Искрами

      Пламя смеётся. Сотворённая твоими руками магия вмиг окутывает тех, кто удерживали валирийского глупца для преподнесения ему смертоносной короны. Разъярённый твоим неповиновением, кхал приказывает продолжить начатое. Где это видано, чтобы жалкая ведьма, бежавшая из Асшая, вовсе не знавшая своего рода, перечила кровавым всадникам и их свирепому повелителю? Женщины кхаласара подобрали тебя — избитую, измождённую, в обуглившихся лохмотьях, — как подбирают собак для сохранности скота, как подбирают кошек для мышеловства. Они прозвали тебя "живой факел". Тогда ты высекала лишь чахлые вспышки — но при приближении толпы незнакомых людей на лошадях, сумела поджечь сухую траву так, что дым взвился густыми клубьями. Тебя сочли сброшенным на тёмные земли порождением демонов, но притом ценным орудием. Ты служила, как служат дотракийцам аракхи. Острая, неумолимая в бою. К тому же, способная залечить любую рану. Кто мог знать, что в один день твоя сила обернётся против тех, кто дали тебе приют?.. Сомнения в верности поступка скребут твою душу чёрными когтями. Но, ослеплённая пережитым накануне излишне явственным видением, ты не отступаешься. Шипишь заклинание. Возводишь огненные столпы, мечешь огненные стрелы. — Annakhat! Vos ajjin! — вопишь ты истошно, когда чаша с оплавленным металлом приближается к спесивому принцу-попрошайке. — Успеете ещё пролить ваше топлёное золото. Позже... Даже если сейчас кхалиси об этом не задумывается, его смерть может оказать на неё дурное влияние в дальнейшем... К тому же, мне нужна его кровь. Для ритуала... Anha allayafat... Сама у себя вызываешь горький, рабский смех. Завершаешь речь измученной, в некоей мере даже жалкой интонацией. Оседаешь, чувствуя, как колдовской огонь разрастается, выедая твои жилы. Спустя минуту, если не менее, раскалённая чаша уже стоит на прежнем месте — золотое масло шкворчит, пузырится, — хотя ты полагала, что после содеянного содержимое возвенчает твою голову. Пламя образует замысловатый узор, не выпуская троих — самого Визериса, не то скулящего, не то скалящегося из-под серебра волос, и продолжающих держать его по обе руки, до хруста надкалывающихся костей, всадников. Пламя кнутом дотягивается до Дрого, едва сдерживающего гнев. Служанки безуспешно тушат разожжённое тобою пламя, причитая да покрывая тебя отборной бранью. Служанки впиваются в тебя общим немым осуждением, когда Дейенерис хватается за живот — ты в ответ многократно, показательно киваешь головой, будто бы ведя немую беседу с самим Неведомым, понуждая их отвернуться в испуге. Куда хуже их кхалиси бы пришлось, настигни её брата казнь без кровопролития. Видение рассказало тебе её муки. Всякое действие имеет последствия, не ощутимые сразу. Хоть, отродясь не зная своей семьи, ты не можешь судить об этом, все мудрецы толкуют — семейные узы хрупки... Но юной Таргариен нет нужды, пока что, волноваться о том, что от её близких останутся лишь осколки, отголоски былой хлипкой целостности. Пока что её дитя движется в её чреве, её муж неохотно внимает её просьбе помилования, её брат смеётся над её выбеленно милосердной просьбой. Все, кто является её семьёй, пока что живы. Пусть лучше тебя сочтут беснующейся, сумасшедшей — но пусть ни на кого из присутствующих не обрушатся, песчаными бурями, мучения. Раньше положенного богами срока. Воздух пропитывается гарью. Чары не развеиваются ни от кувшинов с водой, ни от тряпок. Чары развеиваются лишь от жеста твоей ладони, резкого, точно взмах кинжала. Белёсое пятно среди смуглокожей гущи тел, чужой и лишний среди дотракийцев, Визерис смотрит на послушно возвращающийся обратно в твои ладони огонь завороженно. Произнеся всего одно обрубленное ударом молота слово, кхал уж было удаляется, забирая с собой свою кхалиси — когда ты, безбожно жалобно торгуясь, кричишь ещё одно слово. Наперевес. Ну уж нет, этого пренебрежительно брошенного помилования недостаточно. Они должны увидеть невысказанную богами правду своими собственными глазами. — ...Hash. — поднявшись на ноги, одной рукой держишь загоревшийся подол юбки. Другой же рукой ты направляешь огненную ленту так, что она обвязывает Визериса от ступней до макушки. — Семь Адов!.. — тугие огненные узлы изжаривают камзол Визериса, но помимо предметов гардероба, ни его тело, ни росчерки лица, ни серебро волос огонь почти не обгладывает. Хоть он и вопит от нестерпимой боли. — Что ты творишь, еретичка? Чтоб эти варвары пустили тебя по кругу, ведьма! Чтоб все до единого отодрали тебя, как дешёвку в борделе!.. Да чтоб с тебя шкуру сняли!.. — Непременно! Но только после того, как ты обратишься в угли. — впрочем, это не произойдёт. Ты знаешь. Валирийскому принцу неведомо, что даже если он будет коптиться, нагой и наполненный злобой, в пламенном одеянии целые сутки, всё равно не сгорит. — Верней, если ты обратишься в угли. Огонь ведь не может убить дракона... В отличии от плавленого золота. И превратных толкований истины. Что ж, знамение увидено. Стоя подле него кроткой с виду пичужкой, ты испепеляешь заревом. Ты смеёшься. И от камнепада его проклятий, и от доказательства своей безоговорочной правоты. ***       ...Взбесновавшееся на дне зрачков предзнаменование. Пробирающийся в подсознание ужас. Жар плавленного золота, покрывшего лицо валирийского принца. Стынь нелечимой болезни, отнимающей силу кхала. Мертвенный холод крошечного, покрытого крошащимися чешуйками тельца кхалакки. Разрушительное, подпитываемое непрекращающейся болью утрат, кострище безумия кхалиси. Разворошённые, обезжизненные безумием земли. Отринувшие всякую надежду мольбы. Нестихающие крики. Полчища могил. Замогильный, гнилостный запах. Западня запавших, немигающих глаз. Схоронённый, истлевший род. Тишина немощи перед коварной судьбой. Темнота забвения... ***       Марево колдовского транса мешает чётко видеть, в шатёр ты бредёшь наощупь — точно хмельная или умалишённая. Нужно только успеть пресечь то, что посеет слишком много сорных побегов. Не имеющая ни названия, ни осязаемого облика сила ведёт тебя нужной дорогой — ты не вольна противиться своему назначению. Ты идёшь следом за невидимой нитью, тянущейся прямиком из того неопределимого места, что все верующие называют душой. Пламя изнутри тебя вспыхивает куда раньше, чем то пламя, что ты разжигаешь собственноручно в шатре. Завидев чашу с заготовленным смертным приговором, ты уже не ведаешь себя — но исполняешь непроговорённое богами поручение, чьим гласом вопреки собственному нежеланию становишься. Однажды ты уже воспротивилась божественному указанию — за что едва не обратилась прахом. Бежавшая из Цзиньци наложница, после безвременной кончины своего повелителя, повлекшей беспорядки на родине, ты бежала без оглядки. Дабы не быть пойманной в аркан императорских войск. Или же, дабы скрыться подальше от праведного гнева народа. Львиную долю воцарившейся смуты учинила ты. Непреднамеренный поджог храма при провожании благородного господина в последний путь. Намеренные поджоги покоев нечестивых знатных господ, решивших, что купить тебя не составит труда. Испепелить благодатные земли тебе удалось за считанные дни. Была ли ты тому виной или нет — но пришла засуха, какой не заставал ни один правитель. Облава на тебя была тиха. Покидать столицу, вместо переправы на трещащем от излишеств судне, пришлось в трюме торгового корыта — и то, великое счастье, что пьянчуги-моряки тебя не выдали. Они помалкивали, застращённые старой ведьмой, беззубым ртом изъяснявшейся с непостижимым ни смертным, ни богам каркающим акцентом. Слепая и глухая, притворяющаяся выпрашивающей милостыню нищенкой, старуха пересказала и твой необычный для приплывших из студёной местности внешний вид, и твою облачённую бранью мольбу предоставить укрытие. Она плыла, как и ты, в обёрнутый вязкой тьмой Асшай. Углядев в тебе тщательно скрываемую магию, она взяла тебя под своё крыло. Обучила тебя вслушиваться в говор многобожья, и — посредством заговоров, снадобий и крови, — нацеливать несговорчивую магию в требуемое богами русло. Да так, чтобы не разгневать ни единый глас ни единой религии, даже отринутой. Перед своей смертью великодушная ведьма велела не идти наперекор цене, запрошенной за тебя скупщиком, что приплывёт из-за Нефритового моря. Что наставница имела ввиду, ты поняла лишь с наступлением дня, о котором она наставляла. В город, что у Тени в тот день повалили разномастные толпы. Как торговцев продовольствием, так и желающих приобрести на чёрном базаре драгоценности, артефакты, эликсиры, яды, тайные познания, черновых работников... Тебя, обучившуюся у мейги — так с пренебрежением зовут всех, обладающих какой-либо непонятной обывательству силой и практикующих кровопустительные воззвания, — обузданию магии, заприметил один из таких скупщиков. Старый, обрюзгший, но алчущий ласки от хорошенькой иностранной покупки. Предложил баснословную сумму за твою экзотическую внешность — и деваться было некуда. ...Изжарив его, точно жирную свинью для торжественного фуршета, ты не испытала раскаяния. Но молиться об отпущении греха всё же пришлось, изжариваясь на невидимом, прокручиваемым назиданием небес вертеле. Исполнять для нового хозяина танцы, кивать льющейся из его рта пресным вином несуразице, обмахивать его опахалом в зной, посещать его господскую спальню по повелению — вот, какая судьба была тебе уготована. От запрошенной цены ты отреклась. Любой исход ты готова была принять со смирением. Кроме принца, посланного тебе, казалось, бесами. ***       Воскуряя дурманящий дым, ты никак не ожидаешь увидеть ворвавшегося в твой шатёр Визериса. С головы до пят в ожогах и прикрывающих их повязках, одевавшийся явно наспех, всклокоченный. Нисколько не учащийся на ошибках. — Что за превратные толкования истины? Что за знамение? — с порога сыплет он негодованием, тряся тебя за локти. — Эй, отвечай! — Разве я уже посылала за тобой служанок для проведения ритуала? — отвечаешь ты без каких-либо окрасок голоса, выжженно. — Разве не лучше, что я явился сюда без указаний тех шлюх? — принц продолжает держать тебя, перемещая хватку на твои обгоревшие плечи. — А я то-думала, впредь ты не будешь потакать своему нетерпению... Глумишься над ним неприкрыто. Неторопливо высмеиваешь поведение, за которое он чуть не поплатился жизнью. Пусть ты и спасла его жизнь — это лишь внесение правок, возгордиться неопалимостью ему не удастся. Верно, с наставительной позиции, сказал сир Джорах, что Визерису не помешает немного позора. В воспитательных целях. Как воспитывают капризных детей. Да, Визерис дракон от рождения. Но дракон никудышный. Крикливая ящерица. Сам же боялся, что не переживёт огненных пут. Ты чувствовала. И чувствуешь, как нетушимый костёр разгорается в Визерисе с новой силой от подброшенных тобою невзначай дров. — Твоя сестра хотела увидеть подтверждение тому, что ты не являешься истинным драконом. Я позволила ей увидеть, что твоё нутро неотличимо от её нутра. — бледные пальцы сжимают сколы твоих ключиц. — Даже если прежде со стороны виделось иначе. — Что за чепуха! — побелевшие костяшки пальцев оставляют на твоей коже алеющие отметины. — Она не может так думать. Она обязана мне всем, что у неё есть сейчас. Я отдал её этому дикарю, чтобы теперь она возомнила себя королевой конского табуна, а меня себе не ровней?! — Пойди и спроси у своей сестры сам, если не веришь мне. Только будь осмотрительней с высказываниями о "жеребёнке", которого она носит. Не то ты точно получишь громкий титул посмертно. И убери руки, если не хочешь новых поцелуев пламени. — кисти нищенствующего принца, напротив, с горячечным упрямством стягивают твоё лицо супонем да гужами. — Не смей мне указывать. Ты здесь всего-навсего полезная рабыня, исцеляющая от хворей и боевых ранений. Твой ценный дар не даёт права мной помыкать. — Надо же, как занятно... Может, всё же стоило позволить кровавым всадникам тебя короновать? Тогда ни у единой души не было бы возможности помыкать тобой, м?.. Раздражение обращается раскалённым добела железом. Ещё одна неаккуратно отпущенная фраза — и разговор обратится поединком. Меч на его поясе длинен, но блестит бутафорски. Кинжал на твоём бедре незаметен под дамаском платья, но остёр. Ничего не стоит ему занести меч над твоей головой. Как ничего не стоит и тебе выколоть ему глаза парой точных кинжальных ударов. Глаза валирийского принца, цветом точь-в-точь огранённые, холодные аметисты, впиваются в разрез твоих глаз — миндалевидных, кромешных, подёрнутых обсидиановой обманчивой поволокой. — Т/И? Ты ведь из Йи Ти, верно?.. То, что Визерис похабно кладёт свои длинные бледные пальцы на твои искривившиеся от раздражения губы — вовсе не самое сбивающее с толку обстоятельство вашей беседы. Куда сильнее тебя удивляет то, что он не только откуда-то выведал твоё имя — раньше он подзывал тебя исключительно безличными окликами, — но ещё и зачем-то сопоставил, откуда ты родом. Не то что бы задача была сложна, но Таргариен, наверняка, прежде ни разу не утруждался разглядеть хоть что-то за пределами своей гордыни. Оттого ты и улыбаешься терпкостью восковницы, выдавая своё поражение. — ... Так вот, представительнице столь древней народности незачем было умолять варваров о сохранении мне жизни. — добивает фразой так метко, что оружие теряет надобность. Он понял содержимое твоей лишённой всякого достоинства речи сразу, теперь его черёд над тобой глумиться. — На варварском же языке, выстилаясь под них соломой. — Нет, Ваше Высочество. Я из Асшая, что у Тени. — отрицаешь так, что голова чуть не слетает с плеч. Чтобы только сбить опаляющие ладони Визериса с раскрасневшихся, на лунно-белом каолине лица, щёк. — И ты не угадал. Я умоляла совсем о другом снисхождении, возможно, ты поймёшь, через десяток-другой лунных оборотов. Улетаешь из своего же шатра взмахами крыльев встревоженного журавля. Зачем профиль принца искромсал, валирийской сталью высшей пробы, твои уста?.. *** Озрёрная гладь неприветливо вздымается, стоит в ней оказаться твоим босым ступням. Принц заявил, что ты обладаешь ценным даром? Принцу невдомёк, что ты влачишь проклятье? Хорошо бы, если проклятие не имело лица, голоса, и прочих черт. Но когда прямые потомки величественнейшего когда-то ранее рода, а ныне подвергшиеся гонениям сироты, присоединились к кхаласару — твоё проклятье обрело обличье. Шествие не привело к белым пескам, в коих заключалась мудрость поколений — в Дош Кхалин. О, вовсе нет. Беспокойное плаванье через Узкое Море привело к семипалым Вестеросским просторам — вот, где паруса были спущены, вот, где кони сбавили опор. Кхалиси не предстала перед советом вдов. И не под их смотром, а благодаря твоему пуповязному навыку, она подарила кхалу оповестившего мир о своём появлении громким криком, крепкого, славного сына, живого сына... Жеребёнок будет скакать резво. Они стали семьёй. Той семьёй, что не была вписана в божьи свитки. Ты восполнила то, что изменила, сторицей. Ты знала, что для тебя самой семья навсегда останется миражом в пустыне. Вмешательство принца всё перечеркнуло. Всё голоса и надписи, всё видения. Всё смазалось... Всё стало неопредёлённым — как невозможно по его поведению определить, что за глупость он в следующее мгновение предпримет. Одновременно с конным шествием, Визерис усиливал пешее наступление. Спрашивал тебя, проберясь сквозь занавеси, кто ты. Не от ударившего в голову, в пах, и чёрт знает, куда ещё алкоголя — хотя это было бы для него куда привычнее, — спрашивал трезво. Не спрашивал, какова плата за утехи, которым можно с тобой предаться, нет же. Он изъявлял интерес к твоей прежней жизни, к увиденным тобой в скитаниях землям и людям, к текущему изнутри тебя огню, косвенно вас связующему. Он не скрывал желания отыскать что угодно, что свяжет вас воедино. Это было искренне, пусть и эгоистично. Он стал проклятьем, которое ты немо пестовала. Он мог бы быть твоей своевольной судьбой — если бы ты не лишила себя судьбы. Это до боли простое осознание изъедает незаметнее Слёз Лиса, отравляет хуже ядов мантикора и василиска вместе взятых. Рыдания раздирают твоё горло шипами. Всхлипы застревают во рту колючками. Отчаяние остаётся запертым в тебе, невыказанным. Затмение выкрашивает небо в алые оттенки кровопускания. Твои ладони наливаются кипучей лавой. От скатившейся по твоей щеке слезы, отразившей свет Солнца, целующего Луну, озеро тотчас воспламеняется. *** — Сон, что я видела накануне, был подтверждением твоих слов. Почему ты не сказала сразу? — голос изморённой кхалиси становится так тих, что не верится, как в ней теплится столько решимости. — Я могла потерять сына... — Ты могла потерять и брата. Ты могла потерять и мужа. И ту себя, которая сейчас плачет о том, что удалось миновать. — обхватываешь побледневшую ладонь молодой матери своей ладонью, вселяя крупицы спокойствия. Объясняя заповедное значение видений и снов. — Ничто из того, что ты имеешь, не может перевесить другое, будучи на одной чаше весов. Прижав к груди Рейго, с сопением напитывающегося материнским молоком, Дейенерис смаргивает росу слёз с ресниц. Ты сидишь у изголовья её постели, всю ночь пропотев повитухой. Страх, что придётся прибегнуть к магии, дабы вынуть из матери её дитя, стягивал каждую твою пору — и ты твёрдо решила действовать по наитию, обходясь лишь врачевательными навыками. Лекарствовала ты ещё при дворе, за что и была драгоценна вдвойне. Всё должно было обойтись. И всё обошлось. Чтобы произвести на свет маленького жеребца, кхалиси не нужна была помощь тех ритуалов. Ведь, отнимая горючие реки её слёз, кхал не слёг с выбившей из седла болезнью. А это, в свою очередь, не случилось, потому что не была отобрана жизнь так спешащего надеть корону глупца. Но ты бы лукавила, если бы не признала — сохранение жизни этого глупца и твою собственную, прогорклую жизнь подслащивало. Потому, ты не могла смотреть на попытку его убийства — и решила показать, что час, когда Смерть приберёт его, ещё не пробил. Знала, что он точно не умрёт в ходе сочинённой тобой пьесы. Разыграла всех, и себя впридачу. Спасла его играючи, драматично. Будто это значительно для задуманного свыше равновесия, но не для тебя лично. Тем же вечером насмехалась, в душе чуть не плача, пока говорила с ним. Той же ночью шептала богам исступлённо, что отдала бы всё — лишь бы не стать пеплом в одиночестве, а обратиться искрами вместе с ним. Хоть недолгими, но яркими отсверками. *** Факела извиваются. Простыни впитывают возбуждение, пот и сочащееся из вен пламя. Серп Луны улыбается серым оскалом, наблюдая за сплетением ваших тел. Вы горите вместе — те недолгие минуты, что экстаз заполоняет разум. Вы клянётесь не давать обещаний — без обязательств справиться с гложащими чувствами удаётся гораздо лучше. Вы стремитесь урвать минуты взаимного дурманящего флера — это кажется достаточным, чтобы поутру расставаться нисколько не любовниками. Каждое утро ощущения ночей живы. Мучает похмелье, точно после перебродившего эля. Мучает бессонница, когда приходится засыпать не подле натопленной печи чужого мраморного плеча. Это неправильно. Визерис бросался в атаку, осыпая негой вопросов. Ты не спрашивала — не желая знать, каков может быть ответ, — но одной из ставших редкими ночей, когда ты спала одна в молельном забвении, Боги рассказали тебе, что произойдёт, если ваши сплетения продолжатся. Если ветви вашего прошлого породнятся, став единым древом. Драконья кровь Таргариенов смешается с огненной магией, породив пышущие огнём драконьи лики. Сущие ящеры на человеческих ногах придут в этот мир из семени Визериса и твоей утробы. Осанистые и свирепые. Надёлённые той красотой, что сокрыта за угрозой — за суженными зрачками, за наростами когтей, за отростками топорщащихся крыльев. Сыновья, которым не будет равных ни в сражениях, ни в мирном правлении. Дочери, которых будут как остервенело поносить, так и превозносить. Вашим детям, если они появятся, предписаны извилистые пути. Вы впустите в этот мир тех, кто или будут воспеты в преданиях о бесстрашных героях — или поселят страх в каждом, кто прознает переиначенные легенды. *** В написанное красным кармином полнолуние Визерис не просто проводит с тобой ночь — он сливается с тобой в однородный сплав. Целует так, будто прежде никогда не брал прислужницу, чтоб досыта его обласкивала. Касается так, будто оголодал по женскому телу до буйного безумия, изводя тебя пылом. Обращается с тобой так, будто ты не опальная наложница, а владычица всего Вестероса и всех граней его сердца. Вбиваясь в твои чрёсла, он шепчет о том, как ты станешь его королевой. Ты веришь, зная о том, что его план всё же дал плоды, зная, что он приближается к трону — зная, что трон окружают тернии, через которые он сможет пробраться при должном старании. Зная, что он сможет воссесть на трон, как законный король. Вонзаясь в твои губы, целуя мокро, совершенно помешанно, совершенно наивно, он шепчет о том, как ты станешь матерью его детей. Ты веришь, ты отвечаешь на его поцелуй стократной надеждой. Ты хочешь вверить себя ему безоглядно... Мечешься по постели, дабы отстраниться от Таргариена. Память возвращает затёртый уж было отрицаниями ответ богов. — Наши дети будут похожи на драконов больше, чем ты можешь себе вообразить, Визерис. — не найдя пути для отступления, утыкаешься в его ключицу. Позволяешь себе плакать открыто, без вуалей стойкости. — Неужели ты не знаешь историй обо всех детях своих предков, которых нарекли чудовищами? Обо всех детях, что были мертворождёнными?.. — Но наши дети проживут долгие жизни, Т/И?.. — получив твой кивок, затерявшийся на его шее, Визерис успокаивает с неодолимой уверенностью. — Тогда нет никакой разницы, кем их нарекут. До того, как встретить тебя, я был наречён нелестно людской молвой. Как и ты. Это не помешало нам выстоять, чтобы сковать такое будущее, которое никто не посмеет сломать. Заверение Визериса звучит гарантией того, что лишь с ним ты готова пройти рука об руку и все радости, и все тяготы.