With care for health

Дверь в их комнату в общежитии геройского курса Юэй отворилась с тихим, измученным скрипом. В проеме возник Изуку Мидория, вернее, то, что от него осталось после трех дней стажировки у Лемиллиона. Он не вошел, а вполз, волоча за собой ноги, похожие на свинцовые колодки. Его плечи были сгорблены под невидимым грузом, а зеленые волосы, обычно торчащие вихрем, теперь мокрыми прядями прилипли ко лбу. За спиной тяжёлым якорем висел рюкзак с геройским костюмом, набитый до отказа учебниками, снаряжением и, судя по всему, несколькими тоннами усталости. Он сделал два шага внутрь, и его тело, предавшее его самым жутким образом, отказалось двигаться дальше. Он замер посреди комнаты, издав тихий, почти животный стон, полный такого отчаяния и боли, что, казалось, сам воздух сжалился над ним. Каждое мышечное волокно, каждый сустав, каждое сухожилие кричало, горело и ныло одновременно, сливаясь в один сплошной огненный шар агонии. Три дня изнурительных тренировок на выносливость, погонь за мелкими, но верткими преступниками, отработки тончайшего контроля над «Чёрным кнутом»… Его тело чувствовало себя как один большой, растянутый, порванный и подожжённый мускул. Следы небольшого взрыва на наплечнике костюма и запах гари, исходящий от него, красноречиво намекали на то, что день выдался ещё тем. — Дерьмово выглядишь, родной, — раздался из угла комнаты низкий, хриплый, до боли знакомый голос. В нём не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта, произнесённая с той прямотой, которая могла принадлежать только одному человеку. Кацуки Бакуго сидел за своим безупречно чистым столом, уткнувшись в увесистый учебник по квантовой физике и продвинутой тактике. Он даже не повернулся, продолжая водить дорогим механическим карандашом по полям, оставляя чёткие, размашистые пометки. На нём были только чёрные широкие спортивные штаны и оранжевые наушники, болтающиеся на шее. От него исходил запах дымного пороха, дорогого геля для душа с ароматом сандала и чего-то острого, электризующего — его собственный, ни на что не похожий запах. Наверное тоже недавно тренировался. — П-привет, Каччан, — выдохнул Изуку с усталой улыбкой, с трудом отстегивая упрямую пряжку нагрудника. Рюкзак с грохотом, который отозвался в его висках новой болью, свалился на пол. — Да… Я себя так и чувствую. Бакуго, наконец, оторвался от книги и медленно, с театральным пренебрежением, обернулся на стуле. Его алые глаза, узкие, пронзительные и оценивающие, скользнули по сгорбленной фигуре Изуку, по его бледному, покрытому испариной и грязью лицу, по дрожащим от перенапряжения рукам, которые бессильно повисли вдоль тела. Взгляд был холодным, аналитическим, сканирующим каждую деталь. — Лемиллион опять гонял тебя как сидорову козу, пока ты не начал блевать радугой? — спросил он, откидываясь на спинке стула и закидывая ногу на ногу. В его тоне не было насмешки, скорее… профессиональная оценка коллеги, констатация идиотизма. — Мы… э-э… отрабатывали синхронизацию черного кнута с его проникновением, — начал было бормотать Изуку, автоматически переходя в режим анализа. — Нужно было удерживать щупальца в определённом диапазоне частот и с точно выверенной силой, чтобы обездвижить противника, не повредив при этом инфраструктуру и не… а-а… Он замолк, потому что Кацуки резко поднял руку, прерывая его. Его лицо скривилось в гримасе нетерпения. — Хватит. Я в твоих нервящих, блять, подробностях не нуждаюсь. У меня и своих дел полно. Шуруй в душ, горячий, у тебя пять минут. Изуку тяжело вздохнул, но скорее больше с облегчением. Это стандартная процедура после того, как он слишком перетруждался. Его тело всегда как то по-особому остро реагировало на это, словно на зло защемляя ему все, что только можно. — Изу, давай резче как то, — Бакуго нервно перелистнул страницу полуисписанной тетради. — Мне помимо того что с тобой разобраться надо дохерачить параграф, а ещё я не хочу ночью слушать вой раненого животного в твоём лице, который от боли в спине повернуться не может. Аргумент Кацуки, был, как ни странно, железным. Изуку, устало кивнув, поплёлся в совмещённый санузел, двигаясь как глубокий старец. Горячая вода на некоторое время притупила остроту боли, смыла пот и грязь, но когда он вышел, закутанный в мягкое, пушистое полотенце, всё вернулось с утроенной силой. Казалось, мышцы, расслабившись на секунду, снова окаменели. Он едва переставлял ноги. Бакуго уже ждал. Он достал из нижнего ящика своего стола небольшую тёмную стеклянную бутылочку без этикетки. Содержимое отливало густым золотом. — Садись. Мой стул снова в твоём распоряжении. — бросил он, расставляя бутылочки, как хирург готовит инструменты. Изуку, обреченно вздыхая, скинул полотенце, оставшись в одних домашних шортах, и плюхнулся на стул. Кожа на его спине была покрыта свежими синяками и старыми, давно зажившими шрамами — хроникой его нелёгкого пути. Мускулатура под ней, обычно рельефная и сильная, сейчас была затвердевшей, как камень, неестественно напряжённой. Бакуго капнул масло на ладони, растёр их друг о друга, чтобы разогреть. В воздухе запахло мятой, камфарой, арникой и чем-то древесным, острым, согревающим. Он приложил свои горячие, почти обжигающие ладони к основанию шеи и лопаткам Изуку. Тот дёрнулся, как от удара током, и издал резкий, сдавленный стон, больше похожий на хрип. Больно. Очень. Но через секунду, сквозь пронзительную боль, стало пробиваться глубокое, проникающее в самые кости тепло, обещающее облегчение. — Расслабься, идиот, — проворчал Бакуго, сильными, уверенными, чёткими движениями начиная разминать зажатые в камень трапеции. — Твои мышцы — деревянные. Нихера ты не добьешься, если после тренировки не будешь восстанавливаться. Твое кровообращение горит в муках. Нужно разогнать молочную кислоту, иначе на утро охуеешь ещё сильнее. Его пальцы, невероятно сильные, способные дробить камни, и при этом удивительно точные, ловкие, впивались в узлы зажимов, находили каждую повреждённую, переутомлённую, кричащую от боли мышцу. Он знал анатомию не по учебникам, а интуитивно, как знает свою причуду. Изуку зажмурился, издавая странные, непроизвольные звуки — не то стоны, не то всхлипы, не то рыдания облегчения. Это было мучительно и блаженно одновременно. Каждый нажим, каждое движение вызывало вспышку белой, ослепляющей боли, за которой следовала волна размягчения, расслабления, почти эйфории. — А-а-ах… К-Каччан… помедленнее ... —Заткнись, — отрезал Бакуго, не прекращая работы. Его большие пальцы упёрлись в позвонки у основания шеи и плавно, но неумолимо повели вниз, вдоль длинных мышц спины, с обеих сторон от позвоночника. — Спина убита к чертям. Ты что, вообще не разминался после своего долбёжного забега со своими кнутами? — Т-тянулся… — выдавил Изуку, вцепляясь в сиденье стула так, что его костяшки побелели. — Но… там ещё был инцидент с ограблением банка… пришлось прыгать с крыши на крышу… несколько раз… —И, ясное дело, приземлялся как мешок с говном, а не как герой, сгруппировавшись, — заключил Кацуки, его голос был ровным, без эмоций, просто констатация технической ошибки. Его руки скользили по пояснице, разминая крестец, и Изуку невольно прогнулся, издав особенно громкий, стонущий, почти похабный звук. — Вот именно, крестец, вся нагрузка уходит в бёдра и спину. Дерьмо, а не техника. Надо над этим работать. Он говорил спокойно, деловито, как опытный тренер или физиотерапевт, разбирающий ошибки подопечного. Между тем его руки творили с телом Изуку настоящую магию. Боль постепенно отступала, сменяясь глубинным, пронизывающим жаром и чувством освобождения, как будто с него снимали тяжёлые, невидимые оковы. — А у т-тебя как стажировка? — прохрипел Изуку, пытаясь отвлечься от накатывающих волн кайфа и остаточной боли. —Нормально, — коротко ответил Бакуго, нажимая на особенно упрямую, зажатую точку прямо под лопаткой. Изуку взвыл, и его тело дёрнулось вперёд. — Взрывали много. Отрабатывали точечные, сфокусированные детонации в закрытом пространстве, чтобы не обрушить всё к хуям собачьим. Ебаный Бест джинс-дам-совет заставляет чувствовать каждую молекулу газа, её плотность и направление импульса, прежде чем её рвануть. Утомительно, блять, до чёртиков, зато эффективно. Руки устали, но не так, как твои сопливые ноги. Он говорил о своём, а его руки не останавливались ни на секунду. Они знали своё дело. Перешли со спины на плечи, прорабатывая дельты, потом на бицепсы и трицепсы, разминая каждую мышцу, каждое сухожилие с почти хирургической точностью. Он не просто давил — он растягивал, разминал, скручивал, заставляя кровь бежать быстрее, наполняя уставшие ткани кислородом. — Ладно, со спины хватит — констатировал Бакуго, вытирая руки о полотенце. — Ложись на коврик. На спину. Изуку, уже почти плавящийся от расслабления, сполз со стула и растянулся на застеленном полотенцем коврике. Бакуго сел рядом на корточки, снова капнул масла и разогрел его в своих ладонях. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, упал на пресс Изуку, который даже в состоянии полного покоя был напряжённым и рельефным, но сейчас прощупывался как сплошной, неподатливый панцирь. — Сейчас будет больно — предупредил он без тени сожаления или злорадства. Просто факт. И это была чистая правда. Как только его сильные, твёрдые пальцы впились в мышцы живота, чуть ниже солнечного сплетения, Изуку вздрогнул всем телом, как от удара, и издал сдавленный, болезненный звук, похожий на замученный плачь. — М-м-м-м-м! К-Каччан, п-подожди… а-ай! — он попытался привстать на локтях, но Бакуго одной рукой легко прижал его обратно к полу. —Молчи и терпи, не сахарный, не растаешь, — огрызнулся Кацуки, не ослабляя хватку. Его пальцы глубоко, проваливались в мышечную ткань, разминая каждый сантиметр, нащупывая мельчайшие спазмы. — Прес — хуева туча мелких мышц. Они забиваются первыми, особенно когда ты орешь как потерпевший и изворачиваешься. Дыши давай. Глубоко. Вдох — расслабление, выдыхай на усилии, когда я давлю. Изуку пытался следовать инструкции, но получались лишь прерывистые, скулящие выдохи, когда пальцы Бакуго входили особенно глубоко. Слёзы выступили на глазах и потекли по вискам, смешиваясь с каплями воды от душа. Боль была острой, пронзительной, живой. Но он доверял Кацуки. Беспрекословно. Он знал, что тот не причинит ему вреда намеренно. По крайней мере, не такого. Покончив с прессом, Бакуго вздохнул и встал во весь рост. Он посмотрел сверху вниз на дрожащие, всё ещё напряжённые ноги Изуку. Его взгляд стал серьёзнее. — Хуже всего тут, да? — констатировал он, уже зная ответ. Изуку лишь слабо кивнул, не в силах разжать зубы, чтобы вымолвить и слова. Его бёдра и икры действительно пульсировали от боли, обещая свести его с ума ночью. — Понятно. Тогда советую морально подготовиться, сейчас будет самый сок. Он наклонился, легко, почти без усилий, подхватил Изуку на руки — и перенёс его, как перо, на письменный стол. Со свистом смахнул учебники, тетради и планшет на пол с абсолютно равнодушным видом. Изуку оказался сидя на краю стола, его ноги свисали, не касаясь пола. — Ложись на спину. Ноги свесь. И постарайся не скулить как сучка, будь добр, — Сказал Бакуго, вставая между его ног, предварительно кинув взгляд на зелёные глаза. Его руки снова стали тёплыми и маслянистыми. Он обхватил ладонями переднюю поверхность бедра Изуку, чуть ниже паха, где квадрицепс переходил в сухожилие, и сжал. Не просто надавил, а сфокусировал всю силу своих рук, всю мощь взрывных мышц в одной точке. Изуку закричал. Это был уже не стон, не скулёж, а настоящий, чистый, неподдельный крик боли. Всё его тело напряглось в одну тугую, дрожащую струну, мышцы ног задрожали мелкой, частой, неконтролируемой дрожью. Ему показалось, что по ним пропустили ток высокого напряжения. Он инстинктивно попытался согнуть ноги, сбежать, но Бакуго держал его мёртвой хваткой. — Черт, а-а... Как же... Как же больно — захлёбывался он, вцепляясь пальцами в холодный край стола, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом море агонии. —Я знаю, — голос Бакуго странным образом смягчился, стал тише, почти… успокаивающим. Он не отпускал хватку, но его большие пальцы начали совершать мелкие, круговые движения прямо в эпицентре боли, прямо в самой сердцевине мышечного спазма. — Квадрицепс. Самое больное, самое неблагодарное место после любого долбёжного кросса. Терпи. Сейчас отпустит. Дыши, Деку. Глубоко. Вдох… и выдох. Он говорил правду. После невыносимой, всепоглощающей волны боли пришло долгожданное, почти божественное облегчение. Мышечные волокна, скованные стальным спазмом, наконец-то начали отпускать, размягчаться, поддаваться упорным рукам Бакуго. Дрожь в ногах не прекращалась, но теперь она была от снятия напряжения, от высвобождения, от того, что мышцы наконец получали приток крови и кислорода. Изуку жмурился, его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Он обхватил своими дрожащими, слабыми руками предплечья Бакуго, держась за них как за якорь, как за единственную опору в этом бурном море боли и последующего блаженства. Он чувствовал под пальцами твёрдые, как сталь, мышцы, рельефные вены, горячую кожу. Это было единственное, что было реальным и стабильным в этом калейдоскопе ощущений. Бакуго работал молча, сосредоточенно, его лицо было хмурой маской абсолютной концентрации. Он прошелся по всем группам мышц ног — от паха до колена, прорабатывая квадрицепсы и приводящие мышцы, потом перевернул Изуку и принялся за заднюю поверхность бедра, за бицепсы бёдер и ягодицы, от которых Изуку снова заскулил, уткнувшись лицом в столешницу. Потом икры, ахилловы сухожилия, даже ступни. Он знал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждое место, где могла скапливаться усталость, каждый триггерный пункт, отзывающийся болью в другой части тела. Несчастные мышцы Мидории гуляли под его ладонями. — На задней поверхности ног тоже завал, это от того, что ты неправильно ставишь ногу при толчке, — процедил он сквозь зубы, с силой разминая напряжённый бицепс бедра. — Ты слишком сильно заваливаешься на внешнюю сторону, вся нагрузка идёт сюда. Идиот. Надо работать над техникой бега, а не просто рвать жопу с места в карьер. — Я… я стараюсь… — прошептал Изуку в столешницу. —Мало, — отрезал Бакуго, но беззлобно. — Буду смотреть за тобой на общих тренировках. Буду критиковать. Будешь слушать и исправляться. Понял? — П-понял, Каччан. Наконец, он закончил. Его ладони и пальцы были красными от усилий, жилы на руках вздулись. Он оторвал руки и выпрямился, с удовлетворением глядя на свою работу. — Всё, — произнёс он, вытирая пот со лба тыльной стороной руки и бонусом заезжая ладонью по заднице полуживого парня. — Готово. Можешь умирать. Драматично. Изуку лежал на столе, дернулся и недовольно выругался. Он дышал глубоко, ровно, почти медитативно. Боль ушла. Совсем. Сменившись приятной, тяжёлой, ватной расслабленностью, теплом, разливающимся по всему телу, чувством невесомости и покоя. Он чувствовал себя чистым, пустым, лёгким, почти парящим. Его веки налились свинцом. — С-спасибо, Каччан, — прошептал он, открывая глаза и встречаясь взглядом с стоящим над ним Бакуго. — Правда. Спасибо. Бакуго стоял, вытирая руки полотенцем. Его лицо было серьёзным, но в глазах, этих вечно гневных алых углях, читалось некое странное, глубокое удовлетворение. Гордость за хорошо сделанную работу. Что-то ещё, более тёплое, что он никогда не признал бы вслух. — Ничего, — буркнул он, отводя взгляд. — Просто в следующий раз не забывай делать нормальную, блять, заминку, а не просто пялиться в свой блокнотик с кривыми рожами, а то я тебе вправду ноги оторву и взорву их нахуй. Он наклонился, его лицо оказалось совсем рядом с лицом Изуку. От него пахло мятой из масла, его собственным, ни на что не похожим запахом — дым, пот, что-то горькое и сладкое одновременно — и ещё чем-то… заботой? Нет, это было не то слово. Своей, особой формой внимания. — И перестань так громко орать. Соседи подумают, что я тебя тут ебушкаю до потери пульса, — он бросил это с напускным раздражением, но уголки его губ дёрнулись в едва заметной усмешке. Изуку покраснел до корней волос, по телу пробежала тёплая волна. — Извини… я не специально… просто было о-очень больно… —Знаю, идиот, — Бакуго сказал это беззлобно, почти ласково, и это прозвучало нежнее любого признания. Он наклонился ещё ниже и прижался губами ко лбу Изуку. Это был странный, нежный, почти отеческий поцелуй — награда за терпение. Потом его губы скользнули ниже, к виску, к щеке, покрытой веснушками, и, наконец, к губам Изуку. Он ответил на поцелуй, обвивая руками шею Бакуго, чувствуя под пальцами твёрдые, упругие мышцы его плеч, вдавливаясь в них. Он чувствовал, как дрожь окончательно покидает его тело, сменяясь приятной, ленивой истомой. — Всё равно ты лучший, — выдохнул Изуку, когда их губы разомкнулись, и он прижался лбом к его плечу. —Я знаю, — без тени сомнения или ложной скромности ответил Бакуго. — А теперь слезай с моего стола и иди спать. Я ещё не все успел доделать по твоей милости. И прибери за собой свои шмотки. Он помог Изуку сползти со стола и добраться до кровати. Тот рухнул на матрас с чувством глубочайшего, абсолютного, заслуженного облегчения. Его тело, ещё пятнадцать минут назад бывшее одним сплошным больным местом, теперь лишь приятно ныло и грелось изнутри, обещая глубокий, восстанавливающий сон. Кацуки вернулся к своему учебнику, к своим схемам и формулам. Он поднял с пола свои вещи, аккуратно сложил их, сел и снова взял в руки карандаш. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом грифеля по бумаге, тиканьем часов и ровным, спокойным дыханием Изуку, который уже начинал засыпать Никаких лишних слов. Никаких сантиментов. Никаких «я тебя люблю». Просто работа, сделанная на отлично. Просто знание того, что нужно другому, и готовность это дать. Своим способом. По-своему. И это было лучше любой любовной декларации.