Их девять с половиной недель

- Чего ты добиваешься? – спросил Техен, когда регистратор скрылся за дверью. Я накрыл лицо руками, облокотившись на стол, и лишь изредка всхлипывал. Каждый вдох давался с трудом, словно в груди застрял ком, не дающий дышать. Техен облокотился на спинку стула и тяжело вздохнул. Он не выносил моих слез, они будто прожигали его насквозь. Он закрыл глаза, словно отворачиваясь от моего горя. Одинокая, но горькая слеза скатилась по его щеке. Пауза, он вновь тяжело вздохнул: – Что ты со мной делаешь? – прошептал мужчина сквозь слезы. Его голос дрожал, словно от холода. – Мне вообще кажется, что я... я тебе... не изменял. Я бы почувствовал… А так я… я вообще ничего не чувствую… Если бы что-то было… Может, он вообще все… все придумал… – Мой голос сорвался, превратившись в отчаянный шепот. – Вы ведь даже не знакомы. Зачем ему врать? Какой смысл? – спросил мой все еще муж. Наступила пауза, давящая и гнетущая. Сколько прошло минут, часов? Никто не знал. Я отодвинул стул. Встал. Подошел к окну. Отвел руки за спину, переплел их в замок. – А может, ты меня вовсе и не любил? – спросил я, глядя в мутное от дождя стекло. – А, Техен? Дождь по-прежнему лил как из ведра, словно оплакивая все произошедшее вместе со мной. Капли барабанили по стеклу, отбивая ритм моего отчаяния. Потом я резко повернулся и подошел к нему, опершись руками на подлокотники стула. Развернул его лицом к себе. Его глаза были по-прежнему закрыты, словно он прятался от правды. Теперь молчал он, непроницаемый и далекий. – Ты ведь до сих пор любишь Юнги, не так ли? Даже не скрываешь. Я принял это, смирился. Вдруг Техен резко открыл глаза, и я вздрогнул от его внезапного взгляда. – Ты любишь Чимина, не так ли? Я тоже это принял. Мм? Что скажешь? Опять молчание, еще дольше, чем предыдущее. Я отстранился. Сел на место регистратора. Одну руку положил на стол, второй облокотился о подлокотник кресла. Я смотрел на него, пытаясь прочесть хоть что-то в его лице. Сердце так быстро билось в груди, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Мы продолжали молчать, не зная, что сказать. Регистратора все не было. – Хорошо. Если ты так хочешь со мной развестись, то давай, валяй. У меня больше нет сил сопротивляться. Если ты не веришь мне, то… – Ты так быстро сдался? – вдруг спросил он и опустил глаза, скрывая свою боль.

***

… Думай что хочешь. Я устал, Техен. Чёртовски устал… Я прожил эти проклятые полгода в этой холодной больнице, сжимая в ладони ледяную руку Чимина. Полгода — время, словно вырванное из жизни, словно пытка, которая не кончается. Ты не знаешь, что значит смотреть на этот зловещий монитор, слушать его бесконечный, монотонный писк — звук, ставший жалкой одой моему кошмару. Каждый резкий удар, каждая замирающая нота — будто нож вгрызается в мою душу, рвет её на куски, оставляя кровоточащую рану. Смотреть на его тело — такое хрупкое, почти прозрачное, выжатое до последней капли сил, укрытое тонкой простыней. Держать эту тёплую, но уже почти остывшую руку, дрожа от болезненной надежды и леденящего страха, пытаться согреть её теплом, которого, казалось, уже почти не осталось, бороться за каждое его дыхание. И внутри его, в самом сердце, билось еще одно — столь крошечное, незащищённое, крохотное чудо, беззащитное дитя, полностью зависящее от усталого пульса Чимина. Если его сердце остановится, то… – голос сломался, тонущие в горьких слезах слова застряли в горле. Меня душили не только воспоминания — меня поглощали вина, отчаяние, и безумный страх, все смешавшиеся в тяжёлый ком, который сдавливал грудь и не давал дышать. Я видел его в каждом сне — бледного, неподвижного, заключённого в ледяные объятия монитора, в опутанный проводами кокон смерти. Чувствовал резкий, холодный запах лекарств, въевшийся в кожу, пропитавший одежду и сам воздух вокруг меня. Слышал шёпот медсестёр, полные жалости взгляды, что обжигали хуже ножа, — я чувствовал себя ничтожеством, полностью бессильным, неспособным предотвратить гибель. Жил на грани между шаткой надеждой и бездонным отчаянием, молился каждому новому дню, боялся каждой наступающей ночи. Этот монитор… он стал моей тюрьмой, моим личным адом, в котором я горел — без выхода, без пощады, без конца. Проклятый монитор! — крик сорвался в последний рывок, превратившись в горькое и безудержное рыдание. Я повернулся к столу. Положил обе руки на стол и лег головой на них, закрыв глаза. Начал плакать вслух, не в силах сдерживаться. Опять эта проклятая тишина, давящая и невыносимая. Как она бесит! Поскорей бы все закончилось. Я уже готов был дать развод, лишь бы поскорей уйти из этого места, подальше от боли и лжи. Как вдруг я почувствовал его прикосновения. Я его не видел, но я его чувствовал. Его руки я узнаю из тысячи. Он подошел сзади и начал мягко массировать мои плечи. За окном стемнело, дождь не утихал. Регистратора все не было. Я поднялся, облокотился на спинку стула. Глаза не открывал, боясь разрушить хрупкий момент. Наслаждался. Возможно, последним моментом, проведенным рядом с ним. Он продолжал массировать мои плечи, стараясь унять боль. Слезы по-прежнему текли ручьем, обжигая кожу. Мы по-прежнему молчали, утопая в океане невысказанных слов. Я чувствовал тепло его рук на своих плечах, и это тепло обжигало меня, как напоминание о моей собственной лжи. Знал ли он, что это может быть наш последний танец в тишине? Наш последний шанс? Внезапно дверь тихонько скрипнула, и я услышал приглушенный шепот. Регистратор? Но зачем он вернулся? Шаги удалялись, становясь все тише, пока совсем не стихли. Мы снова остались одни в этой удушающей тишине. Лишь дождь за окном продолжал свою скорбную песню. Я медленно открыл глаза. Все вокруг казалось размытым, словно я смотрел на мир сквозь пелену слез, стыда и вины. Техен все еще массировал мои плечи, его движения стали более уверенными и нежными. – Что это было? – прошептал я, боясь нарушить хрупкость момента. Техен не ответил. Он лишь сильнее сжал мои плечи, притягивая меня к себе. Я почувствовал его дыхание на своей шее, горячее и неровное. И мне стало противно. Противно от себя, от своей лжи, от своего лицемерия. Как я могу позволять ему прикасаться ко мне после всего, что я натворил?