Вернуться

      Его покои давно перестали быть безопасным местом. Дворец, построенный его отцом для защиты семьи, превращается в клетку, а любовь матери не спасает от хищников, поселившихся в комнатах. Пока женщина за запертыми дверьми придаётся воспоминаниям о муже и вплетает горе в саван, отказываясь от жестокой реальности, покои её сына всегда открыты.       Это его вынужденная капитуляция, попытка задержать надвигающуюся катастрофу. Попытка быть взрослее. Толпа злых от ожидания мужчин без промедления смогла бы пробиться к матери, разломать замки и получить своё – власть. Над Итакой и над скорбящей женщиной. Насильно. Без нужды ждать больше. На глазах Телемаха, который не смог бы защитить мать, но всё равно бросился в толпу мужчин и погиб бы там, если бы их лидер не решил по-другому.       – Со спины ты напоминаешь мать.       Однако Пенелопа говорила, что её сын похож на Одиссея, и в этом была ещё одна причина её затворничества – Телемах заставлял её тосковать по прошлому, избегать настоящего и бояться будущего. Она любила сына, но в нём видела образ молодого мужа, которого больше никогда не встретит. И этот образ превращал сильную когда-то спартанку в напуганную девочку, плачущую, вжимающую голову в плечи.       Телемах действительно напоминает мать даже тем, что слёзы умело скрывает. И вот – глаза уже красные не от грусти и боли, а от жгучей ненависти.       – Лицом тоже. Удивительно, что я первый это заметил.       Антиной приходит в покои Телемаха последним, ближе к полуночи. Ему нравится наблюдать за ослабевшим юношей, который не может больше сопротивляться. Нравится хриплое дыхание и бесчувственно смотрящие в одну точку на потолке глаза. Антиною каждый раз кажется, что выдержка принца Итаки скоро сломается, и он согласится поговорить с матерью. Надавить. Заставить принять решение. Лишь бы прекратить собственные страдания.       Но каждое утро начиналось одинаково: Телемах вновь сопротивлялся, лез в драку, сбегал, и только Антиной напоминал ему, что тот сам согласился на подобное, однако зачем-то показывает зубки хищникам в собственном доме.       Они злы. Они нетерпеливы. Они давно не развлекались с женщинами, так что либо прекращай охранять покои Пенелопы, либо подставляйся сам.       И Телемах, несмотря на своё положение, оказывается достаточно мужественным, чтобы не прятаться за женщиной. Пусть и сам понимает, что загоняет себя в угол. Антиной находит это бессмысленным, но так или иначе испытывает уважение, которое, впрочем, демонстрирует лишь тем, что оттаскивает от потерявшего сознание мальчишки толпу бесконечно голодных мужчин.       Принца чаще берут силой, оставляя синяки на его теле. Всем нравится эта власть, но Антиной любит подчинять тело юноши по-другому.       Взгляд всегда сквозь. Телемах предпочитает не замечать именно его. Но именно из-за него мальчишка меняется в лице и неумело пытается скрыть дрожь в руках.       Его лицо раздражено из-за слёз, по спине и ногам синяки и царапины, а на шее ярко-красный отпечаток чьей-то ладони. Он отпустил волосы, чтобы скрывать следы на шее, но вместе с тем его схожесть с матерью стала ещё заметнее. Разве что у Пенелопы они лежали аккуратной копной, а у Телемаха часто были спутаны, ведь потянуть за них – ещё одно проявление контроля. И даже Антиною иногда нравилось накручивать тёмные пряди на пальцы.       Но больше нравилось слышать, как замирает чужое дыхание, стоит только подойти ближе. Телемах словно надеялся, что так сможет скрыться от очередного вошедшего в его покои мужчины, но никогда не оказывался прав.       Антиной сдавливает пальцами его щёки и тянет на себя, но взгляд снова проходит сквозь. Это раздражает. Но почти незаметно – лишь ногти впиваются в мягкую кожу, а Телемаху на столь невинную боль уже давно плевать.       – Мне кажется, что тебе начинает нравиться. Или ты уже просто привыкаешь? Страшно, что будет, когда это закончится? Если это закончится... – Пальцы с неожиданной нежностью проходятся по содранной скуле, и всё тело юноши содрогается. – Больше нравится, когда тобой пользуется толпа мужчин? Или когда сосредоточиться можешь лишь на одном? Я вот люблю полностью тебя подчинять, но у нас разное видение ситуации, да?       Это блеф, но он работает – Телемах резко выдыхает, смаргивает и смотрит уже осмысленно на старый шрам, рассекающий чужую грудь. В глаза боится. Скалящееся лицо – хуже самого страшного кошмара. Но Антиной не заставляет смотреть выше, лишь рывком притягивает к своему паху, наслаждаясь болезненным шипением принца, по телу которого пульсирует боль. Хитон скрывает возбуждение мужчины, но оно слишком отчётливо упирается в подбородок.       Телемах чувствует ком в горле. Хочется выблевать всё то, что заставили проглотить за день, но ещё сильнее хочется плакать. Глупо, как ребёнок.       Но Антиной этого ждёт, поэтому принц запрещает себе.       – Волчонок, давай сам. Ты ведь уже давно всему обучен, – издевается мужчина и через долю секунды ловко перехватывает чужие руки, пытающиеся оттолкнуть.       Принц ослаб совсем. Ещё несколько дней назад у него даже выходило вырваться, но теперь всё, что чувствует Антиной – это невесомое касание. И оно только подначивает продолжать, пока мальчишка отчаянно пытается остановить своё очередное мучение. Пинается, царапается и пытается вырваться из жёсткой хватки, но доставляет себе ещё больше боли.       Первое время он ещё кричал по привычке, но теперь не издаёт ни звука, даже когда руки заламывают и входят без подготовки.       Антиною хватает нескольких секунд, чтобы взять контроль над ослабевшим юношей. Он резко переворачивает его на смятые простыни, опускается на кровать рядом и, не позволяя уняться боли, давит на колени. Слишком сильно. Так, что Телемах не может сдержать хриплого всхлипа. Секундная слабость и еле уловимое жалкое «пожалуйста». Если бы мальчишка повторил, Антиной смог бы заставить себя смягчиться, но тот наоборот зажимает себе рот ладонью, глуша любые звуки.       Наверное, даже не понимая, что так только провоцирует грубость.       – Если хочешь скорее начать – просто говори. Нет смысла играть гордого лебедя, когда был под каждым мужчиной в этом дворце, – Антиной рывком раздвигает ноги Телемаха, устраиваясь меж них. – Сто восемь... Подумать только.       И снова сопротивление – мальчишка старается пнуть и жалко скулит, когда звонкий шлепок обжигает кожу на бедре. Мужчина чувствует, что перестарался – его ладонь слегка покалывает, но эффект того стоил: Телемах беспомощно сжимается и наконец-то затихает, позволяя бесстыдными касаниями изучать уже давно исследованное всеми тело.       Антиной чувствует безоговорочную власть над ним.       – Твои одежды, кажется, снова порвали. Я нашёл их сегодня в коридоре, – шепчет мужчина с довольным рычанием. – Думаю, тебе стоило перестать стесняться ходить нагим. Всем бы стало намного удобнее.       Он скалится, когда мальчишка даже не спорит, и поощряет послушание смазанным поцелуем в колено. Телемаху отвратительно. Плохо настолько, что глаза вновь наполняются горячими слезами – для Антиноя это безоговорочная победа, даже несмотря на то, что они впитываются тут же в ткань подушки. Он добивается принятия. Добивается слёз. Ещё немного – так добьётся и Пенелопы.       У него грубые пальцы. Они большие, горячие и жёсткие. Антиной проталкивает сразу два в рот Телемаха и давит на язык. Кажется, что он делает это специально, чтобы доставить ещё больший дискомфорт. Тошнит. Тошнит уже как десять дней, рвёт по ночам водой, смешанной с семенем. Больше нечем – от еды плохо.       Да и некогда. В комнатах сотня хищников.       Антиной изучает его рот безумно долго, давит на щёки изнутри и размазывает слюну по подбородку. Телемах больше не может заставлять себя не бояться – он даже не пытается сжать зубы, потому что знает, что это никак не поможет. Сделает хуже – да. Но не даст и секунды свободы.       И плевать, что Антиной ждёт этого страха, потому что именно он заставляет подчиняться. Телемах, конечно, ещё не подчиняется, лишь становится терпеливее, но даже это уже неплохо. Кажется, ещё немного – и мальчишеская гордость падёт.       Ведь не может это всё продолжаться вечно, Волчонок.       Антиной вытаскивает пальцы, размазывая слюну по нижней, слегка припухшей губе юноши и наклоняется к уставшему лицу, чтобы утянуть в болезненный поцелуй. Сразу укусить, попытаться сорвать кожу. Это – демонстрация власти, возможность подчинить и показать, что ни единой секунды Телемах контролировать не может. И не сможет больше никогда.       Мальчишка хнычет в поцелуй и прячет лицо в сгибе локтя, стоит Антиною отстраниться, на последок слизав кровь с содранных губ. Попытка Телемаха закрыться забавляет, потому что всё внимание мужчины теперь обращенно к его телу. Он истощён, кости рёбер почти просвечивают через кожу, а мышцы рук и ног стали заметно меньше. Синяки и укусы заживают медленнее, и Антиной рад оставить ещё несколько. Ладонь его левой руки сдавливает бедро, а пальцы правой толкаются в анус. Снова резко. Сразу два. Причиняя боль, от которой юноша содрогается и резко втягивает воздух через плотно стиснутые зубы.       – Ну что ты? – Смеётся Антиной. – Не притворяйся. Тебе уже должно быть привычно, когда что-то внутри.       Снова блеф. Унижение. Мужчина чувствует, что Телемах всё ещё достаточно узок, и видит, как на его пальцах появляется кровь – вероятно оттого, что раны внутри никак не могут зажить. Он разминает стенки, растягивает их, а комнату наполняет металлический, возбуждающий запах.       – Или ты расстроен, что это всего лишь пальцы? – Продолжает издеваться Антиной, шепча лелейно. – Ну ничего. Сейчас всё будет.       Он вынимает пальцы и убеждается, что крови слишком много. Но это не останавливает – Антиной снимает хитон, игнорируя оставленные на нём красные следы, и следит за тем, как дрожат чужие губы. Мужчина близко. Он не даёт и секунды расслабиться, нависая над юношей.       – Хватит, – хрипит Телемах, явно сдерживая слёзы, а Антиной заворожен настолько, что действительно замирает. – Я не хочу... – тихо и истерично.       Жалко.       На любого другого, может быть, и сработало бы, но мужчина лишь победно ухмыляется и прижимается пахом к ягодицам принца. Дразнит себя и пугает его.       – Ты знаешь, что надо сделать, чтобы я перестал, – Антиной опускает подбородок на грудь юноши и прислушивается – чужое сердце бьётся нездорово быстро, словно пытается пробить кости. – Чтобы все перестали. Это закончится навсегда.       На самом деле, нет. Останутся воспоминания. И это понимают они оба, поэтому Телемах молчит, теряя свой шанс.       Антиной не ждёт, отстраняется и толкается в него сразу на всю длину. Внутри горячо и скользко от крови. Она пачкает простыни. Снова. Становится ещё одним не выстиранным пятном.       Телемах глушит крик, натягивая на голову подушку, но Антиной сдёргивает её спустя несколько секунд и откидывает к окну. Он не хочет упустить возможность услышать заветные слова, сразу наращивает темп и снова пытается грубостью вытянуть мольбы. Но уже бесполезно. Юноша одаривает его лишь сдавленным шипением и слезами, которые старается быстрее стереть.       Антиной бьёт его по рукам, хватает за лицо, не позволяя прятаться. Ему нравится смотреть в туманные, напуганные глаза. Нравится оставлять синяки, надавливая на щёки. Нравится размашисто двигать бёдрами, используя чужое тело, как вещь. Выбивая личность и гордость.       Вот ещё немного.       Ещё резче – и Антиной услышит новые мольбы.       Но для того, кто боится до слёз, Телемах всё равно слишком сдержан.       И он не произносит ни одного осмысленного слова, чем начинает выводить Антиноя из себя.       – Я прямо сейчас могу ворваться к твоей матери и сделать с ней всё то, что делаю с тобой, – он рычит на ухо мальчишки. – И ты даже не сможешь меня остановить.       – Тогда не жди, что станешь править этой землёй, – хрипит в ответ Телемах. – Я же похож на неё? И я ей воспитывался.       Антиной раздражённо хмыкает и впивается зубами в тонкую кожу на шее мальчишки, вырывая из его груди очередной болезненный выдох. Он знает, насколько противно принцу смотреть на себя, измеченного всего, поэтому оставляет следы везде. И толкается так глубоко, как только может, словно его цель – не доставить себе удовольствие, а уничтожить внутренности Телемаха.       Только всё бесполезно, а юноша больше не просит, лишь пытается отпустить остатки своего сознания, чтобы забыться. Антиной вжимает его голову в простыни и концентрируется на собственном наслаждении.       – На что ты надеешься? – Кидает он, не ожидая получить ответа.       Хотя догадывается, что принц, как и его мать, наивно верит в возвращение Одиссея. Или в свою смерть, потому что сломался, но совсем не так, как ожидал Антиной. Может, мальчишка надеется уйти, так ничего и не сказав – быть удушенным сейчас выходящим из себя мужчиной или завтра...       Нет, завтра его здесь не будет. Антиной знает, что принц не вернётся домой, и сегодняшний вечер – его последний в этой комнате. Может, он сбежит, но скорее умрёт, потому что слишком храбр и глуп. Это будет ожидаемо от него – вернуться.       Мужчина отгоняет все неприятные мысли и сосредотачивается на одной. Приятной.       Это последний раз, а значит нужно по-настоящему насладиться юным телом.

***

      Он выходит из ослабевшего принца после того, как спускает внутрь третий раз. Телемах безжизненно смотрит в одну точку на стене и просто ждёт: ему не важно, продолжит Антиной или наконец уйдёт. Принц уже похож на труп – бледный, весь в гематомах, не плачет, не закрывается, не двигается вовсе, пока мужчина собирается. Телемах часто был в таком состоянии по вечерам, но сейчас Антиною неспокойно, и даже удовольствие быстро проходит, оставляя за собой неприятный осадок.       – Я знаю, что ты отплываешь завтра утром. Дипломатическая миссия.       Телемах не реагирует и даже не моргает.       – Ты не вернёшься с неё.       – Вернусь, – одними губами произносит принц, а глаза остаются такими же безжизненными.       Антиной усмехается, упираясь вдумчивым взглядом в пол. Нет, мальчишка не вернётся. И лучше ему не возвращаться так, как он себе это только что представил – просто трусливо сбежать.       – Знаешь, Волчонок, ты мне правда нравишься. При других обстоятельствах, я бы хотел обладать не Пенелопой, а тобой. – Он говорит искренне, и Телемаха это пугает до нездоровой дрожи.       Обладать – страшное слово. Особенно когда говорят о тебе или о твоих близких. Обладать – это не любить. Это звучит неестественно. Тошнотворно. И отец наверняка никогда не обладал матерью.       – Я рад, что ты похож на неё. – Он говорит с явным намёком и хмурится, когда лицо мальчишки искажает ненависть. – Я надеюсь, что ты всё понимаешь. Может, хочешь поговорить с матерью? Увидев тебя теперь, она точно...       – Нет, – Телемах резко обрывает Антиноя и с трудом переворачивается на бок, чтобы не видеть мужчины. – Я никогда не стану помогать такому, как ты.       – Я хотя бы живой, – огрызается тот в ответ.       – Когда вернётся отец... – Тихо шепчет принц и весь сжимается, когда слышит за спиной раздражённое:       – Он не вернётся, Телемах.       – Вернётся, – хрипит юноша, пряча лицо в подушке так, чтобы Антиной не слышал его последних слов. – И убьёт тебя.