Осколок Вечности: Сияние Моря

      Сиэль дремал на скамье у стены, привалившись плечом к переборке. Сон был не глубокий, а слоёный: пятнадцать-двадцать минут забытья, потом беззвучный внутренний толчок — и глаза открывались сами, воспалённые, сухие. Он не помнил, который раз поднимался. Сбился после четвёртого.       Лазарет качался в такт корпусу. Первый раненый дышал с присвистом, жар не спадал; второй зашитый затих, только изредка стонал во сне. Сиэль подходил к обоим, не глядя на койку капитана, но каждый раз задерживался у неё на секунду дольше. К утру он перестал различать явь и дремоту — тело двигалось по выученной дуге, пока за иллюминатором не поплыл серый свет.       В один из таких подъёмов он подошёл к койке Смерча. Капитан лежал неподвижно, голова запрокинута, лицо заострилось. Сиэль приложил пальцы к его запястью — пульс медленный, но ровный, упрямый, как он сам. Посмотрел на повязку поперёк груди и бока: тёмных пятен не прибавилось, кровь не сочилась. Поправил край простыни, секунду помедлил, глядя на бледное лицо, и отошёл.       Под утро он перестал различать, спит или бодрствует. Тело двигалось само, по выученной траектории, пока за иллюминатором не начали проявляться первые серые разводы. Потом они стали золотистыми. Свет наполнил лазарет медленно, нехотя, вытягивая из углов тени и запахи: старую кровь, травы, спирт.       Сиэль разогнулся, держась за поясницу. Позвоночник отозвался тупой болью. Он подошёл к койке капитана снова — на этот раз не по маршруту, а целенаправленно. Положил ладонь на лоб: кожа прохладная, влажная. Жара нет. Пальцы легли на запястье. Пульс был ровным, мягким, чуть быстрее, чем ночью, но в пределах нормы. Сиэль откинул простыню, осмотрел повязку. Ни пятен, ни проступившей сукровицы.       Взял со стола чистый бинт и ножницы. Старую повязку срезал, стараясь не тревожить рану. Края шва покраснели, но не воспалились — заживает. Промыл, наложил свежую холстину, замотал. Движения были точными, но пальцы слегка подрагивали от недосыпа. Он затянул последний узел, отрезал конец и выпрямился.       Капитан не шевелился. Дышал глубоко, размеренно. Сиэль потёр глаза тыльной стороной ладони, сгоняя песок с век, и отошёл к столу.       Его пальцы нащупали знакомую тяжесть — камень, пестик, — и это было первым, что за утро ощущалось правильным. Если бы он просто сел на скамью и закрыл глаза, то уснул бы через минуту. А спать было нельзя.       Он отмерил воск, покрошил в миску, поставил на край жаровни, где ещё теплились угли. Пока воск таял, перебрал склянки: масло зверобоя, настоянное ещё до того, как он попал на этот корабль; сушёный алоэ, растёртый в пыль; пара капель эфирного масла лаванды. Руки двигались сами, голова была занята другим.       Сиэль старательно не смотрел туда, но знал: оно там. Под куском парусины, которую он сам набросил, чтобы не видеть лица. Лицо он помнил. Матрос хрипел, воздух выходил из него с мокрым звуком, а пальцы, которыми он держал склянку, не дрожали.       Воск начал плавиться, в лазарете поплыл сладковатый запах, смешиваясь с остатками ночных испарений — кровью, потом, гнилостным дыханием ран.       Он не должен был смотреть в угол. И всё равно чувствовал его спиной, как холодное пятно, как сквозняк от неплотно закрытой двери. Этот человек должен был умереть к утру — так говорил ему профессиональный опыт. Внутреннее кровотечение, остановить которое здесь было невозможно. Он знал это. Знал так же твёрдо, как названия костей в человеческой кисти. И всё равно где-то под рёбрами, глухо и непрерывно, пульсировала тупая, неотвязная мысль: ты убил его. Не спас. Не дал шанса. Просто выключил, как гасят свечу, которая и так догорает.       Он тряхнул головой и принялся толочь алоэ — резкими, злыми движениями. Пестик заскрежетал по камню. Мысли не уходили, они просто расслаивались, как слюда.       Комната была тесной, завешанной пучками трав и нитками сушёных ягод. Стол — грубо сколоченный, залитый воском, исцарапанный ножом, — стоял у единственного окна, за которым шумел ветер и скрипели ставни.       Женщина сидела напротив. Смуглая кожа, седые пряди в чёрных волосах, стянутых в узел на затылке. Пальцы у неё были тонкие и быстрые — она перебирала склянки, не глядя, брала то одну, то другую, подносила к свету, нюхала, отставляла. На запястьях звенели дешёвые медные браслеты. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели не на него, а сквозь, будто она видела что-то за его спиной.       — Ты думаешь, это милосердие, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — А это просто слабость. Ты не хочешь, чтобы они мучились. А они всё равно мучаются. И ты с ними.       Сиэль в воспоминании был младше. Он сидел на низком табурете, сложив руки на коленях, и смотрел, как её пальцы обхватывают очередную склянку — тёмного стекла, с притёртой пробкой.       — Я лекарь, я должен спасать всех… — попытался было спорить Сиэль, нервно сжав руки в кулаки.       — Не должен, — легко перебила она, ставя склянку на стол. — И не сможешь. Ты — не бог. Ты — человек с ножом и ступкой. Твоё дело — резать, когда можно вырезать, и давать покой, когда вырезать уже нечего. А ты вместо этого мучаешь и себя, и их. Потому что слишком мягок.       Она подняла на него взгляд, и в нём не было ни осуждения, ни жалости.       — Ты думаешь, что милосердие — это спасать. Нет, мальчик. Иногда милосердие — это просто не мешать.       Он запомнил этот взгляд, казалось, на всю жизнь. Тогда она взяла следующую склянку и сказала: «Вот это — для тех, кто уже не жилец. Три капли на язык, и они просто засыпают, без боли и страданий.» И тогда он впервые подумал, что когда-нибудь это знание ему пригодится.       Склянка была такой же, как та, что он достал вчера ночью. Такая же — или почти такая же. Он не помнил точно. Но её голос звучал в ушах ясно, будто она стояла за плечом.       Нельзя спасти всех. Ты слишком мягок, мальчик.       Сиэль моргнул, прогоняя наваждение. Пестик в руке застыл на полпути. Он посмотрел на него так, будто забыл, зачем держит, потом медленно опустил в ступку и растёр остатки алоэ.       Пальцы левой руки сами собой вцепились в манжет рукава и принялись теребить ткань — нервно, механически, закатывая край и снова расправляя. Он поймал себя на этом движении, заставил остановиться. Рукав уже измялся, нитки полезли. Нервным движением одёрнул его и потянулся за маслом.       Она была права. Она всегда была права. Того матроса уже нельзя было спасти — ни ему, ни кому другому. Он просто сделал так, чтобы тот перестал задыхаться собственной кровью. Дал покой. А то, что теперь он чувствует вину, — это его собственная слабость, та самая мягкость, о которой она говорила. Слабость, которую он не мог себе позволить.       Он влил масло зверобоя в растопленный воск, размешал деревянной лопаточкой. Смесь густела на глазах, становилась золотисто-зелёной. Капля лаванды упала последней — он помедлил, прежде чем открыть склянку, но всё же откупорил и плеснул. Запах ударил резкий, перебив всё остальное. Он быстро размешал и снял миску с жаровни.       Теперь мазь должна была остыть и загустеть. Он поставил её на край стола и вытер руки тряпкой. В углу, под парусиной, ничего не изменилось. Тело всё ещё было там.       Он всё-таки бросил взгляд в ту сторону. Короткий, как удар пульса. Парусина лежала ровно, обрисовывая контур плеч и головы. Ничего страшного. Просто тело. Просто работа, которую он сделал.       Он отвернулся, одёрнул рукав ещё раз — ткань была безнадёжно измята, — и принялся убирать инструменты.       Дверь скрипнула. Сиэль скосил взгляд, не отрываясь от дела.       На пороге стоял Базиль. В руках — миска с чем-то дымящимся, пар поднимался к подбородку, оседал каплями на воротнике. Мальчишка переминался с ноги на ногу, не решаясь шагнуть внутрь.       — Доктор, — сказал он негромко, и голос не дрогнул. — Я тут… это… поесть принёс. Вы же не завтракали.       Сиэль опустил взгляд на миску. От неё пахло варёной рыбой и чем-то, что напоминало печёное яблоко. Сейчас этот запах не вызывал ничего, кроме сосущей пустоты под ложечкой.       Желудок сжался в тугой комок, и сама мысль о том, чтобы поднести ложку ко рту, казалась чужой, почти неприличной.       Он поставил щипцы на своё место, развернулся к мальчишке всем корпусом. Пауза затянулась. Базиль не уходил, не опускал глаз, только пальцы чуть сильнее сжали миску.       Сиэль думал о том, что это — его второй или третий пациент, которого он не смог вылечить. Не те, что умирали на столе от ран, не совместимых с жизнью, не те, что гнили заживо и уходили в лихорадке, а именно тот, кого он сам, своими руками, перевёл из разряда «жив» в разряд «мёртв».       В Порт-Роял был один — мальчишка-посыльный, раздавленный то ли лошадью, то ли чем-то другим, с разорванной селезёнкой и переломанным позвоночником. Он лежал на операционном столе, залитом кровью, и Сиэль держал его за руку, пока тот плакал и просил пить. Он ничего не дал. Ждал, пока сердце остановится само. Это не считалось — он ничего не делал, но лицо мальчишки он помнил до сих пор.       Он не хотел вспоминать это. Каждая такая смерть ложилась на плечи невидимой тяжестью, которую он не позволял себе замечать, пока не оставался один. Когда никто не видел, как он трёт ладонью лицо и не может уснуть.       А теперь Базиль принёс ему завтрак, поняв: доктор не выйдет к столу. Доктор будет сидеть здесь, над своей работой и своими мыслями, и даже не вспомнит, что нужно есть. И он, который вчера вылетел отсюда с ужасом в глазах, сегодня пришёл первым.       Он не заслужил такого доверия и не знал, что с ним делать.       Сиэль отвёл взгляд первым. Не потому, что проиграл, а потому, что смотреть в эти ясные глаза было невыносимо. Он повернулся к столу, взял скальпель и взвесил в руке, но быстро отложил его и упёрся ладонями в край стола.       — Найди кого-нибудь, — сказал Сиэль немного хрипловато, не оборачиваясь. — Пусть заберут тело. Хоть на нижнюю палубу, хоть в трюм, хоть за борт. Мне всё равно. Капитан решит, что с ним делать. Сейчас оно здесь не нужно.       Тишина за спиной продлилась несколько ударов сердца. Потом раздался твёрдый голос Базиля:       — Да, доктор.       Шаги. Дверь скрипнула снова. Базиль приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться боком, но Счастливица оказалась быстрее. Трёхцветная молния метнулась у самого пола, едва не запутавшись в ногах мальчишки, и бесшумно влетела в лазарет.       Сиэль проводил её взглядом без удивления, почти отстранённо. Кошка не стала оглядываться, не принюхивалась к углам. В два мягких прыжка она взлетела на койку Смерча так уверенно, будто это место принадлежало ей по праву. Передние лапы тут же принялись месить грудь капитана ритмично, тихо урча.       — Счастливица, — негромко произнёс Сиэль. Она не обернулась. Хвост трубой, глаза прикрыты, лапки продолжают свою бесконечную работу.       Он взял миску с нетронутой едой, опустился на корточки и поставил её на пол. Провёл пальцами по краю. Она была ещё тёплая. Потом прищёлкнул языком, подзывая.       — Кис-кис.       Одно ухо дрогнуло. Кошка медленно, нехотя подняла голову, взглянула на него с выражением глубочайшего снисхождения. Потом, всё так же неторопливо, спрыгнула с койки. Подошла, понюхала миску, заглянула Сиэлю в лицо и только тогда принялась есть.       Он остался на корточках. Смотрел, как она вылизывает кусочки рыбы, как останавливается на секунду, чтобы облизнуться и снова погрузиться в еду. Урчание не прекращалось. Спинка мерно вздымалась под его взглядом.       Хорошо ей, наверное, живётся. Ловит крыс — получает лучшее. Может спать где хочет, есть что хочет, тереться о чьи угодно ноги, и никто не ждёт от неё ни решений, ни милосердия. Она просто кошка, которой повезло приглянуться Смерчу и получала всё самое лучшее, наверное, просто за своё существование.       Сиэль всё смотрел, как кошка вылизывает миску до блеска, и не замечал, что его собственные руки, опущенные на колени, перестали теребить край рукава.       Счастливица, покончив с едой, пару раз облизнулась, зевнула. Розовый язычок свернулся трубочкой, обнажив мелкие зубы. Неспешно вернулась на койку и улеглась в ногах у капитана, свернувшись в тугой клубок, уткнула нос в хвост и замерла.       Сиэль проводил её взглядом и с усилием выпрямился. Колени затекли. Он встряхнул руками, расправил плечи, вдохнул поглубже и до боли сжал кулаки. Хватит сидеть на полу и гладить кошек. Нужно собраться и подумать.       Он прошёл к скамье, где лежал один из тяжелораненых. Сейчас он уже не стонал, лежал тихо, глаза приоткрыты, взгляд мутный, но осмысленный. Сиэль машинально приложил ладонь ко лбу и не почувствовал жара, а пульс на запястье стал ровнее. Хорошо.       — Пить, — прохрипел раненый, не открывая глаз.       Сиэль взял с полки кружку с разбавленным ромом, плеснул туда отвара, поднёс к губам матроса. Тот сделал несколько глотков, поморщился и снова откинулся на подушку.       Сиэль отошёл к столу, опёрся ладонями о край и опустил голову.       Он, Сиэль, был последней каплей — это он понимал. Та драка на Тортуге, матрос с перерезанными сухожилиями, которого он оставил корчиться в пыли… Гром не мог спустить такого. Но теперь, прокручивая в уме все обрывки разговоров, все намёки, все недомолвки, Сиэль всё отчётливее понимал: дело было не только в нём.       Смерч и Гром находились в натянутых отношениях задолго до его появления. Капитан говорил об этом, кажется, в тот раз, когда отчитывал его на палубе. «Зуб на меня ещё с позапрошлого года», — так он сказал? Значит, вражда была старой и устоявшейся.       Он перебирал в памяти всё, что знал о Громе. Три корабля. Полсотни головорезов. Пират старой закалки, не капер, не джентльмен удачи с королевским патентом — настоящий, безжалостный, живущий по закону силы. Такие, как он, не гоняются за обидчиками через полморя из-за одного покалеченного помощника. Даже старшего помощника. Да, гордость требует ответа, но не такого!       Тут было что-то ещё. Что-то, что Гром хотел получить — или уничтожить.       Сиэль потёр переносицу. Факты не хотели складываться в ясную картину. Смерч что-то знал — это точно. Не просто так он таскал его к старухе, не просто так перебирал бумаги в каюте и говорил о старых должниках. Но он делился информацией дозированно, ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше. Может, сейчас, когда он очнётся, стоит спросить прямо. Или не стоит.       Раненый на скамье закашлялся, заворочался. Сиэль обернулся, проверил повязку — сухо. Поднёс к его губам ещё глоток отвара, дождался, пока тот выпьет, и снова вернулся к столу. Он бессмысленно перебирал инструменты, создавая видимость бурной деятельности.       Если Гром охотился не только за ним — за чем тогда? За кораблём? За картами? За Осколком? Последняя мысль царапнула особенно неприятно. Если Гром знал об Осколке — а в это Сиэль легко мог поверить, потому что слухи в этих водах расходились быстро, — тогда их положение было куда опаснее, чем он думал. Тогда нападение могло быть не местью, а попыткой убрать конкурента.       Он вспомнил лицо Смерча на палубе, когда капитан увидел три корабля на горизонте. Спокойное и сосредоточенное, но не удивлённое.       Сиэль поднял голову и посмотрел на койку, где неподвижно лежал капитан. Кошка у его ног дёрнула хвостом во сне. Тот всё ещё не очнулся, и неизвестно, когда очнётся. А вопросы накапливались, как гной в невскрытой ране.       Он снова сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Без капитана ответов не получить. Остаётся только ждать — и думать.       Прошло около получаса. Сиэль растёр в порошок кору ивы, смешал с сушёной мятой, залил горячей водой из кувшина, что стоял на краю жаровни, и поставил настаиваться под чистую холстину. Смерчу, когда очнётся, понадобится что-то от боли — рана глубокая, и первые дни будут тяжёлыми. Опиум он берёг на крайний случай, а ивовая кора с мятой снимут жар и притупят боль достаточно, чтобы капитан мог говорить, не стискивая зубов.       На этот раз дверь открылась без стука и без деликатного скрипа — просто распахнулась, впуская в лазарет запах трюма и двоих мужчин.       Первым шёл Генри. Он втянул голову в плечи, едва переступив порог, и сразу заозирался, словно ожидал, что из тёмного угла на него что-то бросится. Чёрная неровная борода дёргалась в такт нервному дыханию. За ним, вразвалочку, шагнул тощий, узкоглазый Крыса, с вечной усмешкой, приклеенной к губам. Сиэль узнал его сразу, хоть и не пересекался с ним после той перевязки. Крыса, похоже, тоже узнал, но лишь на секунду скользнул взглядом по доктору, по спящему капитану, по кошке, и усмешка стала чуть шире.       — За телом, — бросил он вместо приветствия. — Штурман сказал в трюм закинуть, до распоряжения капитана.       Сиэль кивнул. Он как раз процеживал настойку через сложенную вчетверо марлю. Золотистая жидкость капала в чистую склянку, и отрываться от этого занятия не хотелось.       — В углу. Под парусиной. Сами справитесь.       Крыса хмыкнул, направился в угол, а Генри, вместо того чтобы пойти за ним, вдруг метнулся к Сиэлю. Движение было быстрым, дёрганым — так птица бросается на крошки. Он наклонился к самому уху, обдав запахом пота, табака и кислого дыхания, и зашептал сбивчиво, с нервной икотой между словами:       — Доктор… доктор, слушайте… тут такое дело… деликатное… вы не могли бы… что-нибудь от… ну, от этого… от диареи? Который день уже, и мочи нет…       Сиэль поморщился и отстранил его ладонью, упёршись в плечо. Генри отшатнулся, в его глазах плескалась смесь стыда и отчаяния.       — От диареи, значит, — пробормотал Сиэль. Вздохнул, отставил склянку с настойкой и поднялся.       Он прошёл к углу, где стоял сундук с теми запасами, что не требовали особой секретности. Откинул крышку, перебрал несколько холщовых мешочков. Достал небольшой пакетик с серовато-коричневым порошком, взвесил на ладони.       — Вот, — он протянул мешочек на раскрытой ладони. — Заваривать кипятком, пить дважды в день. И не жри всё подряд, особенно в портах. Ты сам видел, что там продают.       Генри схватил пакетик обеими руками, как драгоценность, и закивал часто-часто, борода запрыгала.       — Спасибо, доктор, спасибо… я мигом… я это…       — Иди уже, — оборвал Сиэль и отвернулся к столу.       Склянка с настойкой была уже закупорена и стояла в ряду прочих, когда с койки донёсся короткий, сдавленный выдох. Сиэль обернулся.       Смерч лежал с открытыми глазами. Взгляд был мутный, но не бессмысленный — он уже цеплялся за потолочные балки, за лампу, за край стола. Губы запеклись, на лбу выступила испарина. Правая рука медленно, неуверенно задвигалась, нащупала тепло у ног, погрузилась пальцами в густую шерсть. Кошка, не открывая глаз, заурчала громче и прижалась боком к его бедру.       — Счастливица, — голос у капитана был сухой и ломкий, едва слышный. Он прокашлялся, поморщился от боли и снова замер.       Сиэль уже стоял рядом. Он подошёл быстро и сразу положил ладонь на грудь капитану, чуть ниже ключиц, не давая подняться.       — Лежи.       Смерч скосил на него глаза.       — Долго я...       — Ночь. И половину дня. Не пытайся сесть.       Капитан всё равно попытался. Приподнялся на локте и тут же зашипел, схватившись за бок. Лицо исказилось, на скулах вздулись желваки. Сиэль не двинулся с места, только усилил давление ладони, возвращая его на подушку.       — Я сказал — лежи. Швы разойдутся.       Смерч упал обратно, тяжело дыша. Грудь вздымалась неровно, на повязке, там, где рана была глубже всего, проступило крошечное алое пятнышко. Не критично, но предупреждающе.       — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы.       — Вот именно. Чёрт бы тебя побрал, если бы ты встал. Лежи смирно, я посмотрю.       Сиэль убрал руку с его груди, взял со стола чистую тряпку, плеснул на неё тёплой воды и сел на край койки. Смерч следил за каждым его движением с каким-то изучающим вниманием. Даже сейчас, обессиленный, он не выпускал контроля.       — Где мы?       — В открытом море. Шторм ушёл. Одного корабля Грома больше нет. Подробности позже.       Смерч прищурился, но промолчал. Сиэль тем временем откинул простыню и принялся аккуратно, край за краем, снимать повязку. Бинт отходил с тихим треском, кое-где прилип к ране — пришлось смачивать. Капитан не шевелился, только пальцы его, лежавшие на кошачьей шерсти, то сжимались, то разжимались.       Рана выглядела... терпимо. Края покраснели, но гной не скапливался, швы держали ровно. Сиэль промыл разрез тёплым ромом — Смерч даже не поморщился, только ресницы дрогнули, — потом наложил свежую мазь и принялся бинтовать заново.       — Дьявол, — позвал Смерч, когда бинт уже лёг вторым слоем. Голос его стал чуть твёрже, хотя всё ещё звучал хрипло.       — Что?       — Потери.       Сиэль затянул виток бинта.       — Один тяжёлый в лазарете, но выживет. Ещё трое легко ранены, уже на ногах. И... — он замолчал, обрезая нить.       — И? — капитан чуть приподнял бровь, выжидающе и пристально глядя ему в лицо. Сиэль поправил бинт и затянул полегче.       — Один умер, — ровно закончил Сиэль. — Внутреннее кровотечение. Я ничего не мог сделать.       Смерч молчал несколько секунд, глядя ему в лицо. Потом коротко кивнул. То ли принял, то ли отложил до лучших времён — Сиэль не разобрал. Капитан вообще был мастером таких кивков: ни согласие, ни спор, а что-то посередине.       — Дальше, — потребовал он.       — Дальше ничего. Корабль цел. Команда жива. Ты лежишь с дырой в боку и пытаешься командовать. Не выйдет.       — Дьявол...       — Нет. — Сиэль выпрямился, скрестил руки на груди и посмотрел на него сверху вниз. — Ты потерял слишком много крови. Если сейчас встанешь — швы разойдутся, откроется кровотечение, и я не успею тебя заштопать заново. Ты нужен мне живым, а не героически сдохшим на шканцах, поэтому лежи смирно.       Смерч смотрел на него, не мигая. В его взгляде читалось ясное понимание: доктор не отступит. И что бы он ни хотел сказать, какие бы приказы ни вертелись на языке, этот тощий, взъерошенный хирург просто развернёт их обратно и вобьёт в глотку, как пробку в бутылку.       Сиэль взял со стола склянку с настойкой, плеснул в кружку, разбавил водой и поднёс к губам Смерча.       — Что это за дрянь? — он понюхал и поморщился. — Отравить меня решил?       — Кора ивы, мята. От боли. Пей.       Смерч выпил, кривясь. Сиэль невольно проследил, как дёрнулся кадык — раз, другой, проглатывая жидкость. Кожа на горле была бледной, с синеватым отливом от проступивших вен, и это движение почему-то зацепило взгляд. Он моргнул и отвёл глаза раньше, чем успел понять, что именно его задело. Забрал кружку, поставил на стол и вернулся, чтобы поправить одеяло. Капитан уже закрывал глаза — веки наливались тяжестью, дыхание выравнивалось. Но прежде чем провалиться в сон, он снова приоткрыл рот.       — Как только смогу стоять — встану, — произнёс он тихо.       — Я знаю, — ответил Сиэль. — Но не сегодня.       Пальцы Смерча всё ещё лежали на кошачьей шерсти, но уже расслабленные, спокойные. Через минуту он спал.       Сиэль постоял над койкой ещё немного, глядя на его бледное, но уже не восковое лицо. Потом тряхнул головой и развернулся к столу.

***

      Свет в иллюминаторе потускнел, стал густо-оранжевым, а потом и вовсе выцвел в серый — должно быть, солнце уже цеплялось краем за горизонт.       Сиэль провалился в сон незаметно для себя, сидя на той же скамье у стены, где провёл всю ночь. Базиль, тихо вызвавшийся присмотреть за ранеными, сидел на табурете у стола и перебирал бинты чтобы чем-то занять руки. Он решил прилечь на пять минут. Пять минут, просто пять минут.       Разбудил его тычок в плечо. Точно не Базиль, тот не решился бы. Сиэль дёрнулся, вскинул голову, хватая ртом воздух, и увидел перед собой Саблю. Штурман стоял над ним, наклонившись, и лицо у него было такое, что остатки сна слетели мгновенно.       — Док, просыпайся. Дело плохо.       Сиэль моргнул раз, другой, прогоняя муть из глаз. Сонливость ушла — её вытеснил холод, мгновенно растёкшийся в груди.       — Что ещё? — голос прозвучал хрипло спросонья. Он прокашлялся и уже твёрже добавил: — Кому плохо?       — Генри сдох.       Сиэль замер. Рука застыла на полпути к сапогам.       — Что?       — Генри, — повторил Сабля, понижая голос и оглядываясь на спящего капитана. — Нашли в трюме. Рядом с тем, кто ночью... ну, с тем телом.       Сиэль зажмурился на секунду до белых пятен под веками. Да что ж за проклятье такое?! Почему все вдруг решили умирать один за другим, прямо здесь, прямо сейчас, будто смерть прознала про их рейс и увязалась следом? Он сунул ногу в сапог, едва не порвав голенище.       — Подробнее, — потребовал он, наклоняясь ко второму сапогу.       Сабля кашлянул в кулак, явно не зная, с чего начать.       — Там такое дело, док... Некоторые люди считают, что это твоих рук дело.       Сиэль выпрямился так резко, что в глазах потемнело.       — Что?!       — Тише, — Сабля быстро выставил ладонь. — Тихо, говорю. Раненых разбудишь.       Сиэль сжал челюсти, проглотил рвущийся наружу крик и заставил себя выдохнуть. Пальцы сами собой вцепились в ворот рубахи у горла, принялись нервно теребить ткань короткими рывками. Он облизнул пересохшие губы и заговорил уже тише, но с прежней злостью:       — Я всю ночь на ногах. Весь день здесь. Даже не прилёг нормально — час, час всего! — он ткнул пальцем в скамью, будто это могло служить доказательством. — Какого дьявола они несут?!       — Я знаю, — спокойно ответил Сабля. — Я им так и сказал. Но ты сам понимаешь: ты его лечил, он к тебе заходил, а через час уже готов. Люди болтают. Ты ж у нас не местный, тебя и так не жалуют.       Сиэль молча уставился в стену, продолжая теребить край ворота. Ткань уже измялась, но он не замечал. Поспал, называется. Час покоя — и тот украли. Он перевёл взгляд на Саблю.       — Ты им веришь? — спросил он резко.       Штурман поджал губы, потом хлопнул его по плечу почти по-дружески.       — Если что — я на твоей стороне, Дьявол. Ты, конечно, злой как чёрт, но не дурак. Травить того, кого сам же лечил… — он хмыкнул. — Я считаю, что это даже для тебя слишком, кто бы что ни говорил.       Сиэль криво усмехнулся, оценив сомнительный комплимент, и снова одёрнул ворот. Генри ведь приходил, просил лекарство, он дал кору дуба и чернику — безобидное средство, проверенное, детское даже. Потом Генри ушёл с Крысой…       Крыса. Точно.       Он шагнул ближе к штурману, понизив голос почти до шёпота:       — Крыса. Они же вместе были, когда тело забирали. Где он?       Сабля удовлетворённо кивнул, будто ждал этого вопроса.       — Спросил уже. И надавил. Сначала юлил, паскуда, мол, ничего не знаю, мы разошлись. Потом раскололся: сказал, что у люка расстались. Генри к себе пошёл, а Крыса — к кому-то в кубрик, рому выпить. Я проверил: его там видели.       Сиэль медленно выдохнул. Значит, Крыса ни при чём — или, по крайней мере, у него алиби. От этого легче не стало.       Сабля между тем выпрямился, развернул плечи, и в его осанке появилась командирская собранность, которую он обычно прятал за байками и хохотом.       — Короче так, док. Капитан пока не в состоянии принимать решения, так что за главного я. Всё под контролем. Тело пока там же, в трюме — я велел не трогать, может, захочешь осмотреть. Команду я предупредил: кто начнёт самосуд или просто будет языком чесать лишнего — ответит передо мной. И перед капитаном, когда тот очухается.       Сиэль отрывисто кивнул. В горле стоял ком не то от злости, не то от благодарности, не то от усталости. Он взял со стола чистую тряпку, вытер руки и бросил Сабле через плечо:       — Я осмотрю тело сейчас, пока никто не решил за меня замести следы.       Штурман кивнул, не став спорить. Сиэль уже шагнул к двери, но на полпути замер, обернулся к Базилю. Тот сидел на своём табурете, бледный и притихший, и смотрел на них широко раскрытыми глазами.       — Останься здесь, — коротко бросил Сиэль. — Если капитан проснётся — зови. Если кто-то из раненых дёрнется — делай что умеешь. Понял?       Базиль кивнул. Сиэль толкнул дверь и вышел в коридор, чувствуя, как с каждым шагом усталость сменяется холодной, злой сосредоточенностью. Проклятье какое-то, в самом деле. Но кто-то же должен это проклятье распутать.       Коридор подрагивал в такт волне, масляные лампы на цепях качались, отбрасывая рваные тени. Сиэль шагал первым, Сабля немного позади, загребая сапогами по доскам, как человек, которому идти молча было невыносимо.       — Дьявол, — позвал он вдруг задумчиво.       — Что? — Сиэль не обернулся.       — Я тут подумал... Тебе ж прозвище дали, а ты ни разу никого не убил. С чего ты вообще Дьявол?       Сиэль чуть замедлил шаг, бросил короткий взгляд через плечо. Сабля смотрел на него без насмешки, а скорее с искренним интересом.       — Это ты мне скажи, — отозвался он сухо. — Так меня прозвали ещё в Порт-Роял.       Штурман хмыкнул, засунул большие пальцы за ремень и ответил просто, как о погоде:       — Ну а как тебя ещё называть? Скажу от себя, что у тебя морда кирпичом всегда. Вот честно, док: я за двадцать лет в море всякого повидал, но чтоб человек сидел с каменной рожей, пока у него под руками орут, кровь хлещет и кишки наружу… Такого не было. Ты даже не моргаешь. Улыбаешься только когда совсем уж пиздец, и то как-то жутко. Вот тебе и Дьявол.       Сиэль промолчал. Они свернули к лестнице, ведущей в трюм, и он придержал люк, пропуская Саблю вперёд.       — Я не вижу своего лица со стороны, — сказал он, скорее себе, чем штурману. — Наверное, так и есть.       — А ты не думал, что люди тебя поэтому боятся? — поддел Сабля уже с лёгкой ухмылкой. — Не потому что ты злой, а потому что ты — как стена. С тобой поговорить и то страшно.       — Меньше болтают — больше делают, — отрезал Сиэль. — Пошли, у тебя там труп.       В трюме было темно и влажно. Запах стоял густой: соль, сырая древесина, крысиный помёт, ржавое железо и отсутствие трупного смрада. Значит, тело стоит недавно. Сиэль поморщился, вытащил из кармана платок и прижал к носу. Помогало слабо.       Генри умер у дальней переборки. Он лежал на спине, раскинув руки, голова неестественно вывернута в сторону. Рот приоткрыт, глаза полузакрыты, борода топорщилась клочьями. Рядом, у стены, высился штабель ящиков. Один из них, верхний, был сдвинут на несколько дюймов к краю. Сиэль ненадолго задержал на нём взгляд.       Сиэль опустился на корточки, достал из кармана короткие кожаные перчатки и натянул их медленно, не сводя задумчивых глаз с тела. Сабля тем временем принялся расхаживать по трюму, заглядывая в ящики, пересчитывая бочонки и мешки с провизией.       — Ты чего там делаешь? — негромко спросил Сиэль, не оборачиваясь.       — Запасы проверяю, — отозвался штурман. — Всё никак руки не доходили. Провизия, порох, ром... — он побарабанил пальцами по одной из бочек и удовлетворённо хмыкнул. — Не сцы, док, всё на месте.       Сиэль уже не слушал. Он аккуратно, двумя пальцами отодвинул ворот рубахи Генри и осмотрел шею. Ни порезов, ни синяков, ни следов верёвки. Потом поднял руки покойного и проверил запястья, предплечья, ладони. Ничего. Ни ссадин, ни гематом. Он расстегнул рубаху и быстро, профессионально ощупал грудную клетку, живот, бока — кожа была чистая, без ран и кровоподтёков. Только на голове, у самого виска, запеклась небольшая ранка, прикрытая слипшимися волосами.       Он наклонился ближе, раздвинул волосы пальцами. Ссадина с подсохшей кровью, но характер повреждения указывал на удар тупым предметом.       Сиэль выпрямился, прошёлся взглядом по штабелю, по ящику, по тому, как неестественно изогнуто тело. Картина складывалась сама собой. Ящик мог упасть. Мог задеть голову, ударить в висок и убить на месте.       — Сабля, — позвал он тихо. — Посмотри сюда.       Штурман подошёл, присел на корточки рядом, проследил за его взглядом и присвистнул.       — Ящиком, что ли?       — Похоже на то. Если упало ребром в висок — смерть почти мгновенная. Крови почти нет, значит сердце остановилось сразу.       Сабля почесал затылок, прикидывая траекторию падения.       — Ну, могло и само. Качка, волна, плохо закрепили...       — Могли и помочь, — мрачно добавил Сиэль.       Он достал из потайного кармана скальпель и, не теряя времени, принялся за вскрытие. Сабля на секунду замер, но быстро отвёл глаза и снова ушёл в глубь трюма, к своим запасам.       Сиэль работал быстро. Разрез ровный и точный, от грудины вниз. Он не выбирал органы по одному, а осмотрел всё разом, оценивая состояние желудка, кишечника, печени. Запах ударил резкий, но он не поморщился, ведь нос давно привык к куда более тяжёлым ароматам.       Диарея действительно была. Следы воспаления в кишечнике говорили сами за себя, но следов яда он не нашёл. Ни пятен, ни неестественных изменений, ни характерного запаха. Ничего, что указывало бы на отравление. Алкогольное поражение печени — да, было. Она была увеличенная, с жёлтыми вкраплениями. Такое не от одной кружки рома, это копится годами. Но и это не убило бы его. По крайней мере, сегодня.       Убил удар, и Сиэль в этом всё больше был уверен.       Он работал ещё с четверть часа, проверяя и перепроверяя. Пусто. Только диарея, больная печень и проломленный висок. Закончив, он достал иглу и нить и аккуратно зашил разрез так же быстро и ровно, как на живом. Когда последний стежок лёг на место, он вытер скальпель о тряпку, стянул перчатки и поднялся.       — Ну что там? — спросил Сабля, возникая из-за штабеля с мешком муки в руках.       — Не травили, — коротко ответил Сиэль. — Диарея была, да. Кишечник воспалён. Но это не убило. Точно ящик упал.       Сабля помолчал, переваривая услышанное, потом кивнул и поставил мешок на место.       — Значит, либо сам, либо помогли. А это уже не нам решать.       — Вот именно, — Сиэль сунул скальпель в карман и направился к выходу.       Уже у лестницы он остановился, бросил взгляд на тело — теперь уже зашитое, почти мирное.       Сиэль довольно быстро распрощался с штурманом и вернулся в лазарет. Капитан всё так же спал, раненый на скамье перестал ворочаться и, кажется, тоже провалился в целебный сон. Сиэль прикрыл за собой дверь, прошёл к столу и опустился на табурет.       Спать не хотелось. После трюма, после трупа, после этого дурацкого ящика, что так удачно сдвинулся, в голове стоял звон. Он взял со стола ступку, машинально повертел в руках, поставил обратно. Потом потянулся к мешочкам с травами и принялся перебирать их.       Базиль возился в углу, у шкафа с бинтами. Складывал чистые полосы одну к одной, ровняя края.       — Допустим, — произнёс Сиэль негромко, ни к кому конкретно не обращаясь, — его не травили. Диарея была, но это не яд. Печень увеличена, но это алкоголь. Удар в висок — вот что убило.       Он развязал мешочек с шалфеем, понюхал, отставил. Взял другой и покрутил в пальцах.       — Ящик. Тяжёлый. Стоял наверху, сдвинут к краю. Мог упасть сам из-за качки, волны, плохого закрепления. А могли и помочь.       Базиль за его спиной замер. Сиэль не видел, но услышал: шорох бинтов стих.       — Кто? — спросил он сам себя и чуть склонил голову к плечу, прикидывая. — Крыса? Они вместе шли. Он говорит, что у люка разошлись. В кубрике его видели и подтвердили. Значит, не Крыса. Или Крыса, но позже. Или не Крыса вовсе.       Он отставил мешочек, взял следующий, но даже не раскрыл. Просто держал в ладони, взвешивая, как взвешивают варианты.       — Кто ещё? Кто вообще мог желать ему зла? Генри был дёрганый, но безобидный. Боялся всего. Кому он мешал?       Пауза. Он потёр переносицу свободной рукой.       — Если бы это было убийство... убийца должен был знать, что Генри пойдёт в трюм. Что он будет один. Что рядом есть ящик, который можно скинуть. Это не случайность, а расчёт. Или паника.       Он говорил всё тише, всё быстрее, слова набегали одно на другое и обрывались на полуслове. Левая рука поднялась, пальцы сжались в воздухе вокруг невидимой мысли, потом разжались, будто она ускользнула.       — Нет, не расчёт. Если бы расчёт — не оставил бы тело там. Убрал бы, спрятал. А тут бросили. Бросили и ушли. Значит, либо случай, либо...       Он осёкся и наконец поднял взгляд, почуяв неладное.       Базиль стоял у шкафа, вцепившись обеими руками в стопку бинтов. Лицо его было белое, как тот самый бинт, что он сжимал. Даже губы побелели, слились с кожей. Он не двигался, не дышал, казалось, — просто стоял и смотрел на Сиэля расширенными, остекленевшими глазами.       Сиэль свёл брови к переносице в недоумении.       — Тебе плохо?       Базиль вздрогнул, будто его ударили. Стопка бинтов покачнулась, он прижал её к груди и быстро закивал, слишком быстро, как заведённый.       — Н-нет, доктор, всё хорошо, я просто... я это... я пойду, мне надо... там, в общем...       Он уже пятился к двери, запинаясь, роняя слова, как крошки. Сиэль открыл было рот, но мальчишка уже выскользнул в коридор, бросив на ходу что-то невразумительное — то ли «позже», то ли «простите». Дверь закрылась с тихим скрипом.       Сиэль проводил её взглядом и медленно, с усилием выдохнул. Странный мальчик. Может, просто устал. Может, боится. Может, ему и правда нехорошо.       Он не придал этому значения. Перевёл взгляд на стол, где всё ещё лежали развязанные мешочки, и вернулся к своему занятию.