Токпокки в губной помаде

Не успели зайти в кафе – Ёни уже хватает стопку салфеток, что лежат на столике (с соседнего тоже, пока не видят официанты), и сообщает, что до следующего четверга у неё осталось две прокладки. – Салфетки тоже сойдут, – говорит она, – Надо только подложить побольше. Так что Бомсок ей одалживает. Не прокладки, в смысле – деньги на них. Не одалживает, в смысле – говорит, можешь не возвращать. – Ты же больше не должна Гильсу, в чём дело? – спрашивает Сухо, дёргая ногой в ожидании заказа, – Выйдет он не скоро. Они с Бомсоком сидят напротив друг друга, и Сухо под столом то и дело задевает его колено своим, явно этого не замечая. Или считая ногу Бомсока ножкой стула. Бомсок не убирает её: пускай. – Должна всем остальным, у кого занимала, когда была должна ему, – Ёни с явным удовольствием пересчитывает купюры, высунув кончик языка, затем прячет их в сумку. Следом она заявляет, что когда станет зверски богатой (осталось всего-ничего), то подарит каждому из присутствующих по целому ресторану, а ещё сертификаты на лучший в городе бабл-ти. Действуют только при покупке клубничных напитков; за сырные, говорит, платите сами, – и Бомсоку на это почему-то очень хочется закатить глаза. Впрочем, он не знает, зачем сдерживается: всё равно никто не обратит внимания. Из того же кармана, в который Ёни сунула деньги, она достаёт откушенные (и выплюнутые) в магазине косметики тюбики помады и заворачивает их всё в те же салфетки. От некоторых привычек явно не так просто избавиться, как от Гильсу. – Тебе бы пошёл этот оттенок, – говорит Ёни, поднося блестящую тёмно-вишнёвую палочку к лицу Шиина (к палочке прилип её наполовину сиреневый волос и крошки). – У тебя там измазалось всё, – говорит Шиин, немного отклоняясь и кивая на подклад сумки. – Вот блин, – говорит Ёни. – Кстати, да, – усмехается Сухо, глядя на Шиина, – Тебе бы пошёл. Он наверняка предпочёл бы сидеть напротив Шиина, а не Бомсока, и смотреть на Шиина прямо, а не наискосок. Его колено, в этом случае, он задевал бы намеренно. Увы, в этот раз не получилось, хотя всё ещё можно поменяться местами. Бомсок молча смотрит в тарелку, которую ставят перед ним. Токпокки склизкие, бледные и жутко неаппетитные. Ещё и острые, как собаки: Сухо уже который раз втягивает воздух, вытянув губы трубочкой, и очень быстро выпивает всю воду. Бомсок двигает к нему свой стакан, но Сухо отмахивается: пей сам. Шиин ест смиренно, без особого желания, и Бомсок хмурится про себя. Он бы ни за что не выбрал это блюдо, но Ёни заказала на всех, не потрудившись поинтересоваться, кто чего хочет. Кажется, только она довольна ужином: трескает так, что шум стоит. Ну, и Сухо тоже – он же вообще готов есть всё без разбора, ему всё вкусно, даже если невыносимо остро. Бомсок бездумно ковыряется палочками в соусе, когда его окликают. «Шавка Бомсок!» Знакомый голос. Сзади, где-то слева. Только не это. Он резко оборачивается, вздрогнув. Смотрит вокруг. Скачет глазами по лицам тех, кто сидит за соседними столиками; вытягивает шею, пытаясь разглядеть силуэты в дверном проёме. Что, если кто-то из официантов? Вдох, выдох. Он ждёт в напряжении ещё минуту. Нет, просто показалось. Так бывает иногда. Фу-у-у-у-ух. – Ты в порядке? – тихо спрашивает Шиин у самого уха, пока Сухо и Ёни увлечены битвой на палочках за соскользнувшую с тарелки токпоккину. Он – Шиин – единственный заметил, что Бомсок хромает. Утром ещё. Бомсок сказал, что неудачно подвернул ногу на физкультуре (ну, обе ноги), и Шиин после этого долго не сводил с него глаз. Будто спрашивая взглядом: думаешь, я не помню, что физкультура была три дня назад? Ты начал хромать только сегодня – думаешь, я не знаю? Потом он предложил пойти домой сразу после школы, а не идти на встречу с Ёни. Чуткий; он даже сказал, что проводит, но Бомсок ответил, что всё супер. Давай встретимся с Ёни, он сказал. Ваши друзья – мои друзья, подумал он. Теперь думает, что согласился зря. Надо было послушать Шиина, а не сидеть здесь, дёргаясь в холодном поту от воображаемых голосов под его сочувственным взглядом. Без протокола: иногда Бомсок жалеет, что влюблён не в Шиина. Было бы куда как легче, даже если бы и он тоже не отвечал взаимностью. – Как дела с Юнбином? – спрашивает Бомсок, в надежде сменить тему, – Не достаёт больше? – В чём вообще проблема этого придурка? – включается в разговор Сухо, охая от остроты и чавкая (отвоевал у Ёни токпоккину). – Завидует, что Шиин учится лучше него, – кивает Ёни, – А ещё он его хочет. Сухо давится. Плюётся. Кашель и хрип. Выражение лица Шиина обеспокоенное; он привстаёт и тянется через весь стол, чтобы похлопать Сухо по спине, но тот перехватывает его ладонь в воздухе, останавливая: норм, ща-ща. От протянутого следом Шиином стакана воды он не отказывается (забыл, наверное, что Бомсок предлагал свой) и делает несколько больших глотков. Почему-то в этот момент Бомсоку вспоминается, как они втроём (без Ёни) ели самгёпсаль. Почему-то думается: какое счастье, что в этот раз его нет в меню, как нет и необходимости кормить друг друга с рук. Бомсок не уверен, что готов снова увидеть это представление. Точнее, не уверен, что готов снова кормить себя сам. – А что, нет, что ли? – говорит Ёни, пожимая плечами, – Не права я? Это же очевидно: Юнбин хочет Шиина. Но никогда не признается в этом даже самому себе. Только залупаться горазд. Бестактная девка, думает Бомсок. – Ничего, что завела эту тему? – продолжает она, – Взгляд у тебя, Сухо, странный какой-то. Какое тонкое наблюдение. И как же громко она говорит. Ещё и этот визгливый голос. Как Сухо с Шиином слушают её целый день? У Бомсока уже дрожат барабанные перепонки. Даже если без этого – одно то, как интенсивно она артикулирует (Бомсок говорит про себя: гримасничает), раздражает до мурашек. От этого мгновенно устаёшь. Взяла бы пример с Шиина: лицо почти неподвижное, и слова с явным усилием едва протискиваются наружу. Может, просто потому, что губы такие большие, и Шиин не справляется с их управлением. Бомсок мог бы себя остановить, но всё же думает: понравился бы он Сухо, будь у него губы, как у Шиина? Он не знает, что обиднее: если дело только в губах, или если не только. На ум уже не в первый раз приходит идея впечатлить Сухо иначе. Раз он так тащится от дружбы с Ёни, Бомсок мог бы закрыть все её долги. Анонимно, разумеется; Сухо узнал бы об этом случайно (это надо устроить), и проникся бы уважением не только к поступку Бомсока, но и к его скромности. Стал бы он смотреть по-другому? Чуть внимательнее, может, чуть дольше. Так, как смотрит на того, кто сидит не-напротив. – Надо сделать фотку! – вдруг вскрикивает Ёни, доставая телефон и вытягивая руку над столом. Неужели? Бомсок дождался. Наконец-то окажется на общей фотографии, хотя не знает, чем заслужил. Интересно, Ёни отметит его в инстаграме? Или вовсе обрежет перед публикацией? Ему уже всё равно, если честно. Пусть делает, что хочет. – Какой-то ты нерадостный, Бомсок! – говорит Ёни, успев уже трижды нажать на круглую кнопку съёмки на экране, – Давай-ка улыбнись! Закрой свой рот, думает Бомсок. – У тебя помада на зубах, – говорит он. – Теперь всё? – спрашивает Ёни, вытерев зубы рукавом и оскалившись. – Ага. (На нижних осталось). Она «щёлкает» камерой ещё раз восемнадцать. Сухо начинает наклоняться в сторону Шиина (вряд ли осознанно) на пятом щелчке. К четырнадцатому их головы почти касаются друг друга. Бомсок едва выглядывает из-за затылка Шиина, тянется вверх, но под конец фотосессии расслабляется и садится на место: да на фиг всё это надо. – Ты бы хоть одну салфетку нам оставила, – говорит Сухо, вытирая рот рукой, когда заканчивают есть. – Деньги вперёд, – говорит Ёни. – Кстати, я заплачу за всех, – говорит Бомсок, снова доставая купюры. – Боже, хватит уже пихать их повсюду, – вздыхает Сухо, – Скоро так без штанов останешься. Он это в шутку. Но если бы заплатить вызвался Шиин, и платил так уже несколько раз, Сухо сказал бы то же самое? С той же интонацией? – Куда теперь? Может, в караоке? – предлагает Ёни, – Тут неподалёку есть мини-гольф, погнали? Только не гольф, думает Бомсок. Вчера с отцом уже наигрался. – Мне надо на дополнительные, – говорит Шиин, поднимаясь из-за стола и надевая рюкзак. – Что за зануда, – ноет Ёни, – Хоть раз проведи время с друзьями как следует! – Я подвезу, – говорит Сухо, кивая Шиину. Конечно, он подвезёт Шиина на его занятия. Бомсока он подвести не хочет; никогда не хотел. – Да как же вы бесите, – Ёни со злости выуживает из сумки все нахватанные салфетки и резким движением швыряет на стол. Пара комочков и без того осквернённых помад при этом выкатывается из них, пачкая столешницу. – Сегодня нам с тобой не по пути, – говорит Сухо, обнимая Бомсока за плечо (этот его вечный непрошенный жест), когда они направляются к выходу. С Шиином ему, кстати, тоже не по пути, но когда Сухо это останавливало? Бомсок дёргает плечом, пытаясь сбросить его руку, но Сухо держит крепко и, кажется, не замечает попыток освободиться. Можно подумать, он способен заметить хоть что-то, кроме Шиина. У Бомсока ощущение, что им не по пути не только сегодня. Уже стоя на улице он молча смотрит, как Сухо надевает на Шиина шлем, сам оставаясь с незащищённой головой. Они вместе садятся на байк – или как там называется этот обклеенный стикерами драндулет. Сухо за рулём (расслабленный и уверенный, с широко разведёнными коленями; его такого хоть на телегу посади, а всё равно будет смотреться победителем), Шиин – сзади. Он опускает руки на талию Сухо, и ветровка с чёрными и красными вставками больше не кажется такой объёмной, хотя спина всё равно широкая. Устраиваясь удобнее, Шиин садится ближе и касается её своей грудью. Ещё немного, и он сможет положить подбородок на плечо Сухо. Вдох, выдох. Нет, Бомсок не жалуется: ему тоже однажды довелось прокатиться. Когда ездили спасать Шиина от Сокдэ, которого натравил всё тот же – как выяснилось, в тайне жаждущий – Юнбин. Как раз после этого ели самгёпсаль (да будь он проклят, хватит уже вспоминать). Ну и денёк. Сухо тогда небрежно швырнул шлем Бомсоку и не удостоверился, что тот надел его правильно. Сама поездка была мукой: Бомсок держался за сидение, отведя локти назад; было жутко неудобно, и на поворотах казалось, что он вот-вот свалится, но ни на одном из них он так и не решился схватиться за Сухо. Какой же болван, думает Бомсок. Вот бы тогда обнять и прижаться – щекой, плечами, грудью и сердцем (хотя сердцем точно не стоило: Сухо бы у горла почувствовал, как оно колотится). Этого хотелось больше всего на свете, и ведь было оправдание, был более чем веский повод. Был шанс. Никто, только Бомсок виноват в том, что не смог им воспользоваться (как не смог и многого остального). Всё, что ему оставалось тогда – стараться сохранять равновесие и не смотреть на тёмный затылок перед собой, на взлохмаченные ветром волосы; не думать о том, как Сухо близко. Теперь на месте Бомсока сидит Шиин. Шиин обнимать не боится (как не боится и многого остального). Будто проверяя, надежно ли он приклеился сзади, Сухо сильнее прижимает его руку к своему животу и заводит мотор. Затем на прощание поднимает ладонь в сторону провожающих Бомсока и Ёни. – До скорого, – бросает он, а Шиин ограничивается коротким кивком, глядя Бомсоку прямо в глаза. Бомсок машет им обоим. – Пока! – Ёни машет энергичнее, когда они разворачиваются и уже набирают скорость, уезжая, – Эй, Сухо, не позволяй коварному Юнбину отнять у тебя Шиина! Она выкрикивает это, смеясь. Беспардонная невоспитанная воровка салфеток и волосатых помад. С Бомсоком она прощается коротко. Раз – и уже скрывается за поворотом, но Бомсоку и ни к чему смотреть ей вслед. Он поворачивается к ней спиной и идёт в противоположную сторону: где-то там должен быть его район. Неизвестно только, сколько идти. Он мог бы написать людям отца, чтобы прислали машину. Уже близок вечер, и становится прохладно, но Бомсоку кажется, что неплохо было бы прогуляться. Даже если на правую ногу наступать ещё больнее, чем на левую. Он открывает приложение с общим чатом на четверых и бегло просматривает фотки из кафе, которые Ёни уже успела отправить. Затем прячет телефон в карман и ковыляет дальше. Он убеждает себя, что день прошёл хорошо.