О догорающих звёздах

На чёрном небе заблестели перламутровым бисером первые звёзды. Звёзды Алфедову нравились всегда. Ни до одной руками не дотянешься, не обожжешься и не ослепнешь. Хотя одна звезда совсем недавно валялась с ним на простынях. Этой звездой Алфедов обжёгся уже давно, и звали её Санчезом. От Санчеза пахло вишней и приторно-гадким дешёвым алкоголем. Он длинные волосы никогда в хвост не собирал, а на переносице у него вечно болтались красные, полупрозрачные солнечные очки. Алфедов хотел бы, может, его цвет глаз вспомнить, да только не обращал внимания на них никогда. В алкогольной дымке мало что запоминалось, каждый раз только переплетались языки, обжигаясь горечью. И ничего романтичного в их с Санчезом отношениях не было. Каждый раз они пытались друг друга задушить и переломать, но выходило только давиться слюной и думать о том, как же тошно. Думать о том, как мерзко на белой шее и плечах багровеют чужие укусы. Кажется, несколько месяцев назад ему было от этого больно, а теперь всего лишь проблеваться тянет. На лоджии о лампочку обжигается мотылёк, на непробиваемую преграду внимания не обращает. Продолжает упорно в стекло биться. Алфедову думается, что он букашку понимает. Руки пробирает дрожью от холода, заставляя сильнее сжать в пальцах сигарету. Та обламывается и наружу из настежь открытого окна вылетает, а несчастный курильщик ее провожает взглядом. Алфедов Санчезом обжигался каждый раз, почти сгорая, но теплее никогда не становилось. И хотелось бы, наверное, порвать со всем этим, убежать и никогда про этот период своей жизни не вспоминать. Вот только дороги назад уже не было, да и подсказывало что-то, что он все равно никуда не уйдет. В их с Санчезом отношениях никогда ответственность и обязательства друг перед другом не обговаривались. Но злобные, полные ревности взгляды долетали через все помещение, ядом растекались по стенкам обглоданного сердца и оседали на донышке. И это определенно точно было ненормально и звалось как минимум мазохизмом, но их отношения никогда не были здоровыми, а контракт кровью и следами на теле уже подписан. Ему давно уже стало понятно, что ни к чему хорошему это не приведет, но из головы подобные мысли вылетали достаточно быстро. Ведь когда почти окоченевшие от мороза пальцы зарывались в чужую беловолосую копну и сжимали-тянули на себя, думать не хотелось совсем. Думать не хотелось тогда, когда пахнущие табаком руки лезли под одежду и ложились на талию, а после сдавливали и пытались ребра переломать. Думать не хотелось, когда в истерзанных дымом лёгких воздуха не хватало, и в глазах темнело от долгих поцелуев. И за это было стыдно. Стыдно не перед людьми, не перед друзьями – стыдно было перед собой, ведь когда врать самому себе о том, что это все временно и вообще не надолго, уже не получалось – приходилось месить в голове кашу из отложенных "на потом" мыслей. А мысли эти целиком и полностью вокруг одного человека крутились и ему были посвящены. Но Алфедов точно никуда не уйдет, ведь сам засунул голову в петлю и позволил ее на шее бантом перевязать, а потом затянуть намертво. В частичках их догнивающих душ вряд ли осталось что-то, кроме неадекватного желания по кусочкам сожрать чужое "Я", расщепить и похоронить его в себе. Алфедов знал, что и сам Санчеза почти заживо зарыл в себе, и тот уже по горло в сырой земле стоит, выбираться даже не думая. И ему, правды ради, тоже больно было. Но Алфедов почти в голос начинал смеяться, когда в чужих глазах кипела злая, молчаливая обида на какую-нибудь намеренную выходку, вроде отказа стоять рядом на людях. Санчез ужасно плохо скрывал эмоции, хотя думал, что по нему ничего не видно. И Алфедов, например, точно знал, что его до безумия обижают заявления о том, что отношения их ненормальные, что пора бы уже найти себе девушек и разойтись прочь. Потому и продолжал это повторять после каждой замятой кое-как ссоры, после каждой совместно проведенной ночи и каждого ревностного шипения на пьяный флирт с кем попало. Вообще-то, Алфедов и правда так считал, но вполне мог оставлять эти рассуждения при себе, ведь давно понял, что обеими ногами стоит в могиле и ни с какой девушкой такого же не будет. Вот только менее мерзко от этого не становилось. Санчезу, наверное, неприятно, когда Алфедов свое нескрываемое отвращение проявляет. Он, в отличие от Алфедова, обжигался холодом и замерзал почти намертво, ведь партнёр в него плевался льдом и оставлял на коже обморожение, чуть ли не до некроза. Но никогда отстранялся. И если сначала ему хотелось эту корку растопить в воду, а после и ту в пар превратить, то сейчас он был готов эту непробиваемую оболочку раздробить на осколки и кристаллики льда. Чтобы ладони царапали, под ногти иглами входили и в кожу занозами впивались – ещё чуть-чуть и начнёт гноиться. И было уже все равно, если Алфедов из этой корки полностью состоит. В таком случае Санчез его целиком в блендере перерубит и будет в сильно пахнущие спиртом коктейли добавлять. И в их отношениях, кажется, единственной взаимно установленной целью было пробраться под кожу и, разворошив грудную клетку, вырвать сердце, совсем чужую личность уничтожить и себе подчинить. Им бы, по-хорошему, стоило оборвать все связи друг с другом раньше, чем пуститься во все тяжкие. Но о содеянном жалеть не принято, хотя они жалеют. Пусть никто из них по-другому бы и не поступил, если бы последствия знал заранее. Когда-нибудь их ядовитый симбиоз из взаимной ненависти и зависимости сам себя погубит, тогда исчезнут из мира две погибающие звёзды и оставят после себя только туманную пыль. И они оба уже с этим смирились. Балконная дверь закрылась, едва слышно скрипнув. По полу зашаркали носки. Алфедов зевнул и улёгся на край кровати. Под одеяло, поежившись, залез почти с головой. Но от монстров одеяло уже не помогает. По крайней мере тогда, когда сам в своей человечности не уверен.