Мой коллега.

Высокие здания окружали кабинет мужчины, словно стражи из камня и стекла. Он сидел в кресле возле широкого окна, за которым вечерний город медленно утопал в огнях. Его руки скользили по бумагам, он заполнял какие-то важные документы, и день за днём, без передышки, продолжал одно и то же: приходил сюда, писал, общался по делу и уходил домой. Он не помнил, когда позволял себе отдых. Может ли Билдермен сам осознавать это? Или уже нет? С тяжёлым, утомлённым выдохом он закончил очередную бумагу и собирался встать, но в тот самый момент двери резко распахнулись. В проёме появился серьёзный мужчина. Роблокс. Тень от его кепки зловеще ложилась на лицо, скрывая глаза, и всё же в его непроницаемом взгляде читалось что-то большее. Он смотрел прямо на Билдермена, не мигая. Шаги его были медленными и уверенными. Каждый шаг звучал глухо, будто отдавался в груди у сидящего в кресле. Билдермен затаил дыхание, словно боялся совершить малейшую ошибку. Он боялся Роблокса. Но в то же время... восхищался. Восхищался тем, что тот всегда оставался смелым, расчётливым и суровым человеком. Когда-то его оскорбляли, пытались унизить, но он не позволил себе пасть духом. Напротив — становился только сильнее. Одного лишь его присутствия хватало, чтобы другие невольно испытывали страх. Билдермен прикусил губу, сам не понимая, зачем сделал это. Щёки его слегка залились румянцем, предательски выдавая смущение. Роблокс был уже слишком близко. Нос к носу. Для чего?.. Зачем вся эта игра? Кепочник ухмыльнулся и тихо хихикнул. Его голос оказался удивительно приятным, бархатистым. Билдермен поймал себя на мысли, что мог бы часами слушать этот голос, это дыхание, не уставая. Близость казалась чем-то странно интимным. Чем-то, чему не находилось слов. Роблокс склонился ещё ниже и, дыша ему в ухо, будто нарочно дразнил его, стараясь сбить с толку. Его сильные руки скользнули к талии строителя и мягко, но уверенно сжали её. Билдермен ахнул от неожиданности и нахмурился. Эти ощущения были новыми, непривычными, лишёнными привычной логики... но от этого ещё более пугающими. И понеслось. Роблокс, почти касаясь его кожи дыханием, начал шептать в самое ухо какие-то слова... Слова Роблокса были тихими, едва различимыми, но каждое из них проникало глубоко, будто пронзало сознание Билдермена. Его дыхание щекотало кожу, заставляя сердце строителя биться быстрее, чем он привык. — Ты слишком усердно работаешь, — прошептал он, и его голос прозвучал не упрёком, а скорее констатацией. — Сидишь здесь ночами, словно боишься, что, выйдя за эти стены, потеряешь власть. Билдермен вздрогнул. Он не знал, почему эти слова так точно попали в него. Может быть, потому, что они были правдой? Роблокс слегка улыбнулся, уголки его губ дрогнули в почти насмешливом жесте. Он знал, что говорит правильные вещи. Он видел реакцию. — Ты думаешь, я не замечал? — продолжал он шептать, не отрываясь, всё ближе склоняясь к его уху. — Думаешь, я не чувствовал, как ты смотришь на меня? Как задерживаешь взгляд дольше, чем нужно? Щёки Билдермена запылали ещё сильнее. Он хотел возразить, хотел оттолкнуть его, но пальцы Роблокса, сжимающие его талию, не позволяли пошевелиться. — М-молчи... — выдохнул он, почти умоляя, но его голос дрогнул, предательски выдав внутреннее смятение. — А зачем? — Роблокс рассмеялся тихо, низко, его бархатный смех проскользнул по коже, как шёлк. — Ты боишься? Меня? Себя? Или того, что тебе нравится это чувство? Слово «нравится» будто кольнуло сердце Билдермена. Он отвёл глаза, стараясь не смотреть на серьёзное лицо напротив, но близость была невыносима — он чувствовал его запах, его тепло, силу его рук. В комнате стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь их дыханием. За окном гудел город, но здесь, в этом кабинете, казалось, что мир сузился до одного — до него и до Роблокса. И вдруг Роблокс мягко коснулся пальцами его подбородка и заставил повернуть лицо к себе. Их взгляды встретились. Глаза — холодные, уверенные и властные, против взгляда растерянного, дрожащего и смущённого. — Вот ты какой, — произнёс он уже громче, но с той же интонацией, от которой мурашки пробегали по коже. — Великий строитель... а сейчас дрожишь, как мальчишка. — Я... — Билдермен запнулся. — Я не... Но Роблокс прервал его, приблизившись ещё сильнее. Их лбы почти соприкоснулись. — Не отрицай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Иначе я заставлю тебя признаться. Взгляд Роблокса прожигал насквозь, и Билдермен чувствовал, как у него слабеют колени, хотя он сидел. Руки, всё ещё сжимавшие его талию, будто держали в ловушке, не давая ни вдохнуть спокойно, ни отвернуться. — Признаться? — прошептал Билдермен, едва слышно, словно боялся, что собственный голос предаст его окончательно. Роблокс ухмыльнулся. Его тень легла на лицо строителя, а дыхание касалось губ, доводя до безумия. — Да, — тихо произнёс он, с особым нажимом. — Признайся. Скажи, чего ты хочешь на самом деле. Билдермен закрыл глаза. В голове всё смешалось: шум города за окнами, шорох бумаги на столе, холодный свет лампы над ними — и этот близкий, слишком близкий человек, от которого невозможно оторваться. В груди теснилось, горло сдавило, но слова сами вырвались: — Я... я не знаю... Роблокс тихо рассмеялся, но в смехе не было злобы — лишь удовлетворение, как будто он добился своего. Он склонился ближе, губами почти касаясь уха Билдермена. — Лжёшь, — прошептал он. — Ты всё прекрасно знаешь. Его ладонь медленно поднялась выше, скользнув по спине строителя. Прикосновения были уверенными, тяжёлыми, но не грубыми. От них по телу Билдермена разливалось странное тепло, пугающее своей новизной. — Ты... с ума сведёшь меня... — выдохнул строитель, чувствуя, как щеки горят сильнее. — В этом и смысл, — ответил Роблокс, его бархатный голос превратился в почти интимный шёпот. — Сломать твою маску. Сорвать её и увидеть настоящего тебя. Они оказались так близко, что между ними не осталось ни сантиметра воздуха. Роблокс задержался, словно давая выбор — отстраниться или поддаться. И Билдермен понял: у него нет сил сопротивляться. Тишина затянулась, тяжёлая и электрическая. В ней звучали только их дыхания, сплетённые воедино. — Скажи мне, Билдермен, — шёпот Роблокса прозвучал вкрадчиво, властно, — ты хочешь, чтобы я остановился? Строитель сглотнул, глаза дрожали, сердце билось в висках. Он открыл рот, но слова застряли. Секунды казались вечностью. — Н-нет... — признался он наконец, почти неслышно. Улыбка Роблокса стала шире, взгляд — мягче, но в то же время опаснее. Он наклонился ещё чуть ближе, и их губы оказались разделены лишь дыханием. — Вот и отлично, — прошептал он. Слова Роблокса повисли в воздухе, будто приговор. Билдермен сидел, прижавшись к спинке кресла, но чувствовал, что пространство вокруг него сжимается, будто сам воздух становился тяжелее. Его дыхание сбилось, сердце колотилось в висках, а пальцы дрожали так сильно, что он спрятал их в кулаки, чтобы не выдать себя. Роблокс не спешил. Он смотрел прямо в глаза строителю, и в этом взгляде было всё: холодный расчёт, сила, власть... и что-то ещё, не до конца понятное. Тонкая, скрытая мягкость, которую он показывал лишь в такие моменты. — Ты понимаешь, что сам разрешил это, — сказал он чуть громче, голосом, который прокатывался по коже бархатной волной. Билдермен хотел возразить, хотел сказать, что он не имел в виду ничего подобного, но слова не рождались. Только горло сжало, и дыхание стало прерывистым. Роблокс слегка склонил голову, его губы почти касались губ Билдермена. Едва заметная пауза — и напряжение стало невыносимым. Время будто остановилось: за окном всё ещё шумел город, лампа над столом тихо гудела, но всё это стало далёким и ненужным. И тогда он поцеловал его. Не резко, не грубо — напротив, медленно, осторожно, словно проверяя, выдержит ли строитель. Тепло его губ накрыло Билдермена неожиданно мягко, хотя от его силы и уверенности по коже пробежали мурашки. Билдермен ахнул сквозь поцелуй, непроизвольно, и в этот момент пальцы Роблокса сильнее сжали его талию, прижимая ближе, лишая возможности отстраниться. Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Для Билдермена этот поцелуй был странным, пугающим и в то же время... опьяняющим. Он чувствовал, как в груди что-то ломается, как падают стены, которые он строил годами. Роблокс чуть отстранился, но не отпустил его. Их лица всё ещё были близки, дыхания перемешивались. На губах осталась тёплая дрожь. — Вот и всё, — прошептал Роблокс, глядя прямо в его глаза. — Теперь ты принадлежишь мне. Щёки Билдермена вспыхнули так, что, казалось, кожа горит. Он не смог ничего ответить — только закрыл глаза, чувствуя, как сердце колотится так громко, что его мог услышать каждый.