в прожжённых от сигарет кончиках пальцев

Антон зажмурился, когда яркий свет ослепил его, даже не смотря прямо или вверх. Под ногами белоснежные сугробы, чей невинный белый свет не был изуродован волокнами машин или соседних заводов. Как бы то ни было, сквозь слякоть и толстые сугробы ноги его волочили вперёд, вдаль, а за горизонтом - дорога, снег. Казалось, не так уж и далеко, чтобы с такой дали города видно не было. Пусто: ни души, ни каких-либо построек, помимо кладбищ. Пальцы рассеянно скользили по шероховатой поверхности кладбищенского забора, будто стараясь ощутить под ногтями дыхание камня, пропитанного временем и тишиной. Бетон крошился, оставляя на коже не то снежные кристаллы, не то пыль веков, следы чужих судеб, застывших в трещинах старого монолита. Казалось, этот мёртвый серый исполин хранит в себе целый архив не жизнь, а лишь её эпитафии, итог без пролога, где дорогое и бесценное когда-то растворилось, превратившись в безмолвие. Для одних - мгновение, для других целая вселенная, но для всех одинаковый исход. Высокие кресты, острые, как копья, пронзали землю и тянулись к небесам, напоминая не столько о вере, сколько о беспомощной мольбе к самому себе. Они словно взывали о прощении за прожитые в страхе годы, за вечный бег от неизбежного. Но страх лишает настоящего: жизнь, что дана в «сегодня», обесценивается призраком «завтра». И в этой погоне легко не заметить того единственного, кто любил по-настоящему. Ногти скрежетали по бетону, обводя его контуры кончиками пальцев вмятины и зазоры, дыры, в которых застряли сгоревшие и намокшие сигареты с пеплом. Взгляд Антона лениво прошёлся по могилкам и рыхлым заборам, ограждающим их. Большинство выглядели так, словно там не убирались ни одно столетие: заросшие всем, чем только можно. От кого-то остались не могилы, а лишь куски камней забытые, нелюбимые. — А ведь тут мог лежать и ты, Тоша. Знакомый голос послышался где-то рядом. Было непонятно, откуда именно: казалось, он звучал из каждого объекта, даже из тех, что были вне обзора Антона. Из снега, неба, забора, даже из этих могил словно каждая из них хором произнесла те слова, одним и тем же голосом. Мир вокруг него словно стал ещё более ярким. Свет ослеплял, заставляя прикрыть глаза рукой и зажмуриться. Ноги по сугробам стали волочиться ещё тяжелее, тонули в снегу и слякоти. Казалось, она растёт на глазах, хотя снег не шёл, чтобы сугробы поднимались так быстро. Быстрый шаг вскоре перерос в бег, если таким его вообще можно было назвать, с грацией варёной картошки. Солнце скрылось за тучами, открыв Антону возможность наконец-то открыть глаза. Дорога, по которой он шёл, привела его к базару. Вокруг ничего: пустошь, сугробы, длинная дорога и этот один-единственный объект как след цивилизации помимо трассы. Пустой базар. Не было людей лишь большой торговый центр рядом с побитыми стёклами. Ткани, что использовали как потолки, давно порвались и утонули в сугробах. Казалось, вещи тут собирали «в попыхах» и очень давно. Место выглядело мёртвым, хотя когда-то здесь всегда было оживлённо: вечно бабки пытались что-то втюхать, дети переобувались на картонках по воле родителей. А теперь никого. Ни вещей, ни людей. Лишь деревянный безликий манекен, одиноко стоявший по центру. У него не было рук и ног, лишь голова и туловище, а держала его палка и железный лист в качестве подставки. Безмолвный и пустой как и сам Антон, уставший, уже сам не знает от чего. Он медленно попятился к манекену, не осмеливаясь подходить слишком близко, нервно теребя край своей кофты и осматривая местность в надежде увидеть хотя бы одинокого дворника, прибирающегося в округе. Но надежды не были услышаны, как и голос Антона, сорвавшегося в полуслове и почти переходящего в нечто похожее на подавленную панику. — Здесь кто-нибудь есть?! Крик, посланный в пустоту, так никем и не был услышан. Даже тем таинственным голосом из ниоткуда. Никто его не услышит. Казалось, так Антон и останется здесь навсегда: одинокий, потерянный, без надежды быть услышанным людьми, понятым и понять их в ответ. Ноги сами вели его к манекену, прежде чем руки поднялись и обхватили деревянное туловище, убаюкивающе сложившись рядом. Он опёрся на безликое создание, разделяя его одиночество. Нос уткнулся в некое подобие плеча, прежде чем прижаться ближе, словно отчаянно нуждаясь в этих объятиях в том, чтобы не быть одному. Мир вокруг Антона и манекена словно приостановился. Казалось, что они единственные во всём мире, и за пределами их объятий нет ничего. Но даже так, если они отпустят друг друга потеряют навсегда, даже если всего на миг. Но однажды нужно открыть глаза. И взор Антона спустился чуть ниже, заметив вырезанный на туловище бейджик с именем, что выбило его из колеи. — Антон. Дыхание стало прерывистым, когда большой палец медленно стёр снег с туловища манекена, открывая имя. Его имя. Сердце забилось в ушах, мир словно пульсировал вместе с его висками, расплываясь. Всё вокруг и раньше казалось нереальным, но с каждой секундой вещи вокруг него искажались с новой силой. Ветер больше не ласкал его волосы, а хлестал по лицу, не давая дышать, заставляя отвернуться, спрятаться, бежать. Проклятое ощущение не покидало Антона, словно негласное правило: отвёл взгляд попрощался с жизнью. Но страх выбил воздух из лёгких. Ветер не давал возможности вдохнуть. Хотелось кричать, но из горла донёсся лишь глухой хрип, что едва ли сам Антон мог услышать. Да и слышать, кроме него самого, было некому. В эту секунду Антон соскочил с кровати в холодном поту. Горло першило, вызывая болезненный кашель, заставлявший его согнуться в попытках привести себя в порядок. Проснувшись почти в полной тьме, он не понял, раннее ли это утро или вечер. Он давно потерял ощущение времени, перестал следить за датой, словно зависнув где-то там, где время и числа давно не имеют значения. Проводя руками по лицу, по своим уставшим векам и жирным прядям волос, заправляя их за уши, он откинулся обратно на кровать, на спину. Плечи постепенно расслабились, пока не упали вовсе вместе с веками. Спать не хотелось не после такого сна, и уж точно не с таким ощущением помятости, когда ещё и есть шанс снова попасть в этот сон и увидеть продолжение. Но сил сопротивляться этому было столько же, сколько в существовании единорога или любого другого мифического существа. Слабость казалась настолько сильной и проходящей через всё тело, что создавалось даже какое-то ощущение невесомости.