крестики-нолики.

Виолетта любит до дрожи в коленках и до скрежета зубов. У неё в голове глаза напротив такие чёрные для всех, но только для неё тёплые и живые. Только Виолетте не позволено в них видеть дом и уют, но они всё равно для неё такие глубокие и нежные. И она в этой нежности захлёбывается, без желания воздух втянуть в пустые лёгкие. Всегда с мондражом ждёт эти глаза дома, за горячим чаем и ужином. Всегда надеется, что хотя бы раз к ним притронутся, заметят. Всегда она по пятницам сидит на кухне с открытой дверью. Со всем трепетом и всей любовью, что осталась в пустой дыре, заместо груди. Там раз за разом что-то йокает и долбится о рёбра, отдаваясь пульсом в висках и током по телу от касаний кожа к коже. От каждого взгляда остатки разума сыпятся и бьются хрусталем о кафель, да так звонко, что в ушах гул стоит. Она сама не может найти слов, чтобы описать любовь свою, только знает, что живой себя чувствует, когда видит ее. С щелчком входной двери макушка платиновая из-за угла прихожей показывается. На этой макушке волосы назад гелем зачесаны, виски оголяя и две пряди перед глазами чёрными мельтешат. На лице помада тёмная, стрелки тонкие такие и глаза карандашом подведены. А когда полностью показывается, то корсет со сплошным вырезом, перетянутый лентами открывает декольте и торчащие рёбра. Шорты короткие открывают вид на татуировку во всю ногу, которая рябит за сетчатыми колготками и тяжёлыми ботинками до пятен перед глазами. Аккуратные пальцы с коротким маникюром поправляют причёску, а затем и чокер с металлическим сердцем, чтобы чётко посередине был. Ей эта внимательность к деталям ой как присуща. От неё Виолетта плавится, тает. – Привет, – Сердце колотится в напоминии, что оно ещё есть. И Кира идёт за стол, не разуваясь, ноги на соседний стул закинув. Закуривает с особой вальяжностью, перебирая в руке сигарету вишнёвую, заостряя собственное внимание на татуированных пальцах. – Голодная? – Спрашивает, будто думает, что ей ответят. И Виолетта действительно в ответ получает только взгляд, но она прекрасно знает, что он значит. Там, в этом омуте, черти тонут и только ручками успевают хвататься за остатки не устоявшегося равновесия, выскребывая когтями последнее, за что зацепиться можно. Здравый смысл, блять. И голова в очередной раз перестает соображать перед ней. Да если бы Виолетта могла, она бы молилась на Киру, которая просто приходит и просто уходит. На Киру, которая никогда и ничего ей не обещала и не давала надежд. На Киру, которая разъебала ей последние остатки мозга об стену, вгрызаясь зубами и втаптывая мартинсами в грязь. Но Кира не то что молиться, она даже сказать ей об этом не позволит. – Какая ты красивая, – ставит руки по обе стороны стула, вгрызается глазами своими в карие и говорит томно прямо в губы, на выдохе. – Я знаю, – Взгляд тяжелее неба, если бы оно упало, а голос душит сильнее удавки. – Не тяни. Затягивается, выдыхая дым в губы напротив и сигарету у неё забирают. Подхватывают на руки рывком и садят на гарнитур, а она и рада -была бы, если бы что-то осталось у неё внутри-. Виолетта в собственном аду, прошедная все круги, снова тянется в бледной кожей, начиная свой марафон по новой, как и каждую ночь пятницы. Когда в ответ слышит тяжёлое дыхание, целует чуть грубее, пальцами проникая под сетку на бёдрах, крепко сжимая и растворяясь окончательно в тепле и запахе, которые она раз за разом выуживает в этих встречах. Кира страстная, горячая и надменная. Кира красивая, сексуальная и манкая. Кира необычная, несуразная и нестандартная. Кира ломает, разрывает и топит Виолетту в себе и своем пафосном "не тяни". А Виолетта разбитая, поломанная и лживая. Виолетта преданная собачка, услужливая игрушка и запасной вариант. Виолетта смотрит как на божество и возможность выжить, она и слова сказать не посмеет. И тайны в этом никакой нет, всё проще чем два плюс два. Кира ничего не ищет, делает что хочется и когда захочется. Приходит глубокой ночью по пятницам молча и уходит на рассвете субботы так же молча. Пьёт, отрывается, живет спонтанностью и случаем, не думает ни о чем и ни о ком. Для неё люди – расходный материал, а Виолетта просто живучая среди остальных. А ещё Виолетта искренне верит, что способна излечить Киру от этого холода, что сможет согреть вечно ледяные пальцы своими горячими. Поэтому ждёт её каждую пятницу с открытой душой, которую позволила ей вырвать. Она мнимая, ранимая и любопытная. Яркая на фоне остальных, ведомая и нищяя достоинством. Она упивается этой властью над собой, этой готовностью отдать все без остатка. Ей кажется, что в эти моменты она живет по-настоящему, а все остальное – лишь жалкое подобие существования. Она ловит каждый вздох, каждое движение, стараясь уловить хоть какой-то намек на ответное чувство, хоть искру тепла в этих ледяных глазах. Но там отражение ее собственной любви и ничего кроме. Именно поэтому старательно выцеловывает, вылизывает и вкушает кожу, от которой веет табаком, вперемешку с вишнёвым деревом. И касаться, биться током раз за разом – её личный круг ада. В движения свои она всю любовь вкладывает, в надежде на излечение и когда ловит стон прямо в губы от шлепоков по бёдрам – сыпется на глазах. Но Кира эти сопли на дух не переносит, поэтому не отрываясь от поцелуев направляет руки на ширинку коротких шорт, заставляя расстегнуть. Никакой прелюдии, никаких нежностей, только желание. Виолетта принимает это, как должное, как плату за возможность быть рядом, за проблески мнимого счастья. Приподнимается на руках, позволяя снять с себя шорты вместе с колготками и смотрит оценивающе. Но в этом взгляде нет презрения, только холодная констатация факта. Она не испытывает к ней ничего, ни любви, ни ненависти, только пользуется, когда вздумается. Виолетта – удобный инструмент для утоления жажды, не более. И она это знает, но продолжает играть в свою игру, надеясь, что однажды сможет растопить этот лед. Целоваться Кире нравится, поэтому она сама Виолетту притягивает, языком змеиным по губам проходясь. Укладывает руки чужие на тело своё и направляет вниз, вдоль живота. И Виолетта, как и положено послушной собачке, пальцами сквозь бельё надавливает, вытягивая хриплый стон. Садится на колени, закидывая худые ноги на свои плечи, стягивая бельё атластное и выкидывает его куда-то за плечо. Губами примыкает, вылизывает с особым энтузиазмом, позволяя руками в свои волосы зарываться. Позволяя использовать себя и вертеть как хочется, только быть рядом, хоть немного. Мазки у неё резкие, чёткие, за которыми стоны в полный голос сразу следуют, всё как и нравится Кире, не иначе. Проникает пальцами, заставляя ногами ближе себя притягивать, впиваться пальцами в кожу и царапать. Наращивает темп внутри и в такт языком мажет, а сама плавится от вскриков, которые сама же выбивает из губ, накрашенных почти чёрной помадой. Немного толкается жёстче, грубее, резче и Кира уже сводит дрожащие ноги, приподнимается немного в изгибе и обмякает, отодвинувшись. Ей не нужно ничего, кроме удовлетворения собственных потребностей от Виолетты, а потому и разговоры будут ни к чему. Ногу одну закинув на гарнитур, закуривает всё так же вальяжно, пока Виолетта вещи ей приносит и смотрит по-особенному холодно. Там в глазах лёд не то что не трещит, он и таять не думает. – Пошли, – диктует, приказывает, как и обычно, ведёт в спальню. И даже если она продиктует прыгнуть в обрыв, разбиться о скалы и захлебнуться собственной кровью – Виолетта выполнит без раздумий. В спальне она сама выключает свет, сама толкает Виолетту на кровать, сама садится сверху и сама целует, размеренно, но без раздумий. Заставляет лечь, упираясь в плечи и пододвигается ближе к лицу, расставив ноги пошире. Сама темп задаёт, извивается и прогибается так, что крышу Виолетте сносит. Стонет, закинув голову назад и откидывается, уперевшись руками в чужие рёбра, оцарапав кожу. Виолетта, устроившись поудобнее, не выдерживает, хватает за бёдрах и притягивает чуть ближе. Языком растирает смазку, губами зажимает и иногда прикусывает для пущей остроты. И Виолетта на кон поставит последние остатки гордости и продаст разум за то, чтобы снова и снова доводить Киру до оргазма и слушать её стоны во всё горло. И когда уже начинает светать, они сидят на кухне, под щенков. Под ту самую блядскую песню, которая Виолетту до костей пробирает. Виолетта тянет Кирины вишнёвые сигареты и наблюдает, как она сидит, сложив ноги на стул. Хватает карандаш для губ из её сумки и поднимает ноги за шнурки ботинок, сложив на свои колени. Рисует в сетке колготок крестик, а Кира усмехается наглости этой. Выхватывает карандаш и рисует нолик, смотрит даже с неким интересом, который блестит в пустых глазах. Виолетта снова крестик ставит, а Кира нолик. Вопрос победы никогда не стоял. Но когда Виолетта рисует крестик и очерчивает свои ходы линией, Кира глаза поднимает, выдыхая дым ей в лицо. Сигарету тушит ей о запястье. Видит впервые слезы, которые в глазах застыли. В слезах этих нет ненависти, злобы, разочарования. Там целое ничего. И уходит она с первыми лучами солнца, всё так же молча, даже взгляда лишнего не кидая на Виолетту. В следующую пятницу, Кира опять поднимается по прокуренному подъезду. Опять останавливается на третьем этаже. Опять дёргает ручку. Но дверь закрыта. Как и в следующую пятницу. Как и в следующее пятницы этих двух месяцев. И в последний раз, приходя, она оставляет в двери свой номер. Впервые за полтора года, в которых каждую ночь она проводила в квартире Виолетты, не говоря ничего – она нашла что сказать. Она захотела сказать. А в следующую пятницу ей звонит неизвестный номер. Она берёт трбку, но молчит. – Алло? – незнакомый голос режет уши. Не его она хотела услышать. – Алло. – Я хозяйка квартиры, нашла ваш номер в двери. Хотите снять? А в ответ тишина, за ней и гудки. Виолетта смогла согреть холодные пальцы. Смогла заставить лёд трещать. Смогла излечить. И выйграла в крестики-нолики.