принялся зачем-то убеждать, что эта затея противна Создателю — словно Рокэ могло быть до Создателя какое-то дело. «Вы поймите, Рокэ, нельзя же так, никто не смеет…» Рокэ смел всё. Напоминать об этом Роберу, впрочем, не хотелось: как-никак, тот был другом, хоть и не столь давним и проверенным, как Савиньяки, и не столь очаровательно-необременительным, как Марсель. Ричард другом не был совершенно точно. Ричард был приключением, прихотью, восторгом. Рокэ обожал его неловкость, неуклюжую грацию крепкого ладного тела, его силу, которую он толком не умел приложить, дрожь напряжённых бёдер, беззащитность отставленных крепких ягодиц, краснеющих от самого лёгкого шлепка, то, как Ричард жмурится, кусает губы, пытаясь сдержать стон, и подставляется, бесстыдно приподнимая зад, насаживаясь Рокэ на член, толкаясь своим членом в милосердно обхватившую ладонь. С Ричардом было ужасно приятно засыпать: он весь был тёплый, Рокэ нравилось прижиматься к нему и греться, нравилось, как Ричард утыкается носом ему в шею, нравилось, что волосы Ричарда пахнут чем-то горьковато-травяным. Во сне Ричард иногда лягался — а сам уверял, что Рокэ пихается локтями и норовит подгрести под себя оба одеяла; впрочем, до ссор у них из-за этого не доходило. С Ричардом вообще не хотелось ссориться, хоть он иногда и начинал ворчать и сердиться из-за пустяков. Ричарда хотелось тормошить, веселить, задаривать подарками — он всякий раз так неумело пытался скрыть свой восторг, мальчишка из нищего северного городка, студент, который на младших курсах, бывало, ужинал подслащенным кипятком, чтобы дотянуть до стипендии. Ричард обожал Дидериха — Рокэ абонировал ложу в Королевском драматическом театре, и каждый месяц они бывали на какой-нибудь классической постановке. Самому Рокэ больше нравились современные пьесы, он обожал едкую иронию Дорака и гротескный реализм Шеманталя — Ричарда они порой увлекали, но чаще заставляли тосковать, делали угрюмым. «Рокэ, — пробормотал как-то Ричард, выходя следом за ним из зала, — неужели можно жить с убеждённостью, что не существует ни любви, ни постоянства? Это ведь мучение…» «Для меня это спокойствие, — легко ответил Рокэ, накрывая ладонь Ричарда своей: мальчишка опять забыл перчатки, а «мориск» не взяли, хотели пройтись. — Не мучаешь несбыточными ожиданиями ни себя, ни окружающих. Радуешься тому, что имеешь». Он так и сказал Ричарду, когда у них только начиналось: мы вместе, пока нам хорошо, надоест — разбежимся. С прежними любовниками это работало неплохо, с Ричардом, пожалуй, уже не проверишь. Фура, потерявшая управление на мокром асфальте, едва не избавила Рокэ от любых проблем выбора раз и навсегда — но «мориск» оказался слишком хорош. Когда Рокэ наконец очнулся без тумана в голове от обезболивающих, он поговорил с врачом и серьёзно задумался. Ему было тридцать семь, и перспектива прожить столько же, а то и больше, ничего не видя и не чувствуя собственные ноги, не особенно его привлекала. Да, врач говорил и о тех, кому удалось встать. Таких было меньше четверти от общего числа, и невозможно было дать точный прогноз. Впрочем, если бы не глаза, имело бы смысл пробовать. По ночам Рокэ снилось, как он плывёт, рассекая волны мощными гребками, подставляя лицо ветру, оглядывая небо, синее, без единого облачка, и искрящуюся лазурь моря. Он просыпался в лиловой душной темноте, медсестра приходила сменить подгузник и обтереть — Рокэ шутил с ней, и усталость исчезала из голоса девушки, она смеялась в ответ. Потом уходила, шаги стихали в коридоре, и Рокэ со злобой кусал угол подушки, избивал её кулаками. Его мутило от беспомощности. Он попросил своего личного врача собрать информацию о препаратах, позволяющих уйти из жизни быстро и безболезненно. Морисские религиозные устои, кажется, осуждали самоубийство, однако Фадийяр-ар-Шауллах был вполне предан интересам своего давнего клиента. Некоторые вещества достать было сравнительно легко, но Рокэ поставил себе условие: не меньше месяца между принятием решения и его выполнением. Выбор, который не отыграешь назад, едва ли стоит делать под влиянием порыва. И, если он выберет уйти, нужно будет определить, как поступить с «Каммористой», его детищем, выбрать тех, кто сможет наиболее эффективно управлять компаниями. За своих людей он отвечал — к счастью, только за них. Семьи у него нет, близкие ушли давно. Он никого не подведёт, никому не причинит невыносимой боли. Друзья поймут, даже Робер… вот только Ричард. Ричард, который сжимал ему руку так, что он вот-вот, кажется, перестанет чувствовать и её. — Пусти, — Рокэ с трудом шевельнул запястьем, и большая ладонь послушно разжалась. Он почувствовал, как она гладит его по груди, по плечу, как Ричард вновь вжимается лбом ему в живот. — Дикон, я даже не договорил. Тебе не придётся, как раньше, выживать, я оставлю тебе… да что ты опять ревёшь? — Не хочу! Ничего не хочу. Я так счастлив был, когда узнал, что ты жив… Я с тобой хочу. Р-Рокэ, — он почти зарычал, — всё, всё, что ты скажешь, что я для тебя… Рокэ поморщился. Ричард совершенно его не понимал — чего и следовало ожидать. Наверное, сам он понимал Ричарда ещё меньше, эту его болезненную тягу спасать, жертвовать, взращенную эсператистским воспитанием. Но слышать, как Ричард давится слезами, было больно. И боль изумляла Рокэ: казалось ведь, он разучился беспокоиться о чём бы то ни было, кроме своего искорёженного тела. «Не нужно меня спасать», — он хотел произнести это как можно мягче, уже набрал воздуха, но Ричард успел раньше: — Помоги мне. Рокэ тихо выдохнул. Вот теперь он был изумлён настолько, что даже не пытался справиться с лицом. — Чем же я могу тебе помочь? — Не знаю, — пробубнил Ричард ему в живот, приподнял голову, пытаясь высморкаться. — Мне страшно. Я так хочу, чтобы ты жил… Ты очень сильный. Ты очень храбрый. Помнишь, ты говорил, что научишь меня улыбаться? И я ведь научился, а я долго не… с того дня, как отец разбился. Я поверить не мог, что его больше нет. А потом меня трясло… и сейчас вот опять… И впрямь трясёт — кажется, даже зубы клацнули. Рокэ легонько надавил Ричарду на плечо, побуждая улечься вновь, погладил поверх лопатки. Ткань рубашки под ладонью была влажной. — Мне кажется, ты забываешь об одной вещи, — пробормотал Рокэ. — О том, что ты сам очень сильный. И очень храбрый. Даже сейчас Рокэ чувствовал неловкость, проговаривая это вслух. Он никогда не был любителем повторять очевидные вещи — вот только порой очевидными они оказывались лишь для него, и он попадал впросак. Что, если и сейчас Ричард смотрит на него исподлобья, с недоверием? А главное — с таким же недоверием смотрит и на себя самого? Рука потянулась вперёд, тронула лоб Ричарда, словно пытаясь нащупать мелкие морщинки. Говорят, этот фокус удаётся тем, кто давно обходится без зрения. А ещё, говорят, в Гаунау и в Кадане разрабатывают импланты, вроде как искусственные глаза. Уже сейчас люди вновь различают свет, а если новая разработка удастся, могут начать и видеть картинку. Наверняка это всё затянется лет на десять. В лучшем случае. Если — к тварям «если», когда! — когда он наконец снова сможет сам управлять своей жизнью, он уже начнёт стареть, его будет донимать какая-нибудь ломота в суставах или, избави Леворукий, прыжки давления, как у отца. Себя здорового, сильного, полного жизни он не вернёт. Уже не будет как раньше. Нет смысла обманываться, разрешать себе надеяться на что-то. Но ведь он всегда любил ввязываться в безнадёжные драки. И что, собственно, ему терять? Он лучше любого другого знает, что делать с «Каммористой». Он всё ещё может взять в руки гитару. У него есть Марсель, чтобы напоминать о приятных мелочах жизни. Есть Лионель, чтобы помочь наметить генеральный план сражения и придерживаться его. Есть Эмиль, чтобы вместе напиться и посмеяться над своей и чужой слабостью. Есть Робер, чтобы переживать, обрывать телефоны врачам, твердить «всё будет хорошо, Рокэ, клянусь вам». И Ричард. Ричард, которого он ещё слишком мало обнимал, слишком мало трогал и щупал, слишком мало имел во всех позах на всех подходящих плоскостях. Слишком мало говорил ему о том, как он хорош — чтобы тот наконец поверил. Слишком мало разглядывал его, квальдэто цэра. Рокэ с усилием приподнял голову от подушки и позвал: — Иди сюда и наклонись.