Долготерпение и искушение

От касаний Секби кожа отчётливо жжётся. Святоша недоделанный, блять. Джаст не подаёт виду — продолжает так же наивно, бестолково улыбаться. Словно ему совсем-совсем не больно, словно всё в порядке, словно не у него внутри грязный пепел и выжженная пустошь вместо души. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Секби. Заботится, вы поглядите. Джаст поводит плечом, мол, нормально всё, глазами благодарно хлопает, разыгрывает из себя невинного юношу, которому очень-очень нужна помощь. Из-за демонической силы, бурлящей по венам, он восстанавливается очень быстро — так и не скажешь, что три дня назад его на дыбе растянули. Суставы, впрочем, всё равно ещё побаливают, а порванные связки восстановились не до конца, вот и приходиться молчать. Он, на самом деле, не против — эта короткая передышка ему очень нужна. И Секби проводит с ним много времени — читает вслух, водит на прогулки, приносит книги и за него, конечно, молится, Джаст это чувствует. Глупая, глупая дичь. В умело расставленный капкан она залезает охотно, хотя лакомство Джаст ещё даже не выложил. Он просто есть — и этого почему-то достаточно, чтобы о нём переживали и заботились. Может быть, всё дело в человеческой натуре — вспоминаются глуполюдские слова в духе «сочувствие» — но Джаст давно уже в добродетель не верит. И какая польза Секби от помощи ему, решительно непонятно. Он нашёл его, ослабевшего, вымотанного, в канаве города — зачем-то потащил к себе домой, отмыл, нашёл лекарей… Зачем — до конца Джасту так и не ясно. Может быть, дело просто в том, что Секби оказался не в то время и не в том месте — он видел, как инквизитор Джаста ловил, но не сделал ничего, оттого теперь виной самозабвенно грызётся, потому что неглуп и может сопоставить факты. Хотя причины его поступка вполне ясны: он до сих пор по-детски наивно в справедливость верит, в то, что святые отцы руководствуются словом Божьим и невинную душу не тронут. В невинности и невиновности Джаста Секби ну просто до забавного уверен, и разубеждать его не хочется. Пусть. Это Джасту только на руку. Секби раздражает — своей ёбаной правильностью раздражает. Джаст видит, как он на него смотрит — да что видит, он чувствует отношение Секби к себе, но тот… Сдерживает себя, ругает, и за этим тоже забавно наблюдать, на самом деле: как тот себя наказывает за греховные мысли, как лишает пищи, чтобы плоть усмирить — мозги Секби промыли здорово, Джаст бы, наверное, так не сумел. Зато он умеет нечто другое — провоцировать. Делать так, что все чужие старания прахом рассыпаются, оказываются лишь тщетной попыткой сбежать от самого себя, но Секби почему-то всё никак не сдаётся. Терпеливый, блять. Упорный. — Хочешь, я тебе почитаю? — предлагает он, присаживаясь на кресло рядом. Джаст мотает головой — Секби ему обычно Евангелие читает, и от этой иронии очень сильно смеяться хочется, но приходиться кротко молчать и внимать. Джаст протягивает ему руку — Секби к этому жесту уже приучен. Он улыбается — красиво, доброжелательно, и это улыбку нужно сначала сцеловать, а потом и вовсе стереть, но Джаст только в ответной расплывается. Секби осторожно его за запястье берёт — пальцы кожу обжигают — и тянет из комнаты, отведённой Джасту, наружу. Совсем рядом расстилается лес — огромный, свободный, живой. Здесь Джасту искренне нравится: ели уходят верхушками в небо, одуряюще пахнет смолой и хвоей, а ещё вокруг очень мало людей — почти интимная обстановка, не считая всякой нечисти, в лесу водящейся. — Ночью дождь прошёл, — говорит Секби, нарушая тишину. Отпускает было его ладонь, но Джаст хватает его руку заново, улыбается робко, смотрит умоляюще и показательно прихрамывает. Джасту не нужно даже в чужую голову пробираться, чтобы знать, о чём Секби думает — мимика у него уж больно выразительная. На лице отражается каждая мысль: вот тебе удивление, смущение, желание и готовность помочь, вина… Терзания Секби нелепы: тот уж точно непричастен к тому, что сотворил инквизитор. Джаст позволил себя поймать намеренно — не учёл, правда, профессионализма священника, и на то, чтобы расковырять предусмотрительно поставленную защиту, потребовалось время. В тот момент больно не было совсем — Джаста слишком сильно пьянила энергия, собранная из артефакта, ради которого вся эта «охота» и затеялась. Инквизитор остался жив — правда, ненадолго, и погиб, бедняжка, на следующий же день по совершенно странным, неясным причинам, о которых Джаст, само собой, и понятия не имеет, что вы! Так что о случившемся он не жалеет; в конце концов, это вдобавок к прочему позволило ему познакомиться с Секби. До тошноты благородным и в то же время до урчащей темноты внутри манящим. В нём была та особенная, притягательная искра, которая в последнее время редко в людях встречается. Джаст указывает на белку, замершую на ветке; будто бы бездумно поглаживает местечко между большим и указательным пальцем, и Секби вздыхает, упрямо на него не глядя, но и руку не вырывает. — Красивая, да? Тут много белок, хотя раньше и того больше было. Мы в детстве всё пытались поймать какую-нибудь, чтобы дома оставить. Глупые были… Секби болтает — делится историями из детства, цитирует прочитанные книги, рассуждает над мыслями, посетившими его во время воскресной службы. Может, и скукота полнейшая, но Джаст вслушивается — в этот приятный, увлечённый голос, и его внутренности греют постоянные вопросы: Секби спрашивает, не холодно ли ему, не жарко, мнением интересуется и побуждает самому выбирать тропинку. Это мило даже в совершенно сбитой и кривой картине мира Джаста, и он беззастенчиво наслаждается щедрым вниманием и теплом. Секби, олух, думает о нём куда больше, чем о себе — это Джасту только в плюс, но Секби всё равно олух. По определению. Джасту просто интересно, остановимся на этом. Интересно, приятно и азартно — такую чистую, живую душу ко греху чересчур сильно хочется склонить, а так уж вышло, что Джаст сам по себе может стать грехом. Секби не проводит с ним весь день — после прогулки уезжает в город, в мастерскую, чтобы обсудить большой заказ одного купца, и Джаст за это время успевает состряпать пару жертвоприношений — интересно, как долго до Альцеста будет доходить, что курицы не исчезают сами по себе? Наверное, около недели — потом гостеприимный хозяин что-то начнёт подозревать, а через ещё одну и вовсе догадается. Значит, смотаться из этого милого местечка нужно к концу этой недели — условно, в воскресенье, когда все люди уйдут в церковь. Вернутся — а Джаста уже и след простыл. Хотя… Ладно, может, стоит использовать иных животных — например, тех же белок, бегающих по лесу. Чисто на всякий случай — вдруг придётся задержаться здесь. По одной голубоглазой и строптивой причине, например. В родное измерение Джаст пока не рискует заглядывать — как ни крути, он сейчас для такого слабоват, и велик шанс, что на маскировку там ему силёнок не хватит, и тогда его наверняка отыщут… А ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому он самозабвенно изучает нормальные, нерелигиозные книги в небольшой библиотеке; гуляет по лесу, собирая ингредиенты для полезных зелий, знакомится с мелкими, недружелюбными гномами… Потом возвращается обратно в дом — первая же попавшаяся служанка докладывает, что его ищет Секби, и Джаст даже не собирается скрывать собственную радость. Он шагает к нему в комнату, с лёгкой душой позволяя себе наглеть. — Не скучал? — спрашивает Секби, и Джаст покаянно кивает, якобы смущённо признавая, что да, скучал. Чужие уши вспыхивают — невероятное зрелище, Джаст кое-как ухмылку давит. — Как заказ? — хриплым от долгого молчания голосом спрашивает Джаст, и у Секби рот приоткрывается. Он сглатывает, а Джаст только улыбается. — Хорошо, — лепечет Секби. Хмурится, беспокоится: — Тебе не больно говорить? — Чуть-чуть, — лукавит Джаст. Ритуалы напитали его достаточно, чтобы со всеми проблемами физического тела разобраться, и любого смертного Джаст бы сейчас одолел без особых трудностей. — Но я устал молчать. — У тебя… приятный голос, — всё-таки выпаливает Секби, изо всех сил стараясь сделать вид, что ничуть не смущается. Джаст хлопает глазами, улыбается ласково, слыша, как одуряюще волнительно бьётся чужое сердце. — Спасибо, — шепчет он. Секби уже девятнадцать, а мнётся он, как тринадцатилетняя дворянская девица, впервые вышедшая в свет — это забавно и мило, а ещё предвещает вкусный пир. В голове до этого момента запускается счётчик — Джаст невинно улыбается и просит подробнее рассказать о том, как проходила сделка. Секби всё ещё олух — он доверчиво каждую деталь описывает, и так поступать, конечно, нельзя — вдруг Джаст с конкурентами свяжется, выдаст все секреты их работы? Он так поступать не станет, вот ещё, делать ему, что ли, больше нечего? Поползновений в сторону Секби Джаст не делает — он мастерски разгуливает по границе чужой выдержки, выжидая, когда та, натянувшись слишком сильно, рухнет, и вся эта чистая, светлая душа сама рухнет в объятия тьмы — в объятия Джаста. В ход идут все уловки, на которые он способен: просьбы помочь даже там, где помощь не требуется, двусмысленные фразы и якобы случайные касания… У Секби взгляд темнеет каждый раз, и он выдыхает шумно, глядя куда-нибудь в сторону. Джаст мысленно ухмыляется и про себя гаденько потирает руки, а сам снова дотрагивается щиколоткой до чужой ноги во время ужина. Альцест басовито спрашивает у своего семейства, как прошёл день, раздаёт указания на завтра. Джаст на вопросы, адресованные ему, отвечает уклончиво и усиленно притворяется, что робеет в такой непривычной обстановке. Секби за него переживает, беспокойно глазами ощупывает и весь светится, когда получает благодарную улыбку. Ночью Джаст прокрадывается к нему в спальню — Секби спит, тихонько похрапывая. С губ послушно слетают слова нужного заклинания, и Джаст беззаботно падает рядом с ним, устраиваясь поудобнее, берёт за руку, зашипев от неприятного жжения, и проваливается в чужой сон. Сознание Секби удивительно негостеприимное местечко — в нём пока маловато тьмы, и Джаст морщится. Гадость полнейшая — тишина, спокойствие… Душу Секби удаётся отыскать у какого-то водопада, и Джаст просто рядом присаживается. Свешивает ноги в воду и ощущает на себе грустный взгляд. — Это ведь неправильно, — говорит он, даже не интересуясь, что Джаст здесь делает. — Это тяжкий грех. — И что, — жмёт плечами Джаст. Касается кончиков пальцев чужой руки, и Секби вздрагивает. — Я попаду в Ад, — искренне огорчается он. Джаст смеётся. — Это не такое плохое место, если есть, с кем его разделить, — беспечно говорит он. Секби хмурится и головой качает. — У меня ведь есть невеста! — упрямится он. — Да, наш брак больше о выгоде, чем о чувствах, но она красивая и работящая, ещё и из обеспеченной семьи… Я не могу так подвести отца! — А может, ты подумаешь о том, что хочешь, а не что должен? — мягко интересуется Джаст, заглядывая в его глаза. Секби вздрагивает, обнимает себя обеими руками. — Не я один могу пострадать! За содомию даже на кострах жгут, говорят… — Я не позволю никому тебя сжечь, — обещает Джаст, касается его щеки. Секби подаётся вперёд было, а потом отстраняется резко, будто бы о чём-то вспомнив. Жмурится, и от него за версту веет этими восхитительными терзаниями, имеющими обыкновение преследовать совестливых людишек. Джаст даже облизывается, давя непонятное беспокойство, завозившееся под черепом. Шепчет: — Чего ты хочешь, Секби? Чего? — Я… — начинает было он, но осекается. — Это неважно. Я человек, а не зверь неразумный, и я могу укрощать стремление своей плоти. Джасту искренне хочется побиться лбом о какой-нибудь твёрдый камень, и вспышка бессильной злости так сильно захватывает сознание, что он вываливается из чужого сна. — Ну и откуда ты такой святоша взялся, — презрительно выдаёт он спящему Секби. Его лицо разглаживается, озаряется спокойствием и смирением, и Джаст, поддавшись неясному импульсу, взлохмачивает ему волосы, игнорируя неприятный зуд ладони. — Олух ты, Секби. Как дитя неразумное, веришь всему, что говорят, а о себе в последнюю очередь думаешь. Секби ему не отвечает — спит же. Джаст, посидев рядом с ним немного, всё-таки уходит к себе, не разбирая, почему так гадко становится на сердце. У него ведь и сердца давным-давно нет, ну. Джаст, пусть и восстановился уже полностью, остаётся в гостях ещё на неделю — в качестве благодарности за заботу и приют работает по хозяйству, пропадает в лесу и старается как можно больше времени проводить с Секби. Тот всё ещё упрямится — и Джасту видеть его метания, наверное, должно быть забавно, но его охватывает нетерпение. Эта размеренная жизнь уже надоела; ему хочется наконец-то заполучить себе эту красивую, вкусную душу — конечно, он мог бы эту затею бросить, но просто… Это ведь было бы поражением, не так ли? Да и глупо врать, говоря, что Секби ему не нравится. Нравится, конечно — Джаст, кажется, ещё никогда так в человеке заинтересован не был, да и азарт в его покорении тоже играет свою роль. Поймите Джаста правильно — он не какой-то там дурацкий ангел, слепо следующий чужим законам и отличающийся от него только выбором стороны. Ему хочется наслаждаться, чувствовать себя Богом, ведь и силы, и возможности для этого есть. Но даже ему «пасти» Секби начинает надоедать. Тот пожирает его взглядом, но всё равно сдерживается, грызётся виной, и Джаст совсем не понимает, почему. Ну правда, неужели свою крохотную человеческую жизнь можно добровольно на такие муки обречь? В обмен на что? На доступ в Рай? Джаст бывал там, ничего интересного — скука смертная. И ангелы нудные. Он уже по привычке заходит в комнату Секби — тот не спит, читает что-то. Джаст молча рядом присаживается, упирается виском в плечо — Секби его не прогоняет, но и не реагирует никак. Минут десять спустя он захлопывает книгу — Библия, как же Джаст не догадался! — и укладывает на прикроватный столик. Потом всё-таки смотрит на Джаста. — Что-то случилось? — спрашивает он. — Просто кошмар приснился, — с робкой улыбкой отвечает Джаст. — Могу посидеть с тобой немного? — Конечно, — кивает Секби. Беспокойно его оглядывает, застревая на ключицах, выглядывающих из-за ворота ночной рубашки. — Тебе… Снится тот день, когда… — он не договаривает, только светлыми глазами его сверлит. — Да, — легко врёт Джаст и прячет взгляд. Вздыхает якобы испуганно. — Я не хотел бы этого вспоминать… — Если хочешь, — вдруг предлагает Секби, — можешь остаться у меня на ночь. Может, так будет легче. Джаст еле-еле сдерживает ликование — неужели прогресс? — и, улыбнувшись, кивает. — Спасибо, — говорит он. — Буду очень тебе благодарен… Секби сам притаскивает одеяло из его комнаты, интересуется, удобно ли ему, и Джаст на все вопросы кивает, расслабленно устраиваясь рядом. Разные одеяла — не проблема, во сне-то человек себя не контролирует… А о том, что Джасту спать не надо, Секби знать совсем необязательно. Он терпеливо дожидается, пока тот уснёт, и без угрызений совести сдвигает выданное ему одеяло вбок, беззастенчиво к Секби прижимаясь всем телом. Тот отзывчиво его в ответ обнимает, утыкается носом в шею, щекоча кожу дыханием, и Джаст всеми внутренностями ликует — его даже жжение радует. Запах Секби дурманит — и чего тот сопротивляется, если его так очевидно к Джасту тянет? В голове вдруг проскальзывает идея, кажущаяся очень даже рабочей, и Джаст, не откладывая её реализацию надолго, принимается за выполнение. Он переворачивается, чуть меняя их позу — так, чтобы быть к Секби спиной — и жмурится, концентрируясь на волшбе. Чистая энергия непреклонным потоком ласкает чужое тело, и последствия Джаст ощущает отчётливо — это вызывает коварную ухмылку. В конце концов, разве он когда-то играл честно? Лишь пара маленьких манипуляций — и Секби наконец-то перестанет маяться дурью. Джаст уже не столько для себя старается, сколько для самого Секби — помочь понять, чего хочет он сам, осознать, что всё это воздержание не стоит своей «награды», что глупо проходить мимо удовольствий и, в конце концов, совсем уж дурь вот так с собой бороться. Секби — как раскрытая книга, он так очевидно к Джасту тянется, и во снах он это признать способен — а в жизни притворяется, что это просто дружеское беспокойство. А ведь ложь — это тоже грех, Секби. И что за лицемерие тогда, а? Джаст вовремя прекращает магичить — через десяток минут Секби шевелится, и всем своим нутром Джаст чувствует, что тот проснулся. Он будто бы невзначай проезжается по паху, и Секби судорожно выдыхает. Он убирает руку, кажется, собираясь встать и сбежать — Джаст её торопливо перехватывает, наслаждаясь болезненным жаром чужой ладони. Оборачивается, вжимаясь в чужое возбуждение, и сонным голосом бормочет: — Ты куда? — Я… — выдыхает Секби, так очевидно паникуя. — Мне нужно отойти, я… — Да Господи Боже! — не сдерживается Джаст и, не давая себе и шанса на сомнения, деловито осёдлывает Секби. Ёрзает, ощущая под собой характерную твёрдость, и радуется тому, что сегодня полнолуние — луна позволяет разобрать вспыхнувшее смущением лицо Секби. Даже ласково бормочет: — Ну чего ты… — Это грех, — дрожащим голосом выдаёт он, кулаки сжимая. Не потому, что злится, а потому что боится до Джаста дотронуться. — Да? А себя так мучать это не грех? — елейно осведомляется Джаст. Упирается ладонями на чужую грудь, презрительно смотрит на крест, виднеющийся из-за шиворота. — Я тебе нравлюсь, Секби. Я же не слепой! — Я пытаюсь с этим бороться, — выпаливает он, а в глазах Джаст читает такую жажду, что она его пьянит. — Зачем? — прямо спрашивает Джаст. — Зачем, Секби? Для чего? — Потому что… — он выдыхает, взгляд отводит, и он раскрасневшийся весь, смущённый. — Так неправильно. Это грех. — Вот ты заладил! — обессиленно стонет Джаст и окончательно перестаёт себя хоть как-то сдерживать: нависает, целует беспорядочно лицо Секби, скользит по упрямому подбородку, по щеке, по скуле, и шепчет горящими губами искушающе: — Ты мне нравишься, очень нравишься, Секби! Ты удивительный, просто невероятный, особенный, я таких людей никогда ещё не встречал… Такой красивый, сильный, храбрый… — Перестань, — жалобно выдыхает Секби, слабо упираясь в его плечи. — Джаст, так нельзя! Ты жизнь себе испортишь, если кто-то узнает, тебя сжечь могут, изгнать… — Да мне наплевать, — отбривает он, но не рискует Секби снова целовать. — Ну чего ты сопротивляешься сам себе? Ты ведь тоже хочешь попробовать! — Это неважно, — упрямится Секби, и в его тоне сквозит одержимая горечь. — Пожалуйста, Джаст! — Упрямый, как осёл, — злится Джаст, выпрямляясь. Мстительно проезжается по паху, всем своим существом ощущая, насколько он сейчас желанен, и откровенно не понимая, почему Секби, как идиот, продолжает сам с собой бороться, терзаться, свою душу насилуя. Джаст не этого хотел! Он предполагал, что, оказавшись так близко к своему искушению, Секби сдастся, поймёт, что зря цеплялся за свои принципы, и им обоим будет хорошо вот так, вместе, и они потом проведут ещё не одну ночь во грехе, и Джаст, может быть, даже открыл бы ему свою сущность через пару лет, потому что увяз в этом строптивом человеке так глубоко, что позволил себе придурочные, постыдные мечты. Он бы мог сейчас раздеть их обоих, насадиться на чужое возбуждение, и Секби бы получил удовольствие — море удовольствия, и Джаст бы тоже… Он мог бы, но почему-то не хочет. Противореча всей своей натуре — не хочет. — Эй, — обеспокоенно вздрагивает под ним Секби. Его рука касается щеки, и он смазывает что-то влажное по горячей коже. Это больно — больно так, словно вместо пальцев у него иглы. — Джаст… — Что? — сердито отзывается он и, немыслимое дело, за свою грубость вину чувствует. — Это пройдёт, — обещает Секби. — Ты сильный, ты справишься с этим, и Он тебя простит… — О, завались! — фыркает Джаст и спрыгивает с постели. Гордо вздёргивает подбородок, поправляя ночную рубашку. — Останови меня, Секби. Скажи, чтобы я не уходил. Что ты не хочешь, чтобы я уходил. Но Секби молчит, только в постели садится. Джаст делает шаг к двери, другой, он неотрывно в эти голубые, как небесная гладь, как водопад из чужого сна глаза глядит и улыбается разбито. — Скажи, чтобы я остался. Мы больше никогда не встретимся, если я уйду. Скажи, ну же! Секби смотрит — в его взгляде понамешены сложные, глуполюдские чувства, и среди них Джаст улавливает ненормальную, безумную нежность. Секби — олух. По определению. И Секби молчит — молчит, даже когда Джаст, горько ухмыльнувшись, выходит за дверь. Он облокачивается на неё, выдыхая и жмурясь — слышит шаги по ту сторону, почти чувствует, как к двери прижимается Секби. Почему-то надежда даже не вспыхивает — Джаст слышит хриплый шёпот: «Храни тебя Бог» и съезжает вниз, утыкаясь лбом в колени. Через мгновение он растворяется в густой темноте — и нет его ни в доме, ни в городе, ни на Земле. Наверное, Джаст тоже олух. По определению. …претерпевший же до конца спасётся.