Между пеплом и пламенем

На улице целый день идёт снег, он опускается на землю спокойным, тихим вальсом. Всё вокруг укрыто белой пеленой. Зима — особенное время. Каждый год она дарит незабываемые, непредсказуемые воспоминания. Первые дни зимы — это всегда радость и смех. Счастье заполняет сердце, когда первый чистый, неосквернённый снег раскрывает своё одеяло, окутывая всё, что нас окружает. В эти моменты мы будто снова ощущаем себя детьми. Как будто вы с папой снова собираетесь на улицу лепить снеговика и кататься на санках, на кухне мама готовит имбирное печенье, а в доме витает запах мандарин и хвои. Близятся праздники. Гермиона всегда любила зиму. Атмосфера Рождества в Хогвартсе, посиделки у камина с друзьями — это были её любимые воспоминания. С трепетом в душе она садилась за стол, брала чистый пергамент, чернила и писала письмо родителям. Рассказывала о забавных историях, о подарках от друзей, тёплом свитере миссис Уизли, о вкусном праздничном ужине и большой ёлке. В эти моменты она была абсолютно счастлива. Но время шло… И вместо юной улыбчивой девочки, что писала письмо из общежития Хогвартса, теперь она — другая Гермиона Грейнджер. За письменным столом сидела молодая женщина, волосы волнами спадали на лицо — теперь это была не пышная кудрявая копна, а почти ровные, гладкие, уложенные волосы. Тонкие брови, подкрашенные тушью, пышные ресницы, тонкая стрелка, ровные черты лица, чуть вздернутый носик, лёгкая россыпь веснушек на щеках. Повзрослевшая. Года лишь красили её, придавали шарма. Она была совершенна. Вот только взгляд… Огонь в её глазах угас. Казалось, угасло желание жить. Там была лишь тоска. При тусклом свете настольной лампы она склонилась над листом пергамента, держа в руках перо. Медленно, почти аккуратно, она окунула его в чернильницу. Гермиона долго смотрела на предмет в руках, будто боясь коснуться им листа, боясь испортить. По щеке скатилась одинокая слеза и громкой каплей упала где-то по центру. Этот звук будто подтолкнул её начать. Перо двигалось робко, медленно, но оставляло за собой текст. — Дорогой, — вдруг резким движением она перечеркнула слово. Банально. Шаблонно. Неправильно. — Любимый, — не то. Слишком романтично. По-детски. — Единственный. — Казалось, именно это обращение было до боли правильным, поистине подходящим, чтобы начать письмо. На этом пункте она остановилась. Что же дальше? Что пишут в прощальных письмах? Ещё одна слеза скатилась вниз, оставив кляксу на идеально выведенном слове. Сделав глубокий вдох, Гермиона взяла себя в руки. Нужно сделать это. Сотни раз она писала ему письма, которые никуда не отправляла. Несчётное количество писем в пустоту. Все они пылились в нижнем ящике рабочего стола. Пора прекращать эту цепочку. Хватит терзать себя воспоминаниями. Это письмо будет последним. Последнее письмо в никуда… «Единственный мой, Руки предательски дрожат, будто отказываясь писать... Шесть лет. Прошло шесть долгих лет с момента, когда я видела тебя в последний раз. Вот уже шесть лет я живу в мире из бесконечных воспоминаний и ночных кошмаров. Тогда ты бросил меня. Оставил навсегда, исчез, ничего не сказав, не объяснив. Говорят, что время лечит. Так говорят глупцы. Те, кто никогда никого не терял, не чувствовал горя утраты. Не лечит. Ты просто привыкаешь к жизни с жгучей болью внутри. Она сжигает тебя дотла, оставляя лишь пепел… Воспоминания. Воспоминания бьют по сознанию, заставляя дыру в груди предательски ныть. Я привыкла. Научилась жить без тебя… Было сложно, временами невыносимо хотелось рвать на себе волосы и скулить. Я боялась забыть тебя. Боялась, что забуду, как звучит твой голос, что не узнаю твой запах... Я отпустила. Собрала себя по частям, склеила из сотни маленьких осколков. Закрыла любовь к тебе в сундуке, в самом дальнем закоулке своего сердца. Я должна была вернуться к жизни, не хотела, но меня заставили. Дочь. Моя маленькая милая девочка. Я благодарна тебе за неё, пусть даже ты не знаешь о её существовании. Никогда не узнаешь... Говорят, если Бог хочет защитить женщину — он посылает ей сына, а если наградить — дочь. Она — моя безупречная любовь. Мой лучик света в темноте. Моя жизнь, моя Эмма. Именно она вытащила меня из того кошмара, в котором я жила. Война забрала у меня всех, кого я любила. Родители, Рон, ты… Я осталась совсем одна, убитая горем, маленькая сломленная никому не нужная девочка. Ради неё я стала сильной. Я не держу на тебя зла, ты свободный человек и сделал свой выбор. Интрижка — не более. Наверное, всё, что было между нами, для тебя лишь интрижка. Ну и пусть. Я приняла это. Так вот, мой любимый, я больше не могу жить чувствами к тебе. Они не дают мне вдохнуть полной грудью, напротив — перекрывают кислород, вызывают удушье. Я благодарна тебе за всё, что между нами было, благодарна тебе за дочь. Она — моя награда за все пережитые беды. Шесть лет я жила любовью к тебе. Искала в толпе твой взгляд, питалась услышать голос, почувствовать аромат твоих духов… Хватит. Довольно. Сегодня, накануне Рождества, в преддверии Нового года вместе с этим письмом сгорят все мои надежды и ожидания. Я отпускаю тебя. Прощай... Всегда твоя, Г. Грейнджер.» Перо с грохотом упало на стол. Последняя слеза скатилась по щеке, и Гермиона стерла её тыльной стороной ладони. В последний раз перечитав текст, она сложила пергамент пополам и положила в конверт. — Это конец, — вытащив из нижнего ящика стола несчётное количество писем, она поднялась, расправила складки на строгом платье-футляре и подошла к камину. По одному она бросала письма и наблюдала, как они исчезают в пламени. Казалось, это длилось вечность. Но с каждым сожжённым письмом становилось легче. И вот осталось оно — последнее. Гермиона долго смотрела на него и, собравшись с мыслями, всё же отдала его всепоглощающему пламени. — Прощайте, профессор Снейп...