Шрам на совести

Два месяца пролетели, как камни, скатывающиеся по склону. Ущелья, тропы, деревни – всё слилось в череду патрулей, долгих, выматывающих, где каждый шаг проверял на прочность. Отряд Пастора исходил северные границы между Афганистаном и Пакситаном десятки раз: пещеры с тайниками, деревни, где взгляды местных были острее ножей, и ночёвки под звёздами, где холод пробирал до костей. Юджин считал дни по мозолям на ногах и пятнам на форме – пот, пыль, иногда кровь. Вышка, низина, первый нож в плоти – всё это стало далёким, но не стёрлось, а въелось, как запах пороха в кожу. Он изменился: плечи расправились, взгляд стал твёрже, но внутри всё ещё ворочалась тень того зашуганного парня, что впервые шагнул в эти дикие места. База, обнесённая мешками с песком, гудела привычным ритмом: Хамви урчали у ворот, дрон жужжал где-то высоко, голоса солдат смешивались с треском раций. Отряд ждал приказа, сидя в тени тента у склада. Бакстер, Бульдог, чистил пулемёт, его пальцы двигались уверенно, но он бурчал: — Чёртова пыль, забивается везде. — Его татуировка орла блестела от пота. Рамирез, Танцор, лежал на ящике, жуя то, что осталось от пайка, его лёгкие движения выдавали скуку. — Пастор, дай нам день, а? — бросил он, ухмыляясь. — Хочу поспать без камней под задницей. Митчелл, сидя на земле, точил нож, его хриплый смех резанул воздух. — Мечтай, Танцор. Завтра опять в горы. — Он бросил взгляд на Юджина, который сидел чуть в стороне, листая потрёпанный блокнот. — Эй, Немец, что там рисуешь? Пейзажи? Юджин поднял взгляд, его голубые глаза мелькнули смущением, но он ответил, голос тише обычного: — Ничего, просто… заметки. — Он закрыл блокнот, сунул в карман. За два месяца он стал смелее, говорил чаще, даже шутил пару раз, но всё ещё держался скованно, будто боялся занять чужое место. Сэм, Шёпот, сидевший у рации, подмигнул ему. — Пиши роман, немец. Назови «Кровь, пот и порох». Бестселлер будет. Юджин хмыкнул, уголки губ дрогнули в улыбке. — Этих романов не счесть. Все написано уже за меня. — Он уже не отводил взгляд так быстро, как раньше, но слова всё ещё подбирал осторожно, словно шаги по минному полю. Пастор, капитан Гудвин, вышел из штабного тента, его шаги были тяжёлыми, но точными, как всегда. Он остановился, оглядев отряд, затем упёр взгляд в Юджина. — Шварц, — сказал он, голос холодный, но с лёгким намёком на любопытство. — Твой ремень. Пряжка болтается. Исправь. Юджин взглянул на ремень — пряжка и правда сидела криво, мелочь, но Пастор замечал всё. Он кивнул, быстро поправляя, но Пастор не отошёл. — Что в блокноте? — спросил он, прищурившись. — Два месяца таскаешься с нами, а я не знаю, кто ты. Расскажи что-нибудь. Откуда ты? Почему здесь? Юджин замер, его пальцы стиснули ремень. Вопросы Пастора были как выстрелы, прямые, требующие ответа. Он сглотнул, пытаясь найти слова, но горло сжалось. — Я… я из Майами, сэр, — начал он, голос чуть дрожал. — Обычный район. Ничего особенного. Пришёл сюда, потому что… хотел чего-то большего. — Он замолчал, чувствуя, как слова звучат пусто. Пастор ждал, его взгляд давил, как плита. — И всё? — Пастор приподнял бровь. — Два месяца с нами, а ты как тень. Что ты любишь, Шварц? Что тебя держит, кроме приказа? Юджин опустил глаза, глядя на свои ботинки, покрытые пылью. Он искал ответ, но в голове было пусто. Майами, шум улиц, пляжи, где он никогда не чувствовал себя дома, школа, универ, где он терялся в толпе. Ничего, что могло бы заинтересовать Пастора, ничего, что делало бы его особенным. — Я скучный, сэр, — выдавил он наконец, его голос был тихим, но честным. — Нечего рассказывать. Просто делаю, что надо. Пастор смотрел на него секунду, его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то. Это было не разочарование, а словно понимание. — Скучный, — повторил он, почти себе, затем кивнул. — Ладно, Шварц. Делай, что надо. Но сопли не распускай. — Он отвернулся, возвращаясь к тенту, оставив Юджина с чувством, будто он провалил какой-то тест. Юджин смотрел вслед Пастору, сердце стучало, а пыль на ботинках казалась тяжелее, чем ящик патронов. Он сжал кулаки, пытаясь прогнать ощущение пустоты, которое оставили вопросы капитана. Два месяца патрулей, пот, кровь, тени в ущельях… они переписали его, но он всё ещё не знал, кто он такой. Хищник, проснувшийся в низине, всё ещё жил в нём, толкал вперёд, но за ним стояла пустота, и слова Пастора только глубже вбили этот гвоздь. Рамирез заметил его задумчивый взгляд. Он спрыгнул с ящика, отряхивая крошки галет с формы, и подошёл к Юджину, его лёгкая походка контрастировала с тяжестью момента. — Эй, Шварц, что, Пастор до костей добрался? — сказал он, ухмыляясь, но в голосе была тёплая нотка. — Не бери в голову. Он всех так проверяет. Даже меня однажды спросил, не танцую ли я сальсу в окопах. Юджин поднял взгляд, уголки губ дрогнули, но улыбка вышла слабой. — Да я… просто не знаю, что сказать, — пробормотал он, теребя ремень, уже исправленный, но всё ещё будто кривой под взглядом Пастора. Бакстер, оторвавшись от чистки пулемёта, хмыкнул, не глядя на них. — Скучный, говоришь? — его голос был низким, с насмешкой, но не злой. — Немец, ты ножом орудуешь как мясник. Это уже не скучно. — Он вытер руки о тряпку, и бросил Юджину взгляд, в котором блестело что-то вроде одобрения. Митчелл, всё ещё точа нож, присоединился, его хриплый голос резанул тишину. — Пастор прав в одном, Шварц. Ты тень. Но тени в горах – это не так уж плохо. Главное, не стой на месте. — Он сделал паузу, проверяя лезвие на свету. — А то, что из Майами, это круто. Там же пальмы, пляжи, девчонки. Расскажи хоть про это, а то мы только о пыли да грязи и болтаем. Сэм отложил рацию и подтянулся ближе, его веснушчатое лицо осветилось ухмылкой. — Да ладно, Шварц, не сцы. Пастор просто хочет знать, с кем в горы ходит. — Он хлопнул Юджина по плечу, лёгко, но дружески. — Смотри, вот мой секрет: я из Техаса, там коровы интереснее людей. А ты небось в Майами на сёрфе гонял, да? Юджин покачал головой, чувствуя, как скованность чуть отпускает под их напором. — Не, никакого сёрфа, — сказал он, голос всё ещё тихий, но уже с намёком на тепло. — В основном… просто жил. Учеба, работа, ничего такого. — Он пожал плечами, пытаясь вспомнить хоть что-то яркое, но перед глазами вставали только серые улицы и толпа, где он растворялся. Рамирез рассмеялся, хлопнув в ладоши. — Обычный парень из Майами, а? Ну, Шварц, теперь ты здесь, и это уже не «ничего такого». Вон, Бульдог прав, в низине ты был не тень, а зверь. — Он оскалился в улыбке, его акцент добавил словам лёгкости. Бакстер фыркнул, возвращаясь к пулемёту. — Зверь, говоришь? Дайте ему кличку уже, а то «немцем” или “зверем” так и приклеется. — Он бросил взгляд на Юджина, его ухмылка была шире обычного. Митчелл кивнул, задумчиво потирая подбородок. — Ага, что-то вроде «Коготь». Или «Тень», раз Пастор так сказал. Как думаешь, Шёпот? Сэм почесал затылок, прищурившись. — Тень, неплохо. 08/20/2009 7:26 вечера. Вот я два месяца на Афганско-пакистанской границе. Пастор ушёл в тент, а я стою, как пришибленный. Его слова «скучный», «тень» прям в башке застряли, как песок в ботинках. Майами это как другой мир: шум, машины, запах моря, толпы, где я был никто. Здесь я вроде другой, но кто я, чёрт возьми? Рамирез хлопнул по плечу, сказал, что я «зверь», а не тень. Бакстер ржёт, предлагает кличку «Коготь». Сэм, техасский парень треплется про своих коров. Митчелл говорит, что тени в горах – норм, главное, не тормозить. Они все тянут меня к себе, их болтовня греет, как тот кофе два месяца назад, но я всё равно больше молчу. Не знаю, как быть с ними. Через час был брифинг. Пастор собрал нас в тенте, карта на столе, линии, как вены. Разведка. Пойдём пешком к перевалу, три километра на север. Дрон заметил движуху. Может, тайник, а может, засада. Пастор всегда говорил строго и монотонно, каждое слово как выстрел: «Выходим в четыре утра. Альфа-Один, всё как обычно. Сэм на связи, Бакстер и Шварц по бокам, Рамирез и Митчелл сзади. Проверяем тропу, собираем инфу, без драки, если выйдет. Но если начнётся – открываем ответный.». Он глянул на меня, я кивнул, но внутри всё сжалось, как перед той низиной. Два месяца прошло, а я всё жду как баран, что горы подставят. Потом готовились. Проверил винтовку, затвор щёлкает чётко. Патроны в подсумке, нож на поясе, до сих пор кажется, что он липкий от той крови в низине. Бакстер чистит пулемёт, ругается на пыль. Рамирез мурлычет что-то на испанском. Сэм возится с рацией. Митчелл, как обычно, точит нож. Он уже как игла. Я сижу, роюсь в рюкзаке: вода, жрачка, патроны. Всё на месте, но руки чуть трясутся. Не от страха, а от чего-то другого. Не знаю что это, будто стояк, или жажда крови. Жесть. Не знаю, хочу ли я опять эту кровь. Пастор прав — я тень. Но тени скрываются, а я иду в горы. Два месяца назад я бы забился в угол, молчал, пялился в пол. Теперь я шучу с Рамирезом, киваю Бакстеру, слушаю Сэма. Они видят во мне что-то, чего я сам не вижу. Может, эта «Тень» — не просто треп. Может, я реально становлюсь зверем. Завтра перевал, тени в ущелье, может, заварушка. Не знаю, что там будет. Не знаю, сколько ещё тут торчать, сколько раз пыль смешается с кровью. Но их голоса, Рамиреза, Бакстера, Сэма, Митчелла… держат меня, как канат над обрывом. И я иду. Надо идти. Ботинки грязные. Надо почистить. Юджин закончил писать, его карандаш замер над страницей. Он перечитал последнюю строчку, хмыкнул, будто соглашаясь с самим собой, и захлопнул блокнот. Пыльные пальцы скользнули по потрёпанной обложке, затем он сунул его в подсумок на поясе, застегнув клапан с тихим щелчком. Взгляд упал на берцы, покрытые коркой грязи, смешанной с чем-то ещё, и он нахмурился. Они в “грязи”.