Бремя императора

Луч солнца упрямо залёг на дрогнувшие ресницы, заставляя мужчину приоткрыть глаза. Он встал с постели и подошёл к оконной раме, не надев верхних одежд. Распахнув створки окна, император Лунань впустил порыв зимнего ветра, что создавало сильный контраст с его жаркими, подобными Лоуланьским землям, покоями. По коже мгновенно пронёсся табун мурашек, а распущенные волосы разлетелись по сторонам, щекотливо касаясь лица. Из спутанных мыслей мужчину вывел тоненький голос евнуха, доносившийся из-за дверей. – Ваше Величество, ваш завтрак уже готов. Могут ли служанки войти, чтобы помочь вам переодеться? Проигнорировав его слова, Ли Фэн отстранённо спросил: – Гу Юнь всё ещё здесь? – Императорский дядя не покидал пределов дворца. Получив положительный ответ, император стал ещё спокойнее: – Позови его сюда, мы хотим видеть его. Сейчас. Евнух быстро удалился, разнося тихий топот по коридору. Не прошло и нескольких минут, как послышался монотонный стук в дверь. Спустя некоторое время в немой тишине император понял, что окончательно замёрз. Накинув на плечи верхний халат, он позволил мужчине войти, всё также стоя, оперевшись о раму. Посмотрев на Гу Юня в полуобороте, он не сказал ни слова. Голова маршала, усыпанная заледеневшим снегом, что тот, видимо, в торопях пытался стряхнуть, была опущена. Сопровождаемый стуком чёрной брони, мужчина опустился на колени в покорном поклоне. – Ваше Величество, – только и произнёс он в приветствие монарху. – Дядя, снимите броню. – Ли Фэн снова отвернулся, не в силах смотреть на того. Гу Юнь поднял взгляд на императора. Действие лекарства давно иссякло, превращаясь в бесполезный травяной ароматизатор, опутавший тело маршала. Этот слепец едва ли мог увидеть поджатый вид Ли Фэна, узрев лишь смутные очертания его халата. Чёрная, расшитая золотой чешуёй ткань, колыхаемая ветром, ниспадала с плеч мужчины, показывая отстранённость сына неба. Аньдинхоу хорошо знал этого человека. Каким бы Ли Фэн ни хотел казаться окружающим, он был вспыльчивым и властным. То, что сейчас этот, по фамилии Гу, ещё не был брошен в темницу за вчерашнюю дерзость, заставляло его сидеть в немом изумлении. Некоторое время царила гробовая тишина. Лишь ветер, неподвластный воле монарха, завывал. Гу Юнь понимал, что сейчас, используя пряник после кнута, этот человек ещё попробует завести с ним разговор о вчерашнем, посему решил идти до последнего. – Я оскорбил государя и заслуживаю смерти, – голова опустилась ещё ниже. – Подчинённый Гу! – с раздражением процедил потерявший терпение Ли Фэн, чеканя слова. – Сними броню. Не имея права на отказ, маршал подчинился. Освобождая части тела от хладнокровной стали, он обнажил покрасневшую кожу. Одежда прилипла к телу, одеревенев от влажного снега. Лунань смотрел на его поблёкшие глаза, пока тот избавлялся от тяжести металла, сопровождавшего Гу Юня всю его жизнь. Глаза, хозяин которых втоптал его гордость в грязь прошлым вечером. Совсем не похожие на те, что сияли, когда он клялся ему, ещё некогда юному принцу, в будущей верности. Они больше походили на глаза лишённого зрения и слуха зверёныша, когда отец-император впервые привёл его во дворец. – Ты… Лекарство перестало действовать? – слова шёпотом пронеслись по комнате. Молчание со стороны оппонента стало ему ответом. Сердце Ли Фэна невольно смягчилось. Он действительно хотел переубедить Гу Юня в его нежелании идти против их предполагаемых союзников. Сейчас же, видя его перед собой, он понял, что ничего не добьётся своими разговорами. К чёрту. Война подождёт. Покоившийся на дне шахт цзылюцзинь тоже подождёт. Он не хотел портить себе настроение с самого утра. Подойдя к маршалу, он остановился в нескольких шагах от него. Гу Юнь сидел смирно. Его плечи, что из года в год являлись великой опорой для границ страны, были смиренно опущены перед императором Лунанем. Он усмехнулся. Этот Гу был похож на своего отца. Каким бы покорным он ни казался, он терпеть не мог сдерживать себя ни в чём. Сейчас же он покорностью хочет успокоить его. На ум сразу пришло воспоминание о мальчишке, который посреди ночи залезал в его покои сквозь высокое окно, чтобы отдать прописи и сладости, вручённые ему почившим императором. В то время тот ребёнок едва ли доставал Ли Фэну до груди, но с гордостью называл себя дядей и помогал юному принцу во всём, о чём он его просил. Конечно, эта забота со стороны Гу Юня распространялась и на других принцев, что заставляло наследника чувствовать вкус кислого уксуса на кончике языка. Тёплая ладонь опустилась на онемевшую, невероятно холодную щёку. Пальцы скользнули вверх, касаясь горячего лба, что резко контрастировал с остальными участками кожи. Маршал не шелохнулся. Он, конечно же, почувствовал приближение чужой ладони, однако тело настолько перемёрзло, что не ощущало её. – Разве под «стоит остыть» мы имели в виду, чтобы дядя всю ночь сидел на морозе? – с неким укором спросил мужчина, не отнимая ладони от лба. Гу Юнь, еле расслышавший эти слова, всё также молчал, в мыслях искренне возмущаясь: «Ха! Да если бы я посмел уйти, то сегодня уже получил бы письмо с датой и приглашением на собственную казнь!» – Евнух Чжу, – Ли Фэн наконец отнял ладонь, отойдя от маршала и обращаясь к слуге, – приготовь дяде воду и чистые одежды. В столице сейчас метель, мы позволим ему переждать её в нашем дворце. – … – Гу Юнь окончательно сдался, не в силах понять, что у столь изменчивого в настроении императора на уме.

***

Едва сняв заледеневшую ткань, Аньдинхоу почувствовал себя не в своей тарелке. Пар от императорской ванны должен был согревать его тело, но он ощущал лишь пробирающий холод. Чего добивается Ли Фэн? К чему это внезапное снисхождение к его скромной персоне? Лихорадка, заработанная за ночь, никак не помогала мужчине размышлять дальше, плавя разум. Он тяжело осел в воду, скользя по нефритовой оправе ванны. Веки уже были свинцовыми, когда Гу Юнь почувствовал дуновение ветра, бушевавшего на улице, – кто-то вошёл в купальню. «Я ведь попросил старину Чжу, чтобы он не посылал мне служанок. Этот Гу не слишком стар, ни молод. Разве подобное уместно во дворце?» Эти беспомощные слова мелькнули в голове без возможности быть произнесёнными. Он слишком ослаб. Вместо того чтобы высказывать недовольство, маршал предпочёл расслабиться. Ему не будет лишним проявление женской заботы и прикосновений, особенно… после недавнего случая с Чан Гэном. Гу Юнь сидел по грудь в воде, веки были расслабленно опущены, когда вошедший человек коснулся его ладони. Он не противился. Чужие руки держали собственную ладонь и с неловкостью движений разминали её, оглаживая суставы пальцев. В народе маршал прослыл ловеласом, что в юности день за днём забредал на улицы красных фонарей. Хоть Гу Юнь и был тем ещё развратником, но он никогда не нарушал границы, останавливаясь на кокетливых разговорах. Он был военным, что ни разу не был в любовной близости с женщиной. Его собственное поместье же давно стало приютом для старых слуг, которых он не беспокоил, из-за чего Гу Юнь не придал значения грубости чужих рук, что непростительна служанкам при дворе. Кости мужчины, казалось, были подобны снежным хлопьям, что плавились от прикосновений. Разум был застлан лихорадочной пеленой, не заметив лёгкого поцелуя, оставленного на тыльной стороне ладони. Чужой взгляд упал на его грудь. Не было удивительным, что тело Аньдинхоу покрывало множество шрамов, дающих знать о бесчисленных боях, в которых участвовал их обладатель. Один же, особенно неказистый, почти разделявший торс мужчины надвое, начинался от мышц груди, уходя под воду. С тихим вздохом бесцеремонные пальцы двинулись вдоль рубца, поглаживая его. Пользоваться болеющим человеком, не способным здраво мыслить, – дело откровенно низкое. Но разве он не император, которому принадлежит этот народ? Всё в этой стране принадлежит ему. Почему же он должен так долго сдерживать чувства, которые пытался похоронить ещё в юношестве? Касаться Гу Юня было приятно. Слишком приятно, чтобы здравый смысл мог дать о себе знать и прекратить это непотребство. Хотелось поцеловать каждый шрам на теле этого вояки. Ли Фэн бы соврал, если бы сказал, что ему интересно, откуда и когда каждый из них был получен. Это не трогало его сердце. Но само существование этих шрамов, признаться, угнетало. Гу Юню не пришлась по вкусу напористость чужих рук. Он бы смирился, если бы эта персона хотя бы делала вид, что помогает ему принимать ванну, но столь откровенные прикосновения к его торсу явно не способствовали этому. Казалось, будто перед ним не робкая служанка, а сам император! Столько властности было в этих движениях. – Прекрати, – маршалу стоило неимоверных усилий схватить запястье оппонента. На удивление, он действительно остановился. Но не успел Гу Юнь вдохнуть с облегчением, как другая рука этого человека легла на затылок, потянув его голову вперёд. Едва ли мужчина смог опомниться, как собственные губы накрыли чужие. Пока Гу Юнь пребывал в оцепенении, Ли Фэн не торопился. Словно будучи уверенным в том, что тот не окажет сопротивления, он медленно разминал его губы своими. Когда же маршал протестующе промычал, это, казалось, разозлило мужчину, отчего напор усилился. Привкус алкоголя тотчас проник в рот вместе с чужим языком. Чувствуя, как от возмущения дымится голова, Гу Юнь оказался совершенно беспомощным. Возможно, именно так себя чувствовал Чан Гэн в тот злосчастный вечер. Небесная кара настигла Аньдинхоу сегодня, не иначе! Он будет готов сделать подношение в храм, лишь бы этот порочный рок поцелуев по пьяни его больше не преследовал! Ли Фэн явно потерял над собой контроль, не собираясь останавливаться в своих постыдных действиях. В тот момент жизненный поток решил самостоятельно его остановить. Стук в двери купальни стал для него оглушающим ударом в гонг. Ранее выпивший, чтобы придать себе смелости для предстоящего разговора, мужчина тут же отрезвел, отстраняясь от маршала. Гу Юнь же, в свою очередь, никак не отреагировал. Стало очевидно – слуга не станет дожидаться его ответа и зайдёт самостоятельно, чтобы напоить больного лекарством. Императору оставалось лишь поджать хвост и с позором бежать с поля боя. Сидя во внутреннем коридоре, в котором ранее распустил всех слуг, Ли Фэн чувствовал, как кругом шла голова. Возможно, в случившемся виновата его маниакальная паранойя, из-за которой он перестал посещать покои своей жены и наложниц. И такой недостойный поступок был совершён из-за отсутствия их в нужный час. Но душой император понимал, что дело вовсе не в этом. Тяжело опустив веки, он всё ещё ощущал чужую, усыпанную россыпью шрамов кожу на кончиках собственных пальцев.

***

Новость о том, что государь и его верный подчинённый повздорили, метелью разлетелась как по всей столице, так и за её пределами. К вечеру этого же дня всюду обсуждали этот конфликт. Ли Фэн сидел на троне. Чиновники и непосредственно маршал преклоняли перед ним колени. Признаться, сейчас он не был столь зол на Гу Юня. Но несмотря на это, тот всё же посмел перечить своему государю. Чтобы не опозорить императорский двор и своё имя, Лунань изрёк указ. Изъятие маршальской печати на момент домашнего ареста и лишение жалования на три месяца – вполне справедливое наказание за его оплошность. Пускай подумает в следующий раз, прежде чем предательски высказываться, очерняя сына неба. Кротко поблагодарив монарха за снисхождение, Гу Юнь тут же покинул стены дворца. Выходя на улицу, он заметил очертания знакомой фигуры. Юноша тут же подбежал к нему, накидывая лисью накидку на плечи этого несчастного человека и укрывая его зонтом. – Всё в порядке, не волнуйся, – маршал привычно улыбнулся, похлопав принца по плечу. – Тебе не стоило приезжать в такую метель. – Ифу… – тот, очевидно, уже узнал, что этот идиот, Аньдинхоу, всю ночь просидел на морозе, облачённый в чёрную броню. Кость Нечистоты кровавым сгустком стояла в горле. Юноше казалось, что его вот-вот вырвет. Конечно, Гу Юнь был так спокоен, потому что не видел горящих яростью глаз Чан Гэна. Однако их видел Ли Фэн, решивший взглянуть в спину маршалу, пока тот шёл к воротам дворца. В отличие от отца-императора, он не был трусом, готовым верить всем предрассудкам. Но глядя в глаза четвёртого принца, явно почувствовал холод по коже. Казалось, что этот вечно спокойный юноша был одержим духом, находясь в шаге от того, чтобы кого-нибудь разорвать на части, подобно разъярённому волку.

«Варварское отродье».

Не успел Лунань придать этой мысли большого значения, как двое мужчин скрылись за занавесом кареты. Он невесело усмехнулся. – А у Гу Юня талант зачаровывать людей с фамилией Ли… – шёпот утонул в завывании холодного ветра.

***

Что ни встреча двух мужчин, то национальное бедствие. Не успела императорская постель остыть, как на Ли Фэна вылили ушат ледяной воды. Случившееся слишком потрясло всех. Стоявшие у стен столицы солдаты северного гарнизона заставили вспыхнуть его окончательно. В который раз сместив свой гнев на Аньдинхоу, который и без этого пострадал больше всех, он закрылся в своём дворце. Ли Фэн всегда любил своего отца. Тот, конечно же, не был идеальным, но никогда не вызывал сильно порицающих чувств у своего сына. Сейчас же Лунань почувствовал настоящее отвращение к предшествующему императору. Он не мог его понять. На месте отца Ли Фэн, не колеблясь и не дрогнув, завершил бы начатое и прикончил бы этого побитого щенка – Гу Юня. К чему было растить его наравне со своими сыновьями и трястись от страха, зная, что в будущем придётся отдать ему сильнейшую армию государства? Он невольно вспомнил случай со смертью третьего принца. Возможно, именно тогда его отец и лишился всякого желания добить Гу Юня, полагая, что небеса наказывают его, забрав жизнь собственного сына. Напряжённые мысли вертелись в голове, когда император шёл по коридору темницы. Он остановился перед камерой, в которой сидел маршал. Точнее сказать – лежал. С первого взгляда казалось, что Гу Юнь лежит не в сырой темнице на жёстком сене, а в самом лучшем публичном доме, расслабленно отдыхая в присутствии красавиц. Вот только вместо вина и фруктов у него был лишь поднос с пресной кашей, а вместо красавиц – серый мышонок, пришедший на запах этой каши. Зверёк жалобно пищал, вынужденный перебегать с руки на руку этого бесцеремонного человека. – … – Ли Фэн промолчал. Из-за порыва ветра Гу Юнь почувствовал, что кто-то пришёл. Отпустив несчастного мышонка, он принял сидячее положение, пытаясь разглядеть, кто же нарушил его покой в долгожданном отпуске. Собачий нюх маршала тут же учуял знакомый до боли запах. Человек протянул ему чашу с лекарством, которую он сразу осушил. Последний раз, когда Ли Фэн был в этой темнице у этой камеры, он так же протягивал чашу заключённому. Только тогда вместо лекарства чаша была наполнена ядом, а заключённым был родной брат – Вэй Ван. Неприятные воспоминания заставили почувствовать себя неуютно. Мало кому понравится быть братоубийцей. Даже если этот брат – мятежник. У императора было не настолько чёрствое сердце. Зрение и слух почти сразу же вернулись к Аньдинхоу, а вместе с ними через малость минут ожидалась невыносимая головная боль. Перед ним стоял император. «Что он здесь делает?..» Пребывая в оцепенении, маршал не знал, что сказать. От этой ноши его избавил Ли Фэн, начав разговор первым. – Ты знал об этом? – тихо спросил он. – … – Гу Юнь опустил глаза, отказываясь что-либо говорить. Он просто не мог ответить. Кому не хотелось бы, чтобы виновники их страданий были наказаны? Но при этом разве мог он это подтвердить, создавая хаос в стране, за которую готов отдать жизнь и свою израненную душу? Ему и вправду стоило убить ублюдка-евнуха, чтобы никто и никогда не узнал о том инциденте. – В последние минуты своей жизни предыдущий император без умолку твердил мне лишь одно… – уже поняв ответ, продолжил мужчина. – …бойся Гу Юня. – Кто бы мог подумать, что единственный, кто будет защищать имя старика после его смерти, – это ты, – Ли Фэн невесело усмехнулся. – Я лишь исполняю свой долг, – голос Гу Юня был еле слышен, однако твёрд и неоспорим. Некоторое время царила тишина. – Я слышал, – нарушил её император, – что до полученного в тот день тобою ранения старый маршал не был к тебе столь жесток. Он хотел понять мотив Аньдинхоу. Не мог же тот от чистого сердца скрывать нечто подобное. Почему не собрал достаточно доказательств и не устроил переворот в тот же миг, как подвернулся бы случай? Он просто не может поверить в это, хоть в душе и понимал, что преданность Гу Юня стране не имеет границ. – Старый маршал никогда не был примерным отцом. Родителей мне заменил император Юаньхэ. Ему ничего не стоило добить побитого щенка, но он всё же сохранил мою жалкую жизнь, – сказав это, Гу Юнь почувствовал, что на большее не способен. Голова неистово болела. Ли Фэн это знал, потому решил его больше не донимать и ушёл.

***

Стоя на палубе красноголового змея, он вспомнил этот разговор. Взгляд императора был устремлён вдаль. Сгоревшие запасы цзылюцзиня всё ещё полыхали. Небо же было окрашено пурпурными облаками, образовавшимися из-за взрыва. Неожиданно на ум пришло, как когда-то давно в детстве Гу Юнь говорил, что цзылюцзинь пахнет словно сосновое дерево. «– Ха-ха, Цзыси, не придумывай ерунды! – наследный принц беззаботно посмеялся над сказанными словами друга. – Ваше Высочество… но я говорю правду, – немного обиженный тем, что его подняли на смех, произнёс маленький маршал. – Хорошо, так уж и быть, верю, – однако в действительности принц вовсе не поверил, гордо оставаясь при своих мыслях: "Разве люди способны почувствовать запах цзылюцзиня? Они ведь не собаки!"» – Верю… – тихо выдохнул император Лунань, устало прикрыв глаза. Спустя столько лет ему всё же пришлось поверить. Сейчас, когда столица горела у него на глазах, а этот запах хвои пропитал каждый её уголок. Когда собственная страна готовилась к неминуемой гибели.

***

Некогда Ли Фэн думал в самые тяжёлые времена своего правления, что ему придётся похоронить себя вместе со своей родиной, пав от огня иностранных захватчиков. Сейчас же мир в его глазах полностью перевернулся, как и он сам, когда упал на землю, пронзённый лезвием меча. Кто бы мог подумать, что собственные подданные будут более дикими, чем вражеские солдаты. Как оказалось, ему действительно придётся похоронить себя, но страна будет жить, упиваясь его смертью. Пара спокойных глаз Янь-Вана, что вечно приносили ему лишь раздражение, вдруг даже в такой момент не вызвали никаких чувств. Казалось, в последние минуты его жизни этот лживый принц передал старшему брату некое умиротворение. Возможно, что при других обстоятельствах они могли бы стать хорошими братьями, вне интриг дворца. Но сейчас это неважно. Когда взгляд переместился на заплаканное лицо своего сына, император почувствовал, как сердце умирает быстрее, чем он сам. Он всегда был отстранён и строг со своими детьми. Ныне Ли Фэн действительно сожалел об этом. Хотелось тут же встать и ласково утереть слёзы ребёнку. Сквозная рана в животе, стремительно отнимающая его жизнь, не давала сделать этого. Чан Гэн положил свою ладонь на голову мальчишки, убаюкивающим движением погладив мягкие волосы. Сердце Ли Фэна невольно сжалось. Сторонний зритель увидит сострадательного дядю, что успокаивал убитого горем племянника. Лишь между двумя братьями было понятно, насколько это ласковое поглаживание по голове малыша являлось кровавой угрозой. Лунань смирился и произнёс заветные слова, погрузив присутствующих чинов в недоумение. Да будет так. Великую Лян ждут годы процветания под руками этого упорного человека. Печально, ведь сам Лунань никогда не сможет лицезреть этот оазис посреди бездонных песков, состоящих из вражеских жадных взоров. Глаза застелило пеленой, и картина мира померкла. После пропали и безудержные рыдания его сына. Он умер? Нет, Ли Фэн всё ещё чувствовал острый запах крови, наполнявший лёгкие. Нынешнее состояние напоминало об одном очень важном человеке, сражавшемся на другом конце страны. «Гу Цзыси… как жаль, что в этот раз ты не пришёл со мной попрощаться».