Птичка

      — Золотце моё, ну взгляни на меня, — Кащей обхватывает осунувшееся лицо девушки и заставляет поднять на него взгляд.       Карие, уставшие глаза столкнулись с его — тёмными, как ночь, и по коже мужчины пробежал мороз. Ещё вчера, казалось, она светилась от счастья, искрила надеждами на светлое будущее и гордо задирала вверх подбородок. А сегодня спутанные тёмные волосы, коих не так давно была густая копна, сейчас же — кот наплакал, расползались по подушке, а тонкие, прозрачные запястья, казалось, сломаются от дуновения ветра. Нанна попыталась выдать подобие улыбки, но вышел лишь болезненный изгиб бледных губ. Кащей ахнул и прикрыл глаза.       — Все хорошо, Коль. Ты за меня не беспокойся, ладно?       Нанна поднимается на локтях, пару секунд не двигается, давая телу привыкнуть, а звону в ушах стать тише, затем всё же улыбается и кладёт ладонь на плечо мужчины. Он вздрагивает, а затем накрывает её своей рукой. Тепло Кащея, казалось, прожигало насквозь. Он тяжело выдыхает, ощущая холод тонких пальцев в своих. Кащей сводит брови к переносице, вновь возвращаясь к рассматриванию её лица.       Они не виделись около месяца. Грёбаный месяц, что Нанна была в отъезде, он не имел ни малейшего понятия: как она. Чуяло ведь сердце, что нельзя её в Москву отпускать. Черт бы побрал всех этих «специалистов», кто ей помочь пытался. Гении, мать твою за ногу. К ним девушку, и без того тощую, как глиста в корсете, отправили, а она вернулась вон вообще в край исхудавшей. Словно призрака увидел, как в комнату вошёл, честное слово. Родители её всё твердили, что врачи столичные свое дело знают. И уж точно хуже не будет. Всё ведь уже испробовали. И местных психологов, психиатров, и насильно в рот ложку засовывали, даже к знахаркам мать таскала. Все бестолку.       В карточке пациентки Нанны Витальевны аккуратным почерком было выведено «нервная анорексия». А на сердце Кащеевом лишь слово «пиздец». Он во все эти психические болячки не верил. А если где и слышал, то фыркал, говорил, мол: «это всё от нехуй делать». Сам подобными мыслями не страдал, на голову не жаловался. А потом в его жизни появилась стройная брюнетка невысокого роста. Волосы длинные, до пояса, хоть как шарф наматывай, а глаза большие-большие, карие, как тёмный шоколад. Да такие выразительные, что не оторваться. Она с самого начала улыбалась как-то вот по-особенному. Смеялась искренне, словно ребёнок на детской площадке. А щёки её от смущения таким нежным румянцем покрывались, что Кащей сразу понял: влип. Окончательно и бесповоротно. А когда о диагнозе её узнал, то и вовсе за голову схватился.       Нанна девочка не глупая, хоть и восемнадцать не так давно исполнилось, понимала: с бандитом связываться — дело последнее. Мать как узнала, кто её до дома после института провожает, на табуретку с громких охом плюхнулась, да за сердце схватилась. Причитала, мол, сама ведь знаешь: кто такие — эти группировщики. Умоляла не связываться, гнать куда подальше. А Нанна с матери обещание только взяла, что отцу ни слова, сама пообещала как-нибудь Кащея отвадить, в душе понимая, что не сможет. Не сможет и всё, как бы ни хотела. Разум кричит, что ошибку делает, а сердце к нему одному только неровно и дышит.       Познакомились они банально: на улице. Нанна после учебы домой возвращалась поздно вечером.       Декабрьский ветер обдувал нехилым таким морозцем. Стройная фигурка покачивалась из стороны в сторону, стараясь не поскользнуться на каблучке замшевых сапог. Завернула за угол, а там два парня с ножом-бабочкой. Один облокотившись о стену дома сигарету смолит, да глазами по девчонке жадно шарит. Другой уже на встречу шагает, играет металлическим ножичком в руке, как младенец погремушкой. Оскал такой мерзкий, мигом не по себе стало. Нанна сжалась, приготовилась в портфеле шарить в поисках последней мелочи и молиться Богу о возможности остаться невинной.       — Ба, какие люди и без охраны! Красопета, кармашки выворачиваем.       В высокой громоздкой фигуре Нанна узнала бывшего одноклассника из параллельного класса — Витю Маликова.       Те же кривые зубы и залысины по бокам. В школе разговоры с ним она не вела, а их шайку из трёх придурковатых бандюганов обходила за три версты. Но вот, похоже, познакомиться поближе время и настало. Девушка сжала кулаки до побеления костяшек и нерешительно ступила назад.       — Нет ничего. Сама студентка. Голяк, — пыталась сделать голос уверенней, получилось хреново.       — Ты нам зубы не заговаривай, краля, — в разговор вступил второй. Его лица Нанна не припоминала. Но выглядел он не более приятно, чем Витя. Он криво улыбнулся, обнажая выбитый передний зуб.       Нанна поежилась. «Блядство» — пролетело в голове и звоном отозвалось где-то в подсознании: «беги!». Она попятилась назад, крепче сжимая в руке портфель. Отдавать ей на самом деле было что. Золотая цепочка, подаренная матерью лет пять назад и рубль с копейками в кошельке, остаток стипендии. Лишаться добра в её планы не входило. А если заметят сапожки, что крестная привезла на восемнадцатилетнее из Германии — пиши пропало.       Откуда в ней столько смелости, чтобы попытаться удрать на каблуках, зимой, от двух амбалов-бандитов, можно было только гадать. Нанна из робкого десятка точно не была, потому даже если сейчас ее затея облачиться в крах, она будет знать, что хотя бы сдалась не без боя.       Один шаг, второй, и вот она уже со всех ног бежит, подминая подошвой сапог рыхлый снег, а в спину раздается грязное:       — Вот сука! А ну, стоять!       Она не знала, куда бежит. По венам растекался адреналин, а сердце зашивалось в бешеном ритме. Девушка обернулась и в ужасе поняла, что ублюдки совсем рядом. Вот вот и будет её песенка спета. Она уже успела пропустить мысль «вот и всё», как вдруг глаза ослепил свет фар. А затем звук тормозов вырывал девушку из дум о собственной кончине и она резко остановилась, едва не налетев на капот ярко-красного Ижа-2715. В любой другой ситуации, девушка бы наорала на водилу, что чуть не сбил её с ног, но сейчас это могло сойти ей на руку. Она пару секунд шокировано пялилась на мужика за стеклом авто, а затем, за секунду придумав гениальный план, развернулась и показушно крикнула, хлопая по капоту машины:       — Любимый приехал! Валите отсюда, пока ноги целы!       Парни с глазами по пять копеек остановились в нескольких метрах от них, переглянулись, но возникать не стали. Подняли руки в жесте «не при делах» и спешно скрылись в темноте пятиэтажек. Они знали чья это тачка. Она — нет.       Все произошло в считанные секунды и у мужика, вцепившегося в руль, даже не было времени, чтобы понять, что вообще за хуйня происходит и откуда у него успела нарисоваться «любимая»? Ещё с утра холостой вроде ходил.       Из оцепенения его вывел стук в окно. Он отлепился, наконец, от руля и открыл дверь переднего пассажирского.       — Птичка моя, это что за цирк?       — Извините, ради Бога, эти придурки за мной погнались, цепочку отобрать хотели, а ту Вы, ну и… В общем, это первое, что в голову пришло, — Нанна виновато уставилась на сапоги, очерчивая носиком обуви круг на снегу.       Мужчина поджал губы, побарабанил пальцами по рулю секунды, а затем выдал:       — Ну садись хоть, подвезу. Как звать-то тебя, «любимая»? — Он сделал особый акцент на последнем слове, ухмыляясь.       Девушка помялась немного, но решила: чем чёрт не шутит. Не может же её два раза за вечер смерть с косой преследовать? Выдохнула и села в салон, пропахший куревом и мазутом.       — Нанна.       — Кащей, — он повернул голову в ее сторону и впервые подметил красивущие карие глаза.       Сейчас, наблюдая за тем, как Кащей бережно обхватывет её руки своими, сидя на коленях перед ней, Нанна мечтала только об одном: чтобы он перестал смотреть на неё так. Тогда, год назад, взгляд был другой. Не было в нем жалости и сострадания. Страха за неё, за будущее. Кащей вообще был, как ей казалось, не из пугливых и не из сентиментальных вовсе. Но когда она ему впервые пьяная всю правду про себя выложила, тот сидел как истукан, не в силах произнести ни слова. Только глазами хлопал и дышал тяжело. Ещё и слово это переварить пытался.       — Аноре…чего? Наннка, нормальная ж вроде баба, а маешься хренью какой-то.       — Анорексия. — буркнула девушка, кутаясь в свитер и делая ещё один глоток вина прямо из бутылки.       С тех пор он смотрел на нее по-другому. Сначала с не пониманием. Ну не укладывалось у мужика в голове, как молодая девка может так париться из-за своей фигуры. Фигура у бабы, как считал Кащей, должна быть, что называется «кровь с молоком». Чтоб подержаться было за что. А у Нанны было. Даже через одежду видел, что было. В самом начале, когда только встретил её. И ляжечки и попка полочкой и грудь что надо. «Идеал» — отмечал про себя в голове Кащей.       Никогда бы сам не додумался, что из-за тела так переживать можно, пока тех слов по пьяне не услышал. Тогда то он мелкие звоночки, да странности в один целый пазл и собрал.       Все эти юбки в пол, кофты безразмерные. Всё, лишь бы скрыть округлости и формы. Он сначала думал, что стесняется может, или мать не разрешает щеголять открыто. А тут дела обстоят сложнее и печальнее. Сложил он и то, как после его, как ему казалось, комплимента по типу: «щёчки такие появились, ну загляденье!» — она тушевалась, затихала и потом до конца дня какая-то понурая ходила. Кащей на недомогание списывал. Или на усталость в институте.       Отметил он потом и привычки её странные. Ели где-то вместе они крайне редко. Нанна обычно отказывалась, ссылаясь, что перекусила в институте или плотно накормила мать. А если им и удавалось трапезничать вместе, то её еда на тарелке из цельного блюда, например, салата, превращалась в набор овощей, где каждый компонент к своему собрату. Горсть гороха, горсть кукурузы. И все вилкой копошится. «Аппетита нет» — пожимала плечами Нанна. «Бывает» — думал Кащей, суя за щеку кусок мяса.       Кащей правда хотел помочь. Искренне. Всем своим пацанским сердцем. Раз врачи столичные руками разводят, он, значит, сам за неё возьмётся. Есть начнёт, как миленькая. Не мог он вот так взять и потерять её. Просто не мог.       Мужчина приподнялся с колен, погладил по волосам девушку и сообщив, что зайдёт к вечеру, удалился из квартиры. Нанна ещё какое-то время смотрела пустыми глазами в тёмный коридор, где недавно была фигура Кащея, а затем провалилась в глубокий сон.

***

      Кащей завалился в старую, насквозь пропитую да прокуренную хату ближе к ночи. Уйдя от Наннки, он сразу же направился в качалку, к пацанам, решать вопрос стычки с Факелами, ибо поступила предъява, мол кто-то из универсамовских на их районе точку продажи дисков замутил. Кащей порой с нынешней скорлупы попросту ахуевал. Заниматься самодеятельностью в его время он бы не решился, фанеру старшаки быстро бы пробили, ибо нехуй. Инициатива порой наказуема. Эти будто не страшились ни хрена, делали что хотели. От горшка два вершка, а проблем не оберешься. Глаз да глаз, блять, за этими восьмиклассниками. Шпана безмозглая. Зла у Кащея не хватало, сил распыляться на желторотых дураков тоже. Нет, ну хотите торговать — вперед, только место свое знайте, улицу не путайте. По сто раз одно и то же. Кащей, впрочем, разборок устраивать не собирался. Со старшим, Тихим, он все порешал мирно. Без лишних глаз и ртов. Конфликт замяли на словах, без тумаков и лишних денег. Что что, а на районе Кащея уважали именно за это.       — Дипломат, хули, — развёл руками Кащей, зажимая меж губ сигарету.       А вот скорлупе по башне настучал, и выручку себе в карман заграбастал. Сил шибко не прикладывал, на койку отправить цели не ставил. Так, приложил разок о пол, ссадины на скуле, да расквашенный нос. Пустяки. Зато будут знать, как на рожон лезть, да бизнес без ведома старших или хотя бы суперов затевать. Турбо с Зимой находились в таком же ахуе, тоже ни хрена не знали, за что им тоже влетело. Не физически. Словесно. И по пятьдесят копеек с них стрёс.       Заебался за день знатно, на пыльный, продавленный диван опустился прямо в куртке и откинулся на спину. Хотел было закурить и уже потянулся за пачкой в карман, как вдруг осенило: он же к Нанне обещал зайти.       Тихо выругался и ударил себя по лбу. Вернул пачку обратно в карман и сорвался с места. А затем вылетел в подъезд, даже не закрывая дверь. Всё равно его холостяцкая халупа никому не сдалась.       По дороге забежал в ларёк, накупил сладостей всяких: шоколадки, творожки, печенья. Все, что любила раньше. Сейчас нос воротит, но Кащей то знает — хочется. Он быстро преодолевает несколько пятиэтажек и останавливается у знакомого дома. Глянул на наручные часы: одиннадцать вечера. Лишь бы не спала. Родители, вроде как, в отъезде, у сестры бати, так что впустить должна без вопросов. Кащей преодолел два лестничных пролёта и постучался в деревянную дверь сто третьей квартиры.       Открыли не сразу. Только после его короткого:       — Да я это!       Щёлкнул замок и за дверью показался силуэт маленькой девушки, кутающейся в леопардовый плед. На лице Кащея тут же расплывается улыбка и он раскрывает двери, бесцеремонно врываясь внутрь. Нанне остаётся лишь отойти в сторону, наблюдая, как мужчина вытряхивается из куртки и скидывает ботинки, оставляя снег на них таять прямо на вымытый пол.       — Ты чего так поздно? — Нанна зевает, прикрывая рот рукой и перетряхивает плечами.       — С пацанами надо было вопрос решить. На, тебе,- он протягивает пакет с гостинцами, демонстрируя улыбку с щелочкой между зубов посередине.       Нанна хмурит брови, отрицательно качает головой.       — Не стоило. Я поела недавно. А с руками чего опять? — она берет его руки в свои и вопросительно вскидывает брови вверх.       — Ай, скорлупа показательную порку получала. И что ты там поела? Кошачью порцию, как обычно? — Кащей смеётся, суя пакет в руки девушки. Та сначала противится, но замечает в полупрозрачной «маечке» обёртку шоколадки «Алёнка» и слабая улыбка трогает её потрескавшиеся губы. Произносит тихое «спасибо», и всё же принимает презент, кивая в сторону кухни.       — Заканчивал бы ты драчки эти, Коль. Ну, проходи, раз пришёл. Чаю налью.       — Так бы сразу, рыбка моя! — мужчина хлопает в ладоши и, развернувшись на сто восемьдесят, шагает в сторону небольшой кухни.       Пока Нанна разливает кипяток из только что просвистевшего чайника по граненым стаканам, Кащей сидит на табуретке, закинув ногу на ногу и отбивает ритм пальцами по столешнице. Взгляд обводит девушку, сбросившую плед и оставшуюся в одной длинной футболке и шортах. Она передвигается по кухне почти невесомо, словно пушинка. Кащей смотрит долго, словно сейчас прожгет в ней самую настоящую дыру. А когда та разворачивается, дабы поставить стаканы на стол, не выдерживает, и задаёт вопрос. В лоб, не церемонясь.       — Весишь сколько?       Нанна меняется в лице практически моментально. Ещё секунду назад ни одна мышца на ее личике не выдавала напряжения или злости, а сейчас, казалось, она готова испепелить любого, кто попадётся под руку. Ну, или натурально разрыдаться, смотря к чему этот разговор приведёт дальше.       Она аккуратно ставит стаканы и делает глубокий вдох, натягивая фальшивую улыбку. Нанна привыкла вовремя надевать маску «всё в порядке» за последние пару лет. И никто не мог пробиться через стены её выдуманных аргументов в пользу своей позиции «я полностью здорова». Никто, кроме, почему-то, Кащея.       Всегда с ним было так. Ото всех успешно прятала свой недуг, ни с кем речей не вела, а с ним… с ним не получалось. Родители видели лишь визуальный пиздец. Замечали, что пора обращаться к врачам, когда дочка в обмороки грохалась, да с кровати встать не могла. Подружки и вовсе ничего не знали. Только худобе порой завидовали. А Кащей словно насквозь видел. Хотя, видеть «насквозь» с её весом было не так уж сложно — итак прозрачная.       Нанна молчит пару секунд, а затем спрашивает:       — Чай с сахаром? Молоко надо?       И Кащея это раздражает. Бесит, до скрежета зубов. Он к ней с прямым, простейшим вопросом. А она как обычно увиливает. Если бы его ненависть к подобному поведению можно было из него выжать, как штаны после дождя, то наполнить с лёгкостью вышло бы бассейн литров на сто.       — Птичка моя, я вроде как вопрос тебе задал.       Он смотрит прямо, в упор. Нанна отворачивается, тянется за сахаром, а он руку ее перехватывает, на себя тянет, да так, что она в его объятиях оказывается. Кащей вздыхает, обхватывая тонкое, едва ощутимое тело. Хрупкая, как хрусталик. Аж жутко.       Кащей поднимает голову. Смотрит снизу вверх. Нанна взгляд отводит, делает вид, что на столе что-то интересное стоит, помимо чая, да сахарницы. Мужчина ослабляет хватку, но не отпускает. Не дождавшись зрительного контакта, он утыкается лбом в ее живот, руками водит по спине. Какое-то время просто стоят в тишине, а потом она невесомо, легко касается пальцами его волос. Кащей вздрагивает.       — Коль, прекрати, пожалуйста. Не трави душу. И без тебя тошно. Давай просто чай попьём, а? — она шепчет, наклоняясь. Чувствует запах пота и дешёвого одеколона. От кого угодно она бы поморщилась. А к нему прижимается ближе, втягивает родной запах и сердце словно бьётся ровнее.       — Ну, чай так чай. С молоком лей.       Улыбается. И не понятно по нему: то ли искренне рад, что она хоть чая хлебнет, то ли придуривается, чтобы не расстраивалась.       — Шоколадку съешь, — не вопрос, а скорее утверждение на грани угрозы.       — Съем, — дрожащими пальцами раскрывает блестящую упаковку Нанна и отламывает одну дольку.       А затем кладёт рот, в ожидании почувствовать обволакивающую сладость шоколада, но вместо наслаждения ощущает лишь горечь. Горечь с привкусом вины и ненависти.

***

      Нанна просыпается от странных звуков копошения рядом. Одной рукой быстро шарит по тумбочке, находит светильник и щёлкает выключатель. Загорается лампа и перед глазами девушки открывается ранее знакомая картина: Кащей сидит, носом шмыгает, в кармане брюк, висящих рядом на стуле, что-то крепко сжимает. С её сонным взглядом сталкивается и губы поджимает.       Она всё понимает с первых секунд. Неровный пульс, глаза круглые, а в них — туман непроглядный. Кащей тут же подрывается с края кровати, на котором сидел секунду назад и заваливается рядом, обхватывая под одеялом девушку за талию. Нанна противится. Выставляет руки вперед, не давая ближе придвинутся. Нетрезвый Кащей хуже кошмара. Хуже монстров под кроватью и страха высоты. Девушка тяжело выдыхает и щёлкает выключателем снова. Комната погружается во тьму.       Он утыкается носом в висок, втягивает аромат мяты и апельсина и улыбается по-дурацки.       — Коль…       — Не зови меня так, — он отстраняется. Сверлит взглядом. Нанна не видит, лишь чувствует.       — Кличка у тебя идиотская. Сто раз говорила и скажу снова.       — А мне однохуйственно, что ты там говорила.       Тут уже она разворачивается и их носы соприкасаются. Глаз в темноте не разглядеть, да и не желает. Смотреть приятно только в трезвые. А в такие…к черту.       Сколько раз она умоляла его бросить уж не сосчитать. Примерно столько же, сколько сама обещала ему перестать маяться херней и начать нормально жрать. Он глазами виноватым вроде смотрит, но раскаяния в них ноль. Она вроде клянётся, а сама за спиной пальцы скрещивает. По её мнению то, чем он «балуется» сведёт его в могилу, ну либо в места не столь отдалённые рано или поздно (снова), но то, что её здоровье летит точно также в тартарары, если даже не быстрее — не важно. Он важен, его жизнь была для Нанны чуть ли не единственным, за что она готова была побороться. А вот бороться за свою она не привыкла. Иногда, конечно, инстинкт самосохранения не позволял совершать слишком уж глупые вещи. Ну, или жалость к себе, её остатки.       Потому и когда её спасти пытались, она по руками хлестала. Ей руку помощи протягивают, а она ее кусает. И то, что она с таким же бедолагой связалась словно было заранее предначертано. Кащей упивался веществами и авторитетностью на районе, Нанна — чувством голода и стремлением к выдуманному внешнему идеалу. Оба долбоебы, оба обручились с обреченными.       — Бросай эту грязь, Коля, я прошу тебя, — еле шевелит губами, слова в горле застревают. Пытается громче, но голос сам не свой.       Он нежно берет её холодные ладони в свои и подносит к губам. Целует каждый палец, обжигая дыханием кожу. Сжимает крепче, но не до боли. Кладёт ее руки на свою грудь. Нанна чувствует, как его сердце заходится в бешеном ритме. Так у человека сердце не бьётся, не бывает. Словно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки. Но ничего с ним не случится, он же Кащей.       — Не. Зови. Меня. Так. — Секундное молчание под тиканье старых настенных часов. — Брошу. Ради тебя брошу, ты только обещай, что не сдохнешь от голода. Посмотри на меня.       Не бросит, и она знает.       Кащей берет её за подбородок и та словно выходит из транса, убирая руки с мужской груди. Обволакивающая комнату ночная темень всё еще не давала разглядеть лица, но она смотрела. Не в глаза, куда-то между.       Едва слышно, почти шёпотом произносит:       — Если только ради тебя, — она не даёт ему что-то ответить, прижимается к его губам, запуская руку в непослушные кудри. Кащей закрывает глаза, делает вид, что верит, а сам отмечает где-то внутри: лжёт.