come back to me (like you would if it was a movie)

«If you could destroy the story before it started, would you— go back—before the unnamable thing?”—Rachel McKibbens, «Outhouse.»

Ыйджу не потрудился включить свет, вталкивая Николаса в ванную. Тот отшатывается назад, спотыкаясь о воздух, но через секунду младший наваливается на него, обхватывая за талию. Ыйджу дарит ему одну из тех своих сладких улыбок, после которой Николас не может удержаться от того, чтобы поцеловать его снова, обхватывая руками чужую шею. Все его тело словно горит, и он не знает почему — от танцев или от того, как Ыйджу обнимает его, прижимая их вплотную друг к другу, и притягивая Николаса всё ближе, ближе, ближе. Николас дерзок, потому что может. Он знает, что Ыйджу нравится, когда он ведет себя раскрепощённо. Он целует Ыйджу так, будто это последний раз хотя бы потому, что он действительно может оказаться таковым. Николас с ужасом понимает, что это бомба замедленного действия, которая взорвётся в любой момент. Это лишь вопрос времени, когда это случится, когда они покончат с этим. Поэтому его цель — наслаждаться пока может, где бы и когда бы он ни был. Но потом… Ыйджу, отталкивает его назад, глотая ртом воздух. — Нам нельзя, — говорит он едва слышным шепотом. Этот тон напоминает Николасу тот случай, когда Ыйджу пришлось тащить обоих Рики из постелей прямо в машину на безумно раннее расписание. Слова такие же, как и тогда, но нет и намека на ту тёплую улыбку или ласку, которая делала его голос тягучим и сладким, как мёд. Ыйджу использует свой лидерский голос. Его слова не терпят возражений. Николас понимает. Но они стоят в темной ванной комнате в три часа ночи, и его руки все еще сжимают Ыйджу, а большие пальцы гладят его щеки. Здесь только они. Позиция Ыйджу, как лидера, ничего не значит для Николаса сейчас, когда они наедине. Николас улыбается и снова целует Ыйджу, потому что может. И Ыйджу позволяет ему. Но они не наедине, никогда и не были. Мемберы сейчас на этаж выше, а Ыйджу слишком ответственен, чтобы забывать об этом, даже на секунду. - Нам нельзя, — повторяет он, отталкивая Николаса еще дальше. - Я знаю, — отвечает тот со вздохом. Они уже говорили об этом (множество раз, на самом деле), но в последнее время это, кажется, беспокоит Ыйджу гораздо больше. Николас видит всё: хмурый взгляд, когда он идет к двери после каждой их вылазки; глаза Ыйджу, следящие за ним, когда он входит в комнату, но отводящиеся, как только Николас смотрит в ответ; тот факт, что всякий раз, когда Николас обнимает его или прикасается к нему на глазах у других, Ыйджу улыбается, но так, будто ему больно, и отстраняется, как будто его обожгли. Но Николас не хочет об этом говорить, не хочет даже думать об этом. Потом, потом; всегда потом. Оставить все на потом: после того, как все закончится, после того как они пройдут через взлеты и падения, и в итоге сгорят дотла. Тогда он сможет разобраться со своими чувствами. - Я серьезно, — говорит Ыйджу, подходя к раковине. Он моет руки медленно, осторожно, не торопясь. Николас смотрит в зеркало и понимает, что, хотя он и стоит напротив, своего отражения не видит. Лицо Ыйджу сияет в лунном свете, проникающем через окно. Спустя годы Николас вернется к этому моменту. Первая любовь — настоящая, сильная, такая, что невозможно забыть или избежать. - Итак? — спрашивает Николас. — Мы всё прекращаем? Ыйджу на мгновение задумывается, не отрывая взгляда от своих рук. Затем он кивает. — Да. Николас хотел бы сказать, что чувствует, как его желудок падает в ноги, или слышит, как разбивается его сердце, но это не так. Скорее, его голова как будто погрузилась в ледяную воду, в которой он пытается дышать, но не может. Он под водой. В ушах начинает звенеть. - Хорошо. Это обдуманный конец, даже предсказуемый. Ыйджу, должно быть, немало размышлял над этим. Он не из тех, кто принимает решения поспешно. Сейчас он смотрит на Николаса через зеркало. Вода капает с его длинных, тонких пальцев на пол. Непрерывное «кап, кап, кап» из крана возвращает Николаса на землю, и он осознаёт, что для Ыйджу это, должно быть, так же тяжело. Николасу не нужны ни оправдания, ни причины. Ему не нужно вообще ничего объяснять, но Ыйджу все равно открывает рот. — Это слишком рискованно, — говорит он. — Рано или поздно нас поймают, и я думаю… — он делает паузу, и пытается взглядом найти что-то на лице Николаса. — Я думаю, что другие начинают замечать. - Другие? — повторяет Николас. Он замирает. В голове он быстро прокручивает все мелочи, которые кто-либо из мемберов мог сказать о них. Кей шутит, что Ыйджу — единственный, к кому Николас действительно прислушивается; Фума мягко улыбается каждый раз, когда Николас упоминает Ыйджу; Юма говорит, что Николас считает их лидера самым милым членом группы. Когда они впервые рассказали о том, что у них зеркальные дни рождения, Маки ослепительно улыбнулся и сказал, что они, должно быть, соулмейты. Может быть, это и так. Но их догадки имеют значение только в том случае, если они решат упомянуть об этом на камеру. Николас вспоминает каждый комментарий, каждую многозначительную улыбку, каждый раз, когда кто-то из остальных участников выходил из комнаты, чтобы оставить их с Ыйджу наедине. Он старается во всём этом разобраться, придать какое-то значение. Воспоминание о том, как Таки спал в комнате Кея во время стажировки, пока Николас пробирался в кровать Ыйджу, сразу же отрезвляет его, возвращает к их нынешней ситуации. И тогда все становится ясно, как день. Конечно, они знают. Как они могут не знать? Николас научился контролировать свои выражения лица, оставаться спокойным и игнорировать свои порывы, но это же Ыйджу. Николас сглатывает. — Ты прав, — говорит он. - Но Нико… — зовет его Ыйджу. Выражение его лица невозможно описать. Оно наполнено болью, как будто он ждал, что Николас не согласится. Похоже, Николас не единственный, кто не может хорошо скрыть свои эмоции сейчас. В долю секунды он прячет это выражение лица под маской. Ыйджу улыбается, но улыбка не отражается в его глазах. Это идеальная маска, возможно, для кого-то другого она выглядит нормально, но Николас… Николас знает, когда Ыйджу лжет. Он потратил много времени, пытаясь научиться читать его, и теперь, похоже, он в этом мастер. - Ты мой лучший друг, — говорит Ыйджу, задыхаясь. — Я. я не хочу терять тебя. Лучший друг. В любой другой ситуации эти слова заставили бы его сердце биться чаще, но сейчас он чувствует, как будто оно медленно разбивается. Он не хочет этого. Николас не хочет быть просто лучшим другом. Он хочет больше. Он хочет намного больше. Он кивает, и вокруг них снова опускается тишина, как завеса. Что-то пытается вырваться наружу из горла, слова, которые он еще не произнес, поднимаются вверх. Но Николас проглатывает их и снова кивает, пытаясь убедить себя. Он больше ничего не говорит. Ыйджу уходит первым. А в темноте ванной Николас смотрит на свое отражение в зеркале и заставляет себя собраться. Он умывается, считает до десяти вслух и затем тоже выходит. Вот в чем хитрость: Николас был готов к краху. На следующее утро после того, как они расстались, он по-прежнему сидит напротив Ыйджу за завтраком, молча ест свои хлопья, как и в любой другой день, и ворчит, когда Фума его торопит. Меняется только то, что он намеренно избегает взгляда Ыйджу, когда они выходят.

«How do I look away now that I have seen you?»

—Rachel Mennies, «April 18, 2017», from The Naomi Letters.

Как и большинство вещей, все начинается с конца чего-то другого. Второй шанс, появившийся после того, как их мечта не сбылась, уступив место кому-то другому. Идея продвижения как японской группы, мягко говоря, необычная. Естественно, Николас не ожидал такого поворота событий. Тогда Кёнмин говорит «нет» и уходит. У Николаса есть сомнения, множество опасений и миллион мыслей, роящихся в его голове, но какой у него есть выбор? Это, скорее всего, его единственный шанс. Стоять на сцене — это то, чего он хочет больше всего на свете. Он хочет настолько, что готов рискнуть всем остальным. Так, все началось. Четверо из них каждый день, час за часом, до самого рассвета, находятся в комнате для практик. Занятия по вокалу, лекции по японскому и корейскому, курсы по написанию песен и тоска по дому, которая возникает, когда они доводит себя до предела, не видя никаких результатов. Сначала Николас не позволяет себе сломаться перед другими. Он словно подбегает к краю, кружит вокруг него и возвращается обратно. День за днем. Он не может позволить себе сдаться, когда он так близок к цели. Он не может позволить себе показаться слабым. И тогда это всё же случается. Может быть, это из-за позднего часа, стресса или ужасного ощущения, что он принимает неверные решения, но Николас делает одну ошибку за другой во время тренировки. В комнате воцаряется оглушительная тишина. Николас тяжело дышит, глядя на свое отражение в зеркале, не в силах узнать человека, смотрящего на него в ответ. Он ловит взгляд Кея через зеркало: нахмуренные брови, прищуренные глаза. Николас сглатывает и готовится к неизбежному выговору. Но Кей молчит. Вместо этого напряженную атмосферу прорезает голос Ыйджу. - Николас, ты в порядке? Он должен ответить «да». В его голове сразу же возникает заученный ответ: «Извини, я исправлюсь». Но он так и не срывается с губ. Николас совершает еще одну ошибку: его взгляд перемещается на Ыйджу, стоящего рядом с Таки в конце комнаты. Беспокойство отражается на его лице, он смотрит на него округлив глаза, ожидая ответа. Что-то в том, как Ыйджу смотрит, ломает его, и этого более чем достаточно. Николас рушится окончательно. К тому времени, когда он осознает, что плачет навзрыд, его крепко обнимают сильные руки. Он узнает духи Кея быстрее, чем хотелось бы. Затем маленькая рука Таки поглаживает его по спине. Ыйджу водит рукой по волосам. - Простите, — удается ему прохрипеть, когда он немного успокаивается. Они сидят на полу танцевальной комнаты, которую пока даже не могут назвать своей. Ыйджу, как всегда мягко, говорит: — Это нормально — иногда срываться. Николас поднимает голову и видит самую успокаивающую и искреннюю улыбку, которую он когда-либо встречал. Все трое в тишине слушают каждое слово, произнесённое Николасом, а он, в свою очередь, позволяет себе сказать всё, о чем думал. Он, по крайней мере, должен им всё, наконец, рассказать. Он не чувствует себя слабым, показывая себя таким, какой он есть. Таки играет с кольцами на пальцах Кея, который в свою очередь смотрит на Николаса, сосредоточив на нем все свое внимание. А Ыйджу… Ыйджу смотрит в пол, челка падает ему на глаза, его открытое выражение лица в приглушенном свете того, что в будущем станет их тренировочной комнатой, выражает доверие и обеспокоенность. - Я знаю, что сейчас это не кажется правдой, — начинает Ыйджу. — Но мы будем командой. Кей кивает в знак согласия. - Будут ещё мемберы, так что мы вчетвером должны стать прочной основой. Позже, в ночь после объявления окончательного состава группы, они обсуждают то же самое. Сидя по-турецки в той же комнате, потные и уставшие, жуя холодную собу, пока Ыйджу ведет разговор, Николас ощущает, что эта команда, которая станет его семьей. Сначала ему трудно найти свое место. Николас полностью уверен, что все происходит по какой-то причине, а значит и его присутствие в этой команде — не случайность. Все они здесь, потому что должны быть. Судьба свела их вместе. Тем не менее, иногда Николас чувствует себя чужаком среди таких-же незнакомцев. Мемберы теперь его семья. Они его братья, он знает, но в плохие дни ощущение что он не знает этих людей пробирает его до костей и нависает над ним, как грозовая туча. Его японский продолжает улучшаться с поразительной скоростью, но есть вещи, которые теряются при переводе, вещи, которые он никогда не поймет, сколько бы он ни учился. Николас понимает, что некоторые вещи выходят за рамки знания языка. В такие дни трудно не чувствовать себя посторонним. Как будто он смотрит на мир через окно: формы и цвета совершенно неопределенные, а жизнь, которую он проживает, движется по чьей-то прихоти. Оставляя его позади. Маки иногда становится ближе к нему, но единственный, кто действительно понимает его чувства в той же степени, что и он сам, — это Ыйджу. К тому же с ним легко разговаривать. Дело не просто в том, что они одного возраста. Николас думает, что, возможно, это связано с тем, что они оба иностранцы, что они оба иногда чувствуют себя не такими, как остальные.Дело в том, что Николас знает, что Ыйджу и он — как две стороны одной медали. Они совершенно и полностью отличаются друг от друга, и тем не менее они подходят друг другу почти идеально. Но есть и другая вещь: Николас не знает, когда именно Ыйджу стал тем, о ком он заботится. После айлэнда, после ухода Кёнмина, остались только они вчетвером. Нечто родное и естественное толкает и тянет Таки и Кея друг к другу. Братские чувства, которые не зависят от кровного родства. И, в противовес этому, Николас и Ыйджу становятся ближе. Все начинается с того, что Николас просто следит за тем, чтобы Ыйджу не делал ошибок в хореографии. Помощь в освоении движений превращается в совместные ночные тренировки. Только они вдвоем. Ыйджу выделяет время, чтобы помочь Николасу с домашкой по корейскому. Они сидят бок о бок, дергая коленями, нервно ожидая, пока Кей не закончит проверять их последнее задание по японскому. Поездки в магазин каждый день после тренировки и согласие на то, чтобы Ыйджу брал его худи, когда на улице слишком холодно. Когда Николас становится одержим идеей попробовать новые блюда на завтрак, Ыйджу — первый, кому он предлагает приготовить их. Точный момент, когда Ыйджу становится лучшим другом Николаса, теряется где-то посреди всего этого. И это странно, потому что Ыйджу был рядом уже давно; он крутился рядом с Николасом, находясь на расстоянии вытянутой руки. Это было трудно заметить во время айлэнда и в течение нескольких месяцев после этого. А потом… Как только Николас начал видеться с Ыйджу чаще, он просто не мог остановиться. Это ощущалось так: Есть часть Николаса, которая воспринимает Ыйджу как нечто большее, чем друга, коллегу, своего лидера, еще одного члена своей команды. В тот момент, когда он на самом деле его видит, он понимает, что Ыйджу — его единственный шанс быть полностью и по-настоящему понятым.

      «How foolish was I, thinking I needed something earth-shattering to realize I was in love. It is Tuesday, your face is flushed in the soft orange light spilling from a cantaloupe sliced open. I love you.»

—Shivani, «Whiplash from Ordinary Moments in Love (Again).»

Дни, предшествующие их официальному дебюту, изнурительные и выжимающие все силы. Каждый день — это просто очередной вихрь из репетиций, минимального сна, еды, которая на вкус похожа на соленый картон, и еще большего количества репетиций. Все свободное время Николаса уходит либо на сон, либо на танцы — иногда даже танцы во сне. Сказать, что все участники группы ходят как зомби, было бы преуменьшением. Ыйджу выглядит особенно уставшим — вся тяжесть ответственности лидера лежит на его плечах. Николас считает, что он слишком молод для этого; конечно, у него есть поддержка Фумы, но Ыйджу несет ответственность почти что в одиночку. Он до сих пор помнит мимолетный проблеск удивления на лице Ыйджу, когда им объявили об этом, как будто это было последнее, чего он ожидал. Новая роль Фумы, напротив, казалась подходящей, в некотором смысле даже ожидаемой. Но Ыйджу… (Его каштановые волосы рассыпались по подушке вокруг головы, как нимб, и Николас изо всех сил старался не пялиться на это. - Как думаешь, я смогу? — спрашивает Ыйджу, нарушая тишину в комнате. Он лежит на спине на кровати, обеспокоенно болтая свешенными ногами. Николас сидит на другом конце, скрестив ноги, и мокрые пряди волос падают ему на глаза. - Сможешь что? — переспрашивает он. - Быть лидером. Николас хмурится. - А ты хочешь? Ыйджу удается пожать плечами. — Я не знаю, но, если бы мне пришлось… — он замолкает, расфокусированным взглядом уставившись в потолок. Затем, через мгновение, он уже смотрит на Николаса, сосредоточив на нем все свое внимание. — Ты думаешь, я смогу? Быть лидером — это огромная ответственность, да, но Ыйджу может с ней справится. Он добрый, но достаточно строг, чтобы вести их в правильном направлении, устанавливать границы, когда это необходимо; он заботливый и сострадательный и всегда старается сохранять нейтральную позицию во время споров, чтобы каждый из членов группы чувствовал, что о нем заботятся и его слушают, что никто не остается в стороне. Младшие ребята смотрят на него с восхищением, и Фума, и Кей испытывают огромное уважение к Ыйджу, а Николас… Николас не знает, как сказать Ыйджу, что он считает его лучшим во всём. Он сглатывает, все еще не понимая, почему он так переживает за своего друга. В конце концов, он только и может сказать: «Да, я думаю, ты сможешь»). Для других — компании, сотрудников, некоторых мемберов — Ыйджу почти идеально вжился в свою роль. Но Николас к этому времени знает его лучше и каждый день видит морщины беспокойства на его лице. Он несет на себе всю тяжесть, и Николас думает, что, возможно, он может помочь; хочет успокоить Ыйджу, как он успокаивает его, но когда дело доходит до вопросов лидерства или компании, Ыйджу инстинктивно обращается к Фуме, или, в крайне странных случаях (когда это слишком тяжело для них обоих) он идёт к Кею. Николас понимает, действительно понимает. Но это не значит, что ему не больно. Ему больно, потому что Ыйджу — первый человек, к которому Николас обращается, когда ему нужна помощь. Откровенно говоря, страх Николаса заключается в том, что он не является для Ыйджу тем, кем Ыйджу является для него. Плечом, в которое можно поплакать, рукой, которая подхватит его, когда он будет падать, комфортным обществом. Другом. Но есть нечто, гораздо более страшное, что привело к следующему: За пять дней до дебюта, когда они в седьмой раз с момента последнего перерыва репетировали хореографию для Under the Skin, дверь комнаты распахнулась, и в проходе появился их менеджер. Что-то было не так. В лице этого мужчины было что-то не так: плотно сжатые челюсти, глаза, прожигающие дыру в черепе человека, на которого он смотрит — Ыйджу. - Лидер, — говорит он, скорее выплевывая это слово, как яд. — Сюда. Никто из них не шевелится, ноги как будто приклеились к полу. Краем глаза Николас видит, как Фума поворачивается к Ыйджу, но это все, что он делает. Мышцы на спине их лидера напрягаются на долю секунды, и, если бы Николас не сосредоточил все свое внимание на нем, он вряд ли бы заметил это. Но он заметил. Это означает, что Ыйджу напуган. Это означает, что он тоже не знает, в чем дело. Никто ничего не говорит, пока их менеджер не выходит снова. - Я могу… — начинает Фума, но Ыйджу качает головой, прерывая его на полуслове. - Нет, — единственное, что он говорит. Склонив голову, Ыйджу следует за их менеджером. В комнате воцаряется липкая, тяжелая тишина. Николас хочет пойти за Ыйджу. Он успевает сделать два шага вперед, когда Кей кладет руку ему на плечо. — Что ты делаешь? — спрашивает он. В его голосе слышится резкость, которая не чужда Николасу. Но он не ругает его. Пока. По его спине бегут мурашки, словно от холода. У него пересыхает во рту, и все возможные оправдания, которые он придумывал, внезапно растворяются в воздухе. Рука старшего кажется слишком тяжелой, хотя тот не применяет силы. Кожа под рукой начинает покалывать, и Николас чувствует, как его внутренности горят. - Джу справится, — говорит Кей. Он бросает на Николаса пристальный взгляд, серьезный, но не злой. — Он наш лидер. Николас кивает. Ему хочется кричать. Он хочет кричать, пока он не сорвёт гол. Но он не кричит. Вместо этого он поворачивается к зеркалу и снова начинает танцевать, следуя за Кеем и считая такты. — Чуть позже, после того как они наконец закончили репетицию и все остальные разошлись по домам, Николас нашёл Ыйджу сидящим в темном коридоре. Тот даже не смотрит на него, когда Николас сползает по стене на пол, прижав колени к груди. Николас не знает, как начать разговор, как спросить, что не так, что сказать, чтобы младший почувствовал себя хоть немного лучше. - Они сказали, что мы не готовы, — шепчет Ыйджу в тишине. Николас вздыхает, разочарованный и злящийся на весь мир. Прежде чем он успевает что-то сказать, Ыйджу снова заговорил. Не поднимая головы и с подавленным тоном, которого Николас никогда раньше не слышал от него. - Они сказали, что это моя вина. Николас не мог выдавить из себя и звука, его дыхание сбилось, и разум опустел. Вокруг них снова воцарилась тишина, и только тогда младший наконец посмотрел на него. Глаза Ыйджу блестели от невыплаканных слез. Даже здесь, где его никто не мог видеть, услышав все те ужасные вещи, которые ему, должно быть, сказали сотрудники, он отказывался плакать. Это бьёт по Николасу гораздо сильнее, чем он мог ожидать: Ыйджу слишком молод для этого. — Это не так, — говорит он, и его голос звучит плохо даже для него самого. Он звучит как раненое животное, полное лишь эмоций и боли. Больно видеть Ыйджу в таком состоянии. Собственные глаза быстро возвращаются к полу, он с трудом сглатывает, а вид расплывается от слёз. Он должен что-то сделать, что угодно, что убедит Ыйджу, что это действительно не его вина. Николас протягивает руку, кладет ладонь на бедро Ыйджу, изо всех сил стараясь успокоить того, показать, что он рядом. Он сжимает руку, и младший снова смотрит на него. Тогда что-то в нём ломается. За все годы, что они знакомы, Николас видел, как Ыйджу плачет, всего несколько раз. Обычно он из тех, кто сдерживает свои чувства, притворяется спокойным, пока не остается один. Но присутствия одного лишь Николаса, похоже, достаточно, и Ыйджу плачет так, как Николасу еще не доводилось видеть. Пол под ними холодный и твердый, Николас измучен многочасовыми тренировками и явным недостатком сна или полноценного питания, или и тем, и другим. Но он отказывается двигаться, пока Ыйджу не успокоится, не выпустит всё, что копилось внутри. Николас держит руку на его бедре, а другой рукой обнимает его за плечи. Ыйджу начинает прослеживать шрам на предплечье Николаса указательным пальцем. Огонь в его животе снова разгорается. Это движение, кажется, успокаивает Ыйджу; неровные края давно зажившей раны постепенно возвращают его к реальности. - Спасибо, — говорит Ыйджу, все еще всхлипывая, голос его охрип. Но на его лице наконец появляется намек на улыбку, и тяжесть, сдавливающая грудь Николаса, кажется, становится на десять фунтов легче. Николас пожимает плечами. — Я ничего не сделал, правда, — он чувствует протест в выражении лица младшего, поэтому быстро добавляет. — Но я рад, что помог. Ыйджу держит за руку Николаса, больше не водя по шраму, но все еще касаясь его. Кажется, что он пока что не хочет отпускать. Поэтому, на всякий случай, Николас говорит: — Ты можешь, знаешь ведь? Ты можешь быть нашим лидером, — он улыбается ему, выражая всю свою искренность. — Джуджу, ты можешь все. Щеки Ыйджу заливает румянец, и яркая улыбка вновь расплывается на его губах. В его глазах загораются привычные искры. «Волшебные слова», думает Николас. «Джекпот». Ыйджу встает первым немного неохотно, но осознавая, что наступил слишком поздний час. Николас понимает, что утром у того будут опухшие глаза. И у него тоже, если он не поспит хоть немного. Но Николас не может пошевелиться. С этого ракурса свет в конце коридора обрамляет лицо Ыйджу, как луч полной луны. Его щеки все еще розовые, а глаза уже красные и опухшие, но он выглядит так красиво, нереально, как во сне. Николас не хочет просыпаться. В этот момент он чувствует притяжение, вызванное чем-то другим, помимо взаимопонимания, помимо дружбы, помимо заботы. В его сердце есть пустое место, которое предназначено только для Ыйджу. Николас, должно быть, ждал этого момента всю свою жизнь. Что-то внутри подсказывает, что это оно: искорки в глазах Ыйджу сверкают золотом, отражая свет, и то, как он прищуривается, улыбаясь ему и протягивая руку. Это оно. Доля секунды, которую Николас сохранит в своей памяти до конца своих дней, спрячет в темном уголке сознания. Отрезок времени, который он будет воспроизводить снова и снова, ночь за ночью в своей голове. Он как никогда близок к солнцу, на грани его возможности — так близко, насколько он когда-либо сможет. Николас принимает чужую руку и встает. После они уходят дальше по коридору. И момент проходит. Уходит навсегда. — Николас не спит всю ночь. Потолок его комнаты вдруг становится слишком интересным, и он не может смириться с тем фактом, что ему нравится его лучший друг. Оглядываясь назад, это должно быть, было абсолютно очевидно. Симпатия к Ыйджу — самое легкое, что ему когда-либо приходилось делать. Это продолжалось так долго, что Николас даже не осознавал своих чувств. Вдруг всего становиться слишком много. Давление, мысли, воспоминание о слезах Ыйджу, улыбка, которую он подарил после этого. Николас вскакивает с кровати, прежде чем снова начнёт думать слишком много. Когда он поворачивает за угол, на кухне горит свет, и одинокая фигура одного из мемберов прислоняется к столешнице, закрывая лицо зеленой керамической миской, из которой он ест что-то, что Николас определяет как хлопья с молоком. Через секунду Юма смотрит на него в ответ округлившимися глазами, и звук ложки, ударяющейся о миску, пугает их обоих. - Не можешь уснуть? — спрашивает Николас, открывая дверцу холодильника. Юма кивает и насыпает себе еще хлопьев. — Я все время прокручиваю в голове танец, — говорит он, улыбаясь Николасу. — Поэтому я хочу есть и не могу уснуть. Николас смеется, прежде чем сделать глоток, и его рот наполняется теплой водой, когда он понимает, что младший, вероятно, только что наполнил бутылку. А он надеялся, что холодная вода взбодрит его достаточно для того, чтобы пойти в компанию и попрактиковаться еще. - Что не дает уснуть тебе? — спрашивает Юма. У Николаса есть множество готовых оправданий: дебют, танец, японский, всё что угодно, на самом деле. Но он не может вытащить из себя ни слова. Кажется неправильным лгать Юме — кажется неправильным лгать кому-либо из них сейчас. Его выражение лица, судя по всему, выдало его, потому что на лице Юмы появилась тень сосредоточенности и обеспокоенности, и он поставил миску на стол. - Я здесь, если тебе нужно поговорить, — говорит он. Николас хочет поблагодарить его и забыть об этом, он хочет кивнуть, сказать, что это ерунда, и выбежать из общежития, затеряться в танцевальной комнате на несколько часов, пока его мысли, его чувства не исчезнут. Но он не делает этого. - Я… Слова застревают в горле, пытаясь вырваться наружу. Он даже не знает, с чего начать. Как выплеснуть годы скрытых эмоций, не распавшись на осколки? Николас чувствует себя как лесной пожар, горящий без контроля. Его глаза наполняются слезами, и Юма бросается к нему, обеспокоенные глаза ищут ответ в его сломленном выражении лица. Николас не знает, почему он плачет. Может быть, это из-за мягкого взгляда младшего, направленного на него, или из-за того, что он прятал всё в себе, даже не осознавая. Может быть, стресс и недосып наконец-то дают о себе знать. Он совсем не может говорить, не может объяснить Юме, почему он плачет и что он чувствует. Но между болезненными рыданиями, в неизвестный час этого раннего утра, Николас говорит: «Ю-кун, думаю, я влюбился». — Это случилось в ночь их дебюта. Ыйджу поцеловал Николаса на кухне, в темноте, лишь в лунном свете, проникающем через не зашторенные окна. Он облизывал губы Николаса и улыбался как обычно, как будто это обычное дело: руки, запутавшиеся в волосах, пальцы, рисующие узоры на бедре, выбившиеся пряди волос, заправленные чужими руками. Ыйджу целует его и Николас отвечает, и на этом все. За исключением, конечно, того, что это продолжает случаться. Как только Николас начал целоваться с Ыйджу, он просто не мог остановиться. И через два месяца после этого — конец. Крах. Всё выходило из-под контроля, закручивалось без его участия. Страх предстать перед всеми с сердцем нараспашку душит Николаса, как туго завязанная вокруг шеи веревка. Он соглашается покончить со всем из страха. Есть то, что он любит больше, чем Ыйджу — возможность выступать, и сейчас он не может позволить себе потерять её. Он не может потерять свою команду, свою семью. Впервые Николас чувствует, что он часть чего-то гораздо большего, чем он сам. Он не может разочаровать остальных. (Тем не менее, Николасу трудно находиться рядом с Ыйджу, теперь, когда он точно знает, каково это — целовать его. Легче, когда камеры снимают, когда он может просто вернуться к своей отрепетированной холодной и собранной личности айдола и притвориться, что все в порядке. Но когда гаснут огни и им приходится тащиться домой, измученными после стольких съемок, фасад начинает рушиться и таять. Человека, который раньше был его опорой, больше нет — Ыйджу находится всего лишь на другом конце комнаты, но кажется, что он в тысячах километрах, и сейчас Николас — тот, кто убегает.) — В ночь, когда Николас ломается, Кей находит его сидящим на холодном твердом полу их тренировочной комнаты, поджимающего к груди колени, и с опущенной головой — он будто хочет стать меньше и незаметнее. По лицу бесшумно текут слезы, поэтому Николас не поднимает глаз на вошедшего. Он чувствует себя ужасно жалким. Но Кей ничего не говорит, он просто соскальзывает по стене и садится рядом. — Теперь лучше? — спрашивает он, когда Николас перестает плакать. Тот кивает и наконец поднимает голову. Через мгновение его сознание возвращается к реальности, и Николас вспоминает, что у них ранним утром фотосессия для нового альбома, и с разочарованием осознает, что его глаза, да и всё лицо будут ужасно опухшими. Он вздыхает. - Хочешь поговорить об этом? Николас пожимает плечами, не совсем понимая, почему он плачет. Просто это одна из таких ночей, да и последние несколько месяцев были для него тяжелыми, он чувствует небывалую тоску по дому и, прежде всего, ужасное одиночество. Он говорит Кею обо всём. - Ты должен был сказать мне, что так себя чувствуешь, — говорит тот, и в его голосе слышится упрек, но не агрессия. Николас всхлипывает. — Прости, — бормочет он, а затем снова пожимает плечами. — Тут мало что можно сделать. Кей смотрит на него пристально. — Ты мог хотя бы сказать Ыйджу, он волновался за тебя. При упоминании имени младшего Николас весь напрягается, как-будто его поймали с поличным; он застывает, как олень в свете фар. - Я знаю, что между вами все… — Кей прерывается, подбирая подходящие слова. Николас тем более не знает, что сказать. — …не в порядке. Он не хочет об этом говорить, потому что от мыслей об Ыйджу болит голова и что-то в районе груди — вероятно — сердце, и от этого внутри снова вспыхивает огонь. - Ты можешь все исправить, — говорит Кей в конце концов. — Что бы это ни было. - Да, — отвечает Николас, скорее на автопилоте, чем по какой-то другой причине. — Это ничего, ты прав. Один только взгляд на лицо старшего говорит, что Кей знает, что в этой истории есть что-то большее, чем Николас дает понять, но он не давит на него дальше. По крайней мере, не в ту ночь. Николас должен был это предвидеть: Три ночи спустя Фума опирается о дверной косяк в его комнате, и Николас в глубине души срезу понимает, что это все дело рук Кея. У Фумы такой взгляд; такая мягкость, которую он обычно проявляет только по отношению к младшим, когда у них плохие дни. Николас никогда раньше не был на другой стороне этого взгляда, и это заставляет его чувствовать себя уязвимым, как под прожектором, на виду, с раскрытой грудью, обнажёнными секретами. - Что-то не так? — спрашивает он Фуму. Старший моргает — один раз, два — медленно, как будто внимательно оценивает Николаса; как будто Николас — загнанное в угол животное, которое вот-вот прыгнет на него и попытается сбежать. — Не знаю, — говорит Фума через секунду. — А что, что-то не так? Николас качает головой с небольшой задержкой, его подсознание и тело предают его. - Я подумал, что тебе нужно с кем-нибудь поговорить, — продолжает он, закрывая дверь комнаты и направляясь прямо к кровати Николаса. Фума качает головой, садясь на край кровати, и на его губах расплывается улыбка. — Вообще-то, — он делает паузу. — Меня послал Джуджу. - Я подумал, что это Кей-хён, — отвечает младший. Блеск в глазах Фумы кажется неизбежным, и Николас просто устал прятаться. Он опускает плечи, глубоко вдыхает и проводит рукой по волосам. Даже если бы он решил рассказать ему правду — всю неприкрытую, жестокую правду — Николас не знал бы, с чего начать. Он снова вздыхает, и, по-видимому, этого хватает, чтобы Фума сжалился над ним.Его голос становится на октаву ниже, чем обычно, когда он говорит: — Я знаю о тебе и Ыйджу. Николас так быстро поворачивает голову в его сторону, что перед глазами появляются белые пятна. - Прости? — Я знаю о том, что вы были… — Фума делает паузу. — Вместе, вроде как. Николас не знает, что сказать, как ответить. - Он… он тебе рассказал? — Фума качает головой. - Нет, я просто… — он вздыхает и ещё одно признание срывается с его губ. — Я просто знаю. - А. - И? — Что «И»? Фума закатывает глаза. — Что случилось? Николас пытается проглотить ком в горле. Старший ведет себя так буднично, что он не знает, что и думать. - Мы расстались, думаю, — отвечает он в конце концов. — Было просто… сложно. Это могло разрушить все, не только нас, но и всю команду, и… «Ты мой лучший друг» — эхом звучит в его голове голос Ыйджу. - Оно того не стоило? — спрашивает Фума. Вопрос застает его врасплох. Николас бросает быстрый взгляд на чужое лицо, ожидая увидеть всё что угодно, но не то, что он на самом деле видит. От обычно бесстрастного лица Фумы не было и следа, вместо этого на его губах застыла гримаса боли. Николас почувствовал, будто стоит лицом к лицу с открытой, все еще кровоточащей раной. - Я… — он нахмурился. Он не знал. Казалось, что ответ на этот вопрос тоже бесконечно сложен. — Я не уверен. - Не уверен? — переспрашивает Фума, поднимаясь и направляясь к двери. — Я думаю, ты знаешь ответ, — он улыбается. — Ты просто боишься его. Спустя три секунды после того, как он оставляет Николаса одного, Фума снова заглядывает в комнату. — Нико? — зовет он. - Да? — Тебе нужно поговорить с Джуджу. С этими словами он уходит.

[I-Blank Интервью №1

Вопрос: Если бы я дарил подарок своему лучшему другу, что бы это было?

EJ (변의주): Эм… Я бы подарил свое сердце.]

В конце концов, Ыйджу находит его первым. Николас не хочет называть это судьбой, но что это тогда? Даже в столь поздний час на улице шумно от автомобилей, а неоновые огни с витрин магазинов рядом с главным зданием компании заливают тротуар, словно гигантский прожектор. Николас не двигается, не может двигаться. Его ноги как будто вросли в кафельный пол. Он смотрит на Ыйджу, как будто видит его впервые. - Привет, — говорит младший, на его губах играет мягкая улыбка. Лимонад Николаса, вероятно, уже не сможет охладить разгорячённую голову, а чашка рамена на столе с каждой секундой остывает, но он не делает никаких попыток, сесть обратно. - Привет, — отвечает он, не в силах сказать ничего другого. - Маки сказал, что ты ушел, — говорит Ыйджу. Он стоит по другую сторону стола, с бутылкой воды, зажатой в руках. — Я подумал, что ты, скорее всего, пошел танцевать. Это объясняет бутылку с водой, подсказывает ему функционирующая часть мозга. Николас всегда забывает взять с собой воду. Как лидер, Ыйджу ругает его. Как друг, он всегда берет воду для него. Николас смотрит на бутылку, кажется, целую вечность, пока Ыйджу не ставит ее на стол. — Это тебе, — говорит он. Николас сглатывает. — Спасибо. - А ты был? В зале, я имею ввиду. - Нет, — отвечает старший. — Я просто не мог заснуть, поэтому пошел прогуляться, чтобы проветрить голову. Ыйджу садится первым, и Николас не задумываясь повторяет его движение, занимая место напротив. Он смотрит в свою чашку, лапша в которой уже размокла, и хмурится. - Я думаю, нам нужно поговорить, — говорит Николас. Ыйджу кивает, улыбка постепенно исчезает с его лица, и на ее место приходит сосредоточенность. — Значит, остальные знают, — говорит он, как будто это совсем не имеет значения. - Ага, — кивает Николас. А затем до него доходит смысл чужих слов: — Подожди, остальные? — Кей-хён сказал мне всё исправить, — отвечает Ыйджу. — А если он знает, то и Фума в курсе, и, не знаю, — он пожимает плечами. — После того, как мы с хёном поговорили, я просто предположил, что все знают. Николас кивает, перебирая шнурки на кофте. Вот он, один из его самых больших страхов: остальные знают. И все же это не конец света. Николас вспоминает Фуму, его выражениие лица, секрет, оставшийся при нём. Этот разговор был признанием чего-то, что до сих пор не укладывалось у него в голове, и мир для него не рушится, когда он осознаёт, что Фума может понять его. Открытая, всё ещё кровоточащая рана. То, как Фума смотрит на Кея, думая, что его никто не видит. - О, — выдыхает он. - Я не…— Ыйджу сглатывает. — Я не думаю, что это слишком плохо. Николас резко поворачивается к нему, пытаясь разглядеть что-нибудь на его лице, чтобы понять, что вообще сейчас происходит. Он снова под водой, но он не тонет. — Так и есть, — слышит он, как говорит. Его рот двигается, прежде чем он успевает подумать. Ыйджу смеется, и в этот момент мир идёт трещинами. Николас так давно не заставлял его смеяться, что он почти забыл то невероятное чувство, которое приходит следом. Он чувствует, как его лицо нагревается, а щеки розовеют. Голос в его голове повторяет ответ на вопрос Фумы: «улыбка Ыйджу стоит всего на свете.» Правда вырывается из его губ шепотом: — Я скучал по тебе, Джуджу. Теперь наступила очередь Ыйджу краснеть, но тот не опускает голову, не пытается больше скрываться. Он смотрит Николасу в глаза и говорит: — Я тоже скучал по тебе. — И что теперь? — спрашивает Николас, улыбаясь так широко, что щеки начинают болеть. Улыбка младшего отражает его улыбку. — Мы исправим это, — говорит он. Тон, которым он говорит: его лидерский голос. Его слова не терпят возражений. - Нико, ты мой лучший друг, — говорит ему Ыйджу. — Я не хочу терять тебя. Слова точно те же, что и тогда. Николас вспоминает темную ванную комнату, воду, медленно капающую с пальцев Ыйджу на пол. Его отсутствующее отражение в зеркале, создающее впечатление, будто Ыйджу стоит один. Николас думает, что где-то здесь скрыта важная метафора, но не зацикливается на этом. Ладонь Ыйджу тянется через стол к нему, и его глаза без слов просят Николаса взять ее. Его кожа не горит, когда он прикасается к Ыйджу, она даже не чешется. Где-то в подсознании здоровая часть мозга кричит о том, что он должен отстраниться, но он не делает этого. Он не может. Искры в глазах Ыйджу сверкают золотом, мерцая под светом уличных фонарей, и он смотрит на Николаса. Он смотрит на Николаса, как будто это все, что он видит. И, возможно, так и есть.

      » suddenly, I was in, and I saw him, and he: (and this was almost unbearable) he saw me see him, and I saw him see me.»

—Marie Howe, «The Affliction.»