There is no love for you like mine

      Уён видел.        Видел, как Хонджун смотрел на Минги, когда думал, что никто больше не смотрит. Видел, как аккуратно касался его больших рук под видом нелепой случайности. Видел, как смущался от пронзительного взгляда темных глаз, направленного на него с высоты чужого роста. Видел, как его губы растягивались в нежной улыбке, когда на очередном из шоу они оба оказывались в одной команде. Видел, как он заряжался бесконечной энергией, когда Минги подбегал к нему на концертах для совместного дурачества. Видел, как огнем загорались его глаза, когда Минги подходил к нему с разговором, и наблюдал, как они больно потухали, когда тот в очередной раз вместо него выбирал Юнхо. Уён знал, что Хонджун чувствовал по отношению к Минги.        Уён замечал, потому что проходил через это сам. Совместные татуировки, тактильный контакт, общение 24/7 и забота, значащие для него нечто иное, чем то, что это значило для Сана. Каждый день в груди сидело ощущение, что держаться больше невозможно, но с очередным восходом солнца он снова надевал на себя маску лучшего друга и превосходил свои пределы. Уён точно знал, что Сан любил его, но в какой-то момент этой любви ему стало недостаточно:       он чувствовал себя жадным, когда простых объятий стало мало его рукам;        чувствовал себя ненасытным, когда поцелуй в щеку перестал удовлетворять его губы;        чувствовал себя поглощающим, когда стук чужого сердца начал ощущаться как дефицит: ему было необходимо, чтобы оно билось с его собственным в унисон.        Когда Сан вскользь разговора упомянул, что нужно обязательно познакомить Уёна с его новой девушкой — «Она милая, и точно тебе понравится», — он чувствовал, что рухнет на пол прямо там и рассыпется на мелкие осколки костей и нервов, впитается в пушистый ковер кляксами бушующей в ушах крови, утечет через прорези и щели выступившим на ладонях холодным потом.        Он чувствовал, что готов умереть, сидя за обеденным столом, пока Сан продолжал есть свои цветные хлопья из миски с молоком, мило ему улыбаясь.        Казалось, маска начала давать трещины в тишине окружающего пространства, расходясь капиллярами по краснеющим глазам. Тело било мелкой дрожью, заставляя пальцы отстукивать неровный ритм на стеклянном покрытии, и дыхание задержалось, комком вставая в горле. Сан непринужденно пихнул его в плечо, считая, что друг просто задумался, а Уён и слова не мог сказать. Он лишь мотнул головой неопределенно, собрал грязную посуду и отнес ее в раковину. Воздух натянулся, тугим канатом стягивая его шею, будто требуя выдавить хоть какой-то ответ, и тогда на кухню вошел Хонджун, со свистом рассекая плотность. С растрепавшимися волосами, залегшими, только начинающими темнеть синяками под глазами, в большой растянутой футболке, свисающей с одного плеча. Он окинул помещение замыленным ото сна взглядом, улавливая нетипичную для усанов тишину.        — Доброе… утро? – прозвучало неуверенно и хрипло из его уст.       — Доброе утро, хён! – Сан улыбнулся, и его глаза превратились в маленькие дуги. — Как ты себя чувствуешь?       — Я в порядке… А вы? Уён? – Хонджун вперился взглядом в спину младшего, усердно намывающего тарелку.        — А, хён, все в порядке, не переживай! Просто не выспался, – Уён повернулся на секунду, одаривая Хонджуна и Сана взглядом и растягивая губы в лучезарной улыбке. — Пока еще торможу.       Хонджун проскользил глазами от стоящего задом к ним Уёна до Сана, печатающего что-то в своем телефоне, и в голове промелькнула доля сомнения. Ким лишь неловко улыбнулся, покачал головой, как бы говоря «Я тоже», и присел на стул у самого края стола, прижав одну коленку к груди. Уён, закончив с посудой, медленно обернулся и уперся руками в столешницу, задерживая взгляд на молчаливом старшем. Сан не любил так, как любил его Уён, и это разбивало хрупкое, требовательное сердце, но за своей болью он замечал еще одну:        тихую, глухую, умостившуюся в одиночестве, скрытую за бесконечной работой, но не ускользнувшую от его отзывчивости.        Сейчас, когда Минги заходил в комнату, Хонджун едва заметно дергался и закусывал нижнюю губу, местами потрескавшуюся от слабых нервных укусов. Его веки по утрам все чаще имели припухлость, делающую его большие глаза еще более круглыми, чем они были в обычном состоянии. Его пальцы чаще заламывались и отстукивали ритмы по первым попавшимся поверхностям, а за зрачками, глубоко внутри, поселилась тянущая пустота, мимолетно проскакивающая через его взгляд. Уёну казалось, что иногда, безмолвными ночами, он слышал едва уловимые всхлипы через стенку и чувствовал дрожь чужого хрупкого тела, но, как только наступал новый день, Хонджун растягивал губы в защитной улыбке и прятал в себе то, что Уён в нем чувствовал. И он не хотел оставлять его одного в этом, больше нет. Он хотел спасти его. И спастись сам.        В комнате было трудно дышать, воздух казался густым и грубым, но Сан этого не чувствовал, быстро перебирая пальцами по экрану и влюбленно улыбаясь. Уён теперь понимал, кому он пишет, и оттого со рта вырвался смешок, оставшийся без чьего-либо внимания. Их общее безмолвие было наполнено разными смыслами, беззвучное, но в то же время громкое в своем существовании. Будто каждого из них друг от друга отделяли невидимые стены, сложенные из разных кирпичей. Находиться здесь становилось физически тяжело, поэтому Чон последний раз украдкой бросил взгляд на Хонджуна, уставившегося в одну точку перед собой, и вышел из кухни.                                       

***

      Ничего не имело для него значения, не сейчас, когда одним из вечеров он стоял на пороге комнаты капитана, в пижамном свободном комплекте, со слегка растрепавшимися после душа волосами и невыносимым желанием чужую боль разделить, какой бы она ни была. Хонджун открыл спустя пару минут, появившись в дверном проеме таким же растрепанным, мокрым и с удивленными глазами.       — Уён-и? – прозвучало вопросительно, пока старший продолжал вытирать волосы, влага с которых каплями ложилась на пол.       — Хён, я не помешал? – Уён скромно улыбнулся, опираясь плечом о косяк, выискивая ответ в чужом взгляде.       — Нет-нет, что ты, проходи. Я только из душа, прости, что долго не открывал, – Ким освободил проход для гостя, уходя глубже в свою комнату. — Устраивайся пока, я сейчас полотенце отнесу.       Уён последовал чужим указаниям, проходя дальше и усаживаясь на заправленную, местами пошедшую складками от ворочания на ней, постель. Рядом с подушками лежал включенный ноутбук с открытой на дисплее программой для создания музыки. Даже сейчас, в темноте ночи, капитан усердно трудился, пока остальные предпочитали проводить свободное время за расслабляющим отдыхом. Это был один из тех самых редких дней, когда Хонджуна можно было застать в такой час дома, в собственной холодной кровати, а не запертого в четырех узких стенах студии в одиночестве, и Уён не хотел позволять этому шансу призрачно ускользнуть сквозь кончики пальцев.        Вид старшего сейчас вызывал в сердце необъяснимый трепет: натянутые на небольшие кулаки длинные рукава пижамы, шорты, едва доходящие до середины бедра и белые носки, скрывающие значимую татуировку. Мокрая потрепанная макушка делала его похожим на котенка, вылизанного мамой-кошкой, и, хоть они с Уёном сильно не отличались в размерах, сейчас внутри Чона красным горело желание оберегать. Хонджун плюхнулся рядом с ним, поджав ноги под себя в позе «лотоса», и вопросительно уставился.       — Ты что-то хотел обсудить?       — Я соскучился по тебе, – младший тепло улыбнулся и похлопал капитана по голому колену.       — Чон Уён, подлиза, мы виделись пару часов назад, на практике. Неужели тебе не хватило времени со мной? – Хонджун заиграл бровями, шуточно толкая собеседника в плечо.       — Мне всегда мало времени с тобой, Джуни–хён, – сказал Уён, и Хонджун немного оторопел от серьезности его тона и неожиданного выражения чувств.       — Ох, даже так? Так сильно любишь своего хёна? – слова Хонджуна все еще имели оттенок издевательств, а лицо его было полно игривой хитрости.       — Люблю! И что с того? – Уён заулыбался, высовывая язык и закидывая ноги на кровать. — Чем ты занимался?       — Да так, переносил в звуки все, что в голову придет.       — И как успехи?       — Я совсем недавно начал, пока еще нечего тебе показать, – Хонджун хмыкнул и переложил ноутбук себе на колени.       — Могу я побыть с тобой, пока ты пишешь музыку? Мне правда скучно одному в комнате, – Уён опустил голову на маленькое плечо, упираясь макушкой во влажную шею. — Обещаю держать рот на замке!        — Хорошо-о-о, – протянул Ким притворно недовольно и кивнул, закатив глаза.        Уён лишь радостно похлопал в ладоши, довольный быстрым принятием его компании. Капитан потащил технику глубже на кровать, а сам устроился спиной к изголовью, жестом руки подзывая младшего сесть ближе. Чон взял свободную подушку и подтянул ее выше, укладываясь впритык к чужой руке, бегающей по тачпаду и клавишам. Хонджун снова моментально погрузился в создание музыки, и младший тихо лежал, вслушиваясь в дыхание капитана и негромкие повторяющиеся звуки из ноутбука. Сейчас Хонджун создавал впечатление человека бодрого, но этот надрыв от уёнова сердца больше нельзя было скрыть, как только он его в нем разглядел. Рядом с ним было тепло несмотря на отсутствие диалога, а в такой близости еще больше просматривались подсвеченные экраном тусклые круги под глазами. Как можно было подобраться к тому, ради чего Уён на самом деле сюда пришел — этот вопрос волновал Чона сейчас, пока взгляд задержался на вздымающейся хонджуновой груди. Он был уверен — никто больше ничего не заметил. Привычный образ жизни их капитана и загруженное расписание играли роль маскировки, которой Хонджун не брезговал пользоваться, если что-то в нем вызывало вопросы у других. Их взаимодействие с Минги на людях было таким же, как всегда; таким же, как с остальными. Уён же лишь первые пару дней старался Сана избегать, но все же засунул болезненный треск глубоко внутрь, собирая маску обратно по осколкам и намертво приклеивая к расходящемуся лицу. Начать разговор было волнительно: Уён не хотел его спугнуть. Взгляд то и дело скользил от острых поднятых коленок до чуть приоткрытой из-под пижамной кофты полосы талии. Ким что-то тихо напевал себе под нос, и Уен почувствовал желание крепче прикоснуться к чужой руке. Старший не обратил внимание, полностью сосредоточенный на работе, и Чон сам себе развязал руки: уложил голову на подрагивающее плечо и обвил капитана всеми конечностями.       — Ён-а, что ты делаешь? – все же прервался Хонджун и бросил взгляд снизу вверх на лохматую темную макушку.       — Хён-и, я так тебе благодарен, – голос Уёна медом разлился по комнате, и он прикрыл глаза, лишь сильнее стискивая тело.       — Ты о чем?       — Я так сильно благодарен тебе за все, что ты делаешь для нас, как для группы, как для восьми разных личностей со своими особенностями и болями, со своими радостями и несчастьями, – Уён медленно перечислял, растягивая слова, чувствуя небольшой трепет под своими руками. Хонджун полностью отвлекся от программы, внимательно слушая то, что хотел выразить ему младший. — За то, что ты так много работаешь ради нашего общего успеха. За то, что понимаешь и поддерживаешь каждого. За то, что наполняешь наши дни своим светом, единственным и неповторимым, – Уён наощупь отыскал чужую ладонь, сжав прохладные пальцы. Хонджун смотрел на него неотрывно своими уставшими глазами, больше не пытаясь задавать вопросы, будто проглатывая каждое слово и принимая телесность. — Ты — наше солнце, и это ты создал условия для того, чтобы мы расправили свои лепестки. Ты когда-то не сдался; ты ждал нас, испуганный, но не сломленный, один, но не одинокий, маленький, но такой сильный, – на этих словах ресницы капитана мелко задрожали, и он зажал нижнюю губу между зубами. Для них было нормой хвалить друг друга и выражать благодарность, но сейчас, спустя несколько бессонных ночей, спустя литры пролитых слез, эти признания застали его врасплох. — С тебя началась наша история, и я бесконечно благодарен тебе за то, кто ты есть, Хонджун-хён. Но я больше не могу смотреть на то, как ты болеешь.        — Ч-что? – сердце в груди сжалось на последних словах Уёна, и Хонджун вынул руку из чужого захвата, будто резко просыпаясь.        Уён моментально распахнул глаза, быстро хватая края хонджуновой кофты и задирая ее до груди. На талии, под ребрами, синели следы от больших пальцев, уходя по бокам.       — Уён, да что с тобой?! – Хонджун закричал, пытаясь вырвать свою пижаму из рук младшего, чувствуя как стыд заливает все его лицо и уши красным, а по спине бежит липкий холодок. — Прекрати это! Что ты делаешь?!       — Это он сделал? Да? – Уёна в этот момент охватила невозможная ярость, разрывающая грудь огнем. Он думал, что ему показалось, когда сегодня во время практики он застал Хонджуна переодевающимся. Он надеялся, что ему показалось. Но следы действительно были на его теле, и мысли, проскакивающие в голове Уёна, были очень страшными.       — Кто? – Хонджун не сдавался, пытаясь прикрыть тело руками и все еще работающим ноутбуком. В его глазах застыл ужас вместе с неожиданностью.       — Минги. Он делает тебе больно? – Уён заглянул в чужие зрачки, и Ким вдруг обмяк, переставая копошиться и опуская руки.       — Боже, Уён, нет! Что ты говоришь.., – в темных глазах поселилось еще большее удивление, а сердце забилось с бешеной скоростью. — Почему, откуда..?       — Я вижу как ты смотришь на него, хён. Ты любишь его? Поэтому ты его защищаешь? Не делай этого! – Уён повысил голос, сильно сжимая чужие запястья по бокам от тела. — Как он посмел…       — Пожалуйста, Уён, успокойся! Все в порядке! Это… случайность. Как ты мог подумать о таком, – старший вырвал руки, когда Чон наконец ослабил хватку, потирая раскрасневшуюся кожу.       — Но… если все хорошо, то почему… почему ты плачешь? – Уён говорил тихо, с поселившейся в голосе неуверенностью. Ему стало стыдно за свои глупые, ужасные додумки и язык, работающий быстрее мозга. Он обвинил Минги, того самого Минги, которого знает много лет, в чудовищных вещах так легко и просто, и ему стало от самого себя противно. И самое ужасное — он думал, что этим ранил Хонджуна еще больше. Он схватился за свои волосы, оттягивая их у самых корней.       — Ён-а, прошу. Давай забудем это. Сделаем вид, что ничего не было. Я понимаю, что ты испугался. Я… понимаю, – Хонджун вздохнул и аккуратно сжал плечо младшего в маленьком, поддерживающем жесте. — Я сплю с ним. Это правда, – продолжил после безмолвной паузы, потупив взгляд на собственные пальцы ног, облаченные в носки. В тоне его голоса было слышно едва заметное волнение. — Мы проводим много времени вместе. В его и моей студии. Я хочу его, он хочет меня, понимаешь? – Ким уловил чужие одобрительные покачивания головой и продолжил. — Это началось давно. Мы сбрасываем стресс и расходимся. Это был «план», мы договаривались об этом. И все правда было хорошо, но потом… потом я влюбился. Он нет, – капитан поджал губы, и Уён слышал, как в установившейся тишине булькается его кадык. Знакомая боль потянула запекшуюся, еще свежую рану внутри него, и он поднял глаза на дрожащие длинные ресницы Кима.        — Хён.., – начал Чон, но Хонджун перебил.       — Нет, ничего. Все в порядке, – нос шмыгнул, а пальцы взлетели утереть сформировавшиеся соленые капли в уголках глаз. — Мы просто все закончим. Он не виноват в том, что не может полюбить меня так же. Я должен был сделать это давно, но я такой слабый.       — Хонджун-а, я знаю, как ты себя чувствуешь, – Уён в который раз за вечер схватил капитана за руку, переплетая их пальцы. — Я люблю Сана. Так давно и так отчаянно безответно. У него новая девушка, уже знаешь? – на этих словах Хонджун поднял брови в тихом удивлении, и глаза его блестели стеклом. — Я так злился на него. На нее. За то, что заняла «мое» место. Я всегда был рядом с ним, с самого начала. Как она могла прийти и просто увести его у меня? – Уён дернул плечом, резко выдыхая. — И он с ней так счастлив, а это я хочу делать его таким. Я хочу заставлять его улыбаться, глупо и влюбленно. Я хочу заставлять его сердце трепетать при виде меня. Хочу касаться его, целовать, но не могу. И никогда не мог. Потому что это не мое место, как бы я этого не хотел. Он — не мой, и я это принимаю. Спустя литры слез и разбитое сердце я это принимаю. Ты не слабый. Любовь — не слабость. Желание — не слабость, – Хонджун слушал, и его глаза все больше заполнялись слезами, отчаянными и поддерживающими. — Он должен был закончить это первым. Он ведь знает о твоих чувствах, я прав?       — Н-наверное? Я никогда… никому не говорил. Это не должно было случиться.       — Это видно. Ты очень нежен с ним. Загораешься, как ребенок, когда он рядом с тобой. Дрожишь от его касаний. Мне очень больно видеть тебя таким, какой ты сейчас, – Уён утёр мокрые дорожки на чужих щеках легким движением больших пальцев. — Ты заслуживаешь любви, как никто другой. Мы заслуживаем, – младший трогательно улыбнулся, смотря на чуть раскрасневшееся лицо. Пальцы скользнули по скулам ниже, и лицо Хонджуна оказалось в теплых ладонях.        Хонджун не сопротивлялся касанию, совсем обомлев от испытываемых эмоций. Он даже не думал, что кто-то заметил то, что он так отчаянно, но безуспешно пытался скрыть. Сердце кольнуло от осознания того, что сам он, за пеленой эгоистичных чувств, не заметил того, что происходило вокруг. Что Уён тоже страдал в одиночестве, возможно безмолвно нуждаясь в поддержке их лидера так же, как сейчас Ким нуждался в его.        — Прости меня, Уён-и, – вырвалось вслед за потоком мыслей, и по щекам снова покатились горячие слезы.       — Прекрати, не нужно. Тебе не за что извиняться, – Чон придвинулся ближе и обхватил руками плечи капитана, утягивая его в объятия. Их охватила общая дрожь, когда Хонджун тихо сотрясался в чужих руках. Уён сам растрогался, увидев их лидера в таком хрупком состоянии впервые за долгое время. Почему-то сейчас, ощущая под ладонями спину, в голове совсем не возникало мыслей о Сане и о собственных спрятанных к нему чувствах. — Ты не можешь всегда быть сильным для остальных.       Сердце Уёна заливало тепло по отношению к родному человеку, уткнувшемуся в изгиб его шеи. Младший медленно провел рукой между лопаток и поднялся к мягким волосам, поглаживая. Ким лишь сильнее сжимал его пижамную рубашку, медленно успокаиваясь. Ноутбук с потухшим экраном забыто лежал под ногами, и до музыки сейчас никому не было дела. Уён аккуратно отодвинулся от капитана, и их лица оказались достаточно близко для того, чтобы чувствовать дыхание друг друга.       — Хён.., – сказал Чон тихо, заглядывая в опускающиеся глаза Хонджуна. Его близость будила в Уёне нерастраченную нежность, которой хотелось поделиться. Голову заняли неожиданные мысли, и младший сам от этого смутился. В конце концов, они оба любили других мужчин, и он никогда даже не думал о капитане в таком свете. Но в этот момент, в одинокой комнате Хонджуна, с его вывернутой душой в раскрытых руках, Уён этого хотел. Он заправил спадающую на лицо прядь лидеру за ухо, прикрыл глаза и аккуратно коснулся его губ своими. Старший дернулся от неожиданности, громко вдыхая через нос.        — Уён, что ты.., – Хонджун инстинктивно остановил его, упираясь ладонью в грудь. Сегодняшний вечер был особенно неожиданным и богатым на эмоции для него, и действия младшего вводили его в ступор. Он ведь никогда не представлял себя рядом с Уёном, тем более его кровоточащее сердце было до краев заполнено касаниями другого. Но отчего-то по губам растекался кипяток после этого неловкого прикосновения.       — Хонджун-и, позволь.., – младший уложил свою руку на чужую, выступающую в виде преграды между ними, и сжал ее пальцами. — Я хочу поделиться своей любовью. Я знаю, я — не он, но ты мне тоже дорог, – Уён перешел на шепот, интимно ложащийся между их лицами, ища ответ в чужих глазах. — Я хочу, чтобы ты перестал плакать. Чтобы не чувствовал одиночества. Чтобы знал, что я рядом.       Лидер ничего не ответил, только закусил губу, зажмуриваясь сильно, а потом подался вперед, тыкаясь в уёнов рот, как котенок. В этот момент в его голове были только мысли о благодарности за чужое небезразличие и желание хоть как-то отблагодарить за это младшего здесь и сейчас, и, если он хотел поцелуй, — Хонджун мог ему это дать. Уён в ответ на эти действия облегченно выдохнул и притянул его ближе, мягко сминая уста в нежном, совершенно не пошлом поцелуе. Хонджун тихо замычал, когда Уён, вместо того, чтобы закончить короткий поцелуй, провел кончиком языка по его нижней губе, спрашивая разрешения на большее. Все прикосновения были легкими, словно перо, и щекотали под хонджуновой кожей своей непривычностью. И, когда лидер по наитию, совершенно неуверенно разомкнул уста, Уён примкнул еще ближе, поворачивая голову; он целовал старшего медленно, плавно скользя языком в полости, гладил приоткрытую талию, словно пытаясь стереть образовавшиеся там порочные следы своими поглаживаниями: выесть их вместе с кожей своей робкостью; залечить своей наивной искренностью; спрятать под шквалом тягучей любовности.        Минги никогда не целовал его так: будто крылья бабочки, невесомо скользящие по тонким цветочным лепесткам.        Минги никогда не касался его так: как ветер касается одиноко покачивающегося пламени свечи.       Минги никогда не любил его так, как любимо он ощущал себя сейчас, отзываясь на хрупкую ласку.       С Минги всегда было по-другому:        горячо, тяжело, вязко, быстро, страстно, мокро, отчаянно;       находу, с железным привкусом, с выгнутой спиной, с собранными в кольцо запястьями, с неосторожными отпечатками;       с громкими стонами, с большими ладонями, с неудобными диванами;       с бесполезными словами, с одинокими утрами,        с безответной любовью.       Сейчас, когда Чон нависал над капитаном, не разрывая их слияния, все ощущалось по-другому. Он не чувствовал себя ничтожно маленьким. Не чувствовал, как низ живота разрывало от скопившейся в нем лавы. Не чувствовал мускусного, забивающегося в ноздри запаха. Не чувствовал привычной огрубевшей кожи кистей на своем теле. Но ощущал, как кругом шла его голова, когда младший засунул руку под пижаму, проходясь по его напрягшимся соскам. Тело само тянулось вслед, открывалось нежности, слегка выгибая позвоночник над кроватью. Полные губы Уёна спустились поцелуями на шею Хонджуна, заставляя того откинуть голову на подушку, давая доступ к маленькой родинке у основания. Влажные чмоки покрывали всю кожу, и Хонджун своей рукой накрыл чужую макушку, притягивая ближе к себе и зарываясь в волосы пальцами. Уён довольно хихикнул, переходя на выступающие ключицы, выглядывающие из-под кофты. Капитан гладил его загривок, дышал прерывисто через открытый рот и еле слышно шептал его имя, поджимая пальцы на ногах. Под губами Уёна кожа шла мурашками, ощущаясь такой тонкой и молочной, что страшно было ранить ее неаккуратным поцелуем. Чоновы уши ласкали звуки, доносящиеся сверху, и он продолжал водить языком по кругу, без остановки вырывая чужую чувственность. Руки подняли пижамную кофту чуть выше, и поцелуи-бабочки приземлились на плоский живот. Хонджун редко поскуливал, все еще не веря в происходящее, но не имея желания это прекращать. Он даже скромно поддерживал пижаму сам, не в силах оторвать взгляд от Уёна между его ног. Тот лишь перебирал пальцами выступающие ребра, покрывал губами каждый доступный сантиметр и улыбался в приятно пахнущую кожу.        Закончив с облюбованием верхней открытой части тела Хонджуна, младший заскользил раскрытыми ладонями по голым бедрам по бокам от него, слегка сжимая и массируя. И так довольно короткие шорты от позы задрались чуть больше, открывая обзор на гладкую упругость. Он смотрел в глаза лидера, не видя в них отказа, потому лишь сильнее развел хонджуновы ноги, чтобы в ту же минуту сравняться с его начинающим твердеть пахом собственным и прижаться через слои отделяющей их одежды. Старший зашипел от касания, даже через ткань ощущая чужое разгорающееся тепло и растущую твердость. Уже в тот момент это казалось слишком, но в то же время недостаточно, поэтому Ким сам протянул руку к уёновому лицу и притянул его к себе, снова впиваясь поцелуем в отзывчивые губы. Тлеющая между ними нежность набирала обороты постепенно, когда языки заскользили глубже, а таз Чона начал двигаться в плавном ритме, создавая трение. Между отрывающихся друг от друга губ проскальзывали мелкие, смешивающиеся в один стоны. Хонджун вскидывал пах навстречу, добавляя интенсивности действию, и Уён пытался за ним поспевать. Касаться Хонджуна сейчас казалось настоящим исцелением, религией и молитвой одновременно. Возносясь сам, Уён возносил его, и раскиданные по подушке волосы капитана в глазах младшего сейчас выглядели как нимб. Давать свою любовь и получать ответ им обоим казалось невозможным, но то, что происходило между ними, доказывало обратное.        То была любовь не романтическая —человеческая, лишенная предрассудков и ограничений.        То была страсть не телесная — душевная, ищущая покоя.       Когда руки Уёна устали держать его собственный вес, он рухнул на Кима, утыкаясь в его плечо. Хонджун обвил его спину, и их дыхание звучало в ушах друг друга. Бедра не прекращали движения, наоборот добавляя скорости и давления, совсем скоро сбиваясь с установленного ровного ритма.        — Ён-а, так хорошо, – тихо прохрипел капитан, целуя влажный висок младшего и поглаживая его напряженную спину.       — Мне тоже, – короткий ответ и щекотливый поцелуй в усыпанное серьгами ухо.       Узел внизу живота завязывался туже, связывая их обоих крепко, и капитан особенно высоко вскинул таз, издавая полустон-полукрик. Уён почувствовал влагу, просачивающуюся через одежду, отпечатывающуюся на его собственной промежности, и сломлено застонал в ответ. Дрожь тела под ним приливала красным к щекам и подстегивала чуть ускориться, чтобы вскоре присоединиться своей расслабленной усталостью и отдышкой к Хонджуну.        Говорить ничего не хотелось. Все невысказанные чувства и слова уже были переданы через действия, поэтому они оба молча свалились на кровать друг напротив друга и размеренно дышали, приходя в себя. Уёна потянуло в сон внезапно, будто все, что было внутри него, высвободилось и наконец дало расслабиться. Он тепло улыбнулся, прищуривая глаза, когда посмотрел на такого же сонного, красивого в своей естественности Кима.        — Хён-и, можно я сегодня посплю с тобой?       Хонджун помолчал несколько секунд, не ожидая подобного услышать, а потом его глаза загорелись, смягчаясь.       — Да, Уён-и, но прошу, давай сначала сменим штаны.       А уж об остальном они обязательно позаботятся завтра.