Птичка

У меня в руках птица,

Крылья поломаны.

Ей ввысь не стремиться.

Птица бракована.

Она еле дышит:

Грудка вздымается,

Она меня слышит,

За воздух хватается.

Когда-то она ведь в небе парила,

Над морями, лесами свободно летала

А я взял рогатку, думал, что мимо.

Но я вдруг попал, пока не ждала.

Она обязательно оклемается,

Крылья — не сердце, они не важны.

И снова она взлететь попытается,

Но как не старайся не сможет, увы.

Ханна Верджи

Нанна не впервые отмечала Новый год в больничной палате. Пару лет назад она уже поступала в отделение интенсивной терапии с крайней степенью истощения примерно в то же время. В этот раз обошлось общей палатой, тем не менее атмосфера ощущалась… ностальгично. Она сидела на подоконнике в махровом халате с катетером в левой руке, смотрела в окно и много думала. Снежинки разных форм и размеров, словно в нежном вальсе, опускались на уже устоявшиеся сугробы и блестели в свете фонаря. Мороз разрисовал стёкла узорами в своём стиле, а ветер разгонял позёмку под окнами второго этажа городской больницы номер девять. Девушка заправила прядь волос, что сейчас едва достигали плеч. Утром приходила мама, и выполнила её маленькую просьбу: подстригла прямо в палате. Тёмные прядки упали на газеты под ногами, вместе с тяжёлыми воспоминаниями. Говорят, когда девушка срезает свои волосы, вместе с тем уходит и груз с её плеч. Нанна подобного не ощутила. Зато путаться практически перестали, и это радовало. Она обняла себя под коленками и тяжело вздохнула. Сегодня вечером в больницу к ней никого не пустили из-за праздника. Попросили родственников прийти после второго числа, мол, выходные. Нанна не расстроилась. Одной ей было комфортнее. Под жалостным взглядом матери становилось зябко, хотелось зарыться в плед и никому не показываться. Отец и вовсе смотрел так, словно лишился своей дочери когда-то давно. Хоть из его рта и вырвались слова: «мы тебя любим, милая. Поправляйся». Врачи относились к ней снисходительно. И если со взрослыми мужиками и скандальныии бабками приперались, то на неё смотрели с пониманием и тянулись помочь. Худенькая, хрупкая Нанна вызывала особенно нежные, материнские чувства у медсестры Ольги. Женщина лет сорока пяти в забавной медицинской шапочке со слонятами, всегда спрашивала лишний раз о самочувствии девушки и один раз даже принесла домашнее печенье в надежде, что та сможет поесть. В тайне от остальных в палате и персонала, разумеется. Ведь у Нанны была особая диета, на которой она должна была набрать массу и не сорвать желудок. Стол номер пятнадцать. Печенье ей сейчас было ни к месту, но женщина слишком уж прониклась её состоянием и большими, карими глазами, как у щеночка. За это, впрочем, Нанна была очень благодарна. Если бы еще и здесь она столкнулась с чем-то стрессовым, то хрен знает куда бы полетело её ментальное здоровье. И так уже на самом дне. Полдвенадцатого. Совсем немного и наступит новый, тысяча девятьсот девяностый год. И девушка чувствовала, словно грядёт что-то по-настоящему новое. Перемены, которых так требовало сердце. Она закрыла глаза, опираясь о подоконник. В палате было пусто. Её единственная соседка — бабка, чье имя она так и не узнала, ушла куда-то в коридор, видимо ждать куранты. От неё пахло мылом и лекарствами, поэтому её отсутствие было девушке на руку. Пусть здесь и было скучно, холодно и одиноко, зато привычно и куча времени, чтобы подумать обо всём. Врачи обещали выпустить её через недели две, может больше. Но не в свободное плавание, а к психиатру. При условии, что посещение будет исправно по графику, мама обещала, что не запихнёт её в клинику. А девушка и не думала отпираться. События минувших дней дали ей понять, что за жизнь стоит держаться. Ведь она так легко может утечь сквозь пальцы, что и не заметишь. Её любимый человек просил её держаться. Ради него. И кто она такая чтобы ослушаться? Разумеется, там, в неволе, вряд ли до Кащея дойдет информация о её здоровье. Но Нанне хотелось быть честной перед ним, раз когда-то не смогла сделать этого даже ради себя. Ради родителей, ради оставшихся друзей, неужели она не сможет попытаться? Постарается. Изо всех сил. Оказавшись вновь на грани жизни и смерти в машине скорой помощи, она молилась встать на ноги. Молилась Богу и просила у него прощения за все свои грехи, за ошибки и за пренебрежение здоровьем ради… чего? Призрачного желания стать краше, чем есть. В погоне непонятно за чем она стала похожа на ужас на крыльях ночи. И неосознанно делала больно всем, кто ею дорожил. Она поняла насколько больно было родным только когда Колю загребли. Загребли его, а чуть не потеряла себя — она. Нанну не страшила смерть до этого момента. Её жизнь ей не принадлежала, казалось, всё за нее контролирует её диагноз. Но столько людей верило в неё, так почему ей было так наплевать? Нанна сидела на подоконнике, глядя на катетер в руке и кусала нижнюю губу. Она ненавидела себя за слабость, за причинённые неудобства людям вокруг, за то, что связалась с криминалом и так поплотилась за это. Ей нет и двадцати, а ее жизнь уже превратилась в сплошную тьму. И в этой тьме было ли что-то светлое? На первый взгляд нет. В её тумбочке у кровати всё еще лежало письмо, что мама заботливо вложила ей в руку, когда уходила. И Нанна была ей благодарна. Отец был бы в ярости если бы узнал, что она сохранила письмо от уголовника. Но строчки всё не выходили из головы. «Крепись, моя девочка. Выживай. Жри, блять. Ради меня.» — Я буду жить, Коль. — шепчет она, глядя на тумбочку у кровати. Из коридора раздается шум. Это такие же несчастные пациенты, застрявшие здесь под Новый год, радуются курантам. Точно, Новый год… Нанна улыбается, глядя в окно. Всё еще может быть хорошо, даже если сейчас кажется, что всё потеряно. Она сделает всё, чтобы не просто выжить. Нанна постарается дышать полной грудью. Ей просто нужно было время и плюс несколько килограмм на весах.

***

Возвращаясь с допроса по поводу дела Кащея, Нанну изрядно потряхивало. Она сказала ровно то, что ей продиктовал отец, который в свое время работал в отделе по делам несовершеннолетних и примерно понимал законы и внутренности подобных дел. — Лебедева, давайте не будем тянуть время. Вы жили с Немченко, он же Кащей. Значит, знали о его деятельности. Расскажите о его связях. С кем он общался? — Мы жили вместе. Я училась в институте. Его дела меня не касались. Он не посвящал меня в свои «связи». — Нанна говорила тихо, но чётко. — Не посвящал? А как же коробка? Вы знали, что у него хранится оружие? Краденые вещи? — мужчина с залысинами по обеими сторонам говорил с нотками раздражения. — Нет. Я не рылась в его вещах. Узнала о коробке, когда ее нашли ваши сотрудники. – Очень удобно. А что вы можете сказать об обстоятельствах убийства Желтухина? Где был Немченко в тот вечер? — Я не знаю, когда именно произошло убийство. И не могу сказать, где он был в тот или иной вечер. Он часто уходил. Не отчитывался передо мной. — она старается держать лицо, не отводя взгляда, дабы не выдавать волнения. – Он вам не жаловался на Желтухина? Не говорил, что хочет его «убрать»? Может, хвастался? — Нет. Никогда. Он не обсуждал со мной такие вещи. И не хвастался. — А что он вообще обсуждал с вами, кроме погоды и учебы? Вы же его женщина! – Он заботился обо мне. Я болела. Он помогал мне… есть. Готовил. Вот и все наши «преступные сговоры». — в её глазах вспыхивает огонёк и она произносит это с ледяным достоинством. Эта фраза должна была прозвучать как удар ниже пояса для следователя, привыкшего к бандитским разборкам. Она сводила все их «громкое дело» к больной девушке и мужчине, который ее кормил. Мужчина раздраженно хлопнул по папке. — Не валяйте дурака, Лебедева! Вы покрываете преступника! За это тоже есть статья. Хотите последовать за ним? Нанна отводит взгляд в окно, ее голос становится почти шепотом, но слышимым. — Я говорю только то, что знаю. Больше я ничего вам сказать не могу. Её предупредили, что выезжать из города пока суд во всем не разберётся нельзя и отпустили в добрый путь. В любом случае она действительно ничего не знала. И лишь догадывалась о том, кто мог быть замешан в убийстве Желтого. Конец января выдался особенно морозным. Она поправила шарф, что задрался вверх из-за ветра и зашла в здание института. Кабинет номер триста один. «Старший преподаватель кафедры педагогики и психологии Борович П.А.» — гласила табличка на дверях. Девушка постучала и тут же вошла, не дожидаясь ответа. Внутри пахло старыми книгами, чаем и дорогим табаком. Павел Аркадьевич, сняв пиджак и закатав рубашку, что-то писал в толстой журнальной ведомости. Увидев Нанну, он отложил ручку и жестом пригласил сесть. — Лебедева. Рад, что заглянула. Как самочувствие? — его взгляд был профессионально-оценивающим, но без привычной для Нанны жалости. — Спасибо, нормально, — коротко кивнула она. — Врачи говорят, что иду на поправку. — Это хорошо. Значит, можно говорить о деле. — Он откинулся на спинку кресла. — Я курирую проект при городском комитете комсомола. «Честный разговор». Работа с трудными подростками. Он помолчал, давая ей осознать, а потом продолжил, его голос стал чуть тише, но оттого еще более весомым. — Мне позвонили из деканата. Спрашивали о вас, в связи с вашим… участием в одном уголовном деле в качестве свидетеля. Для них это неприятная формальность,а для моего проекта, если подумать, — уникальный опыт. Вот как. Конечно. Деканат. Им же нужно отчитываться, почему студентка влипла в историю с уголовником. Они связались с куратором. И он, вместо того чтобы откреститься, увидел в этом шанс. Нанна привычно сжала кулаки, но тут же заставила себя выдохнуть и расслабиться. Ничего, дыши, Нанночка. — Суть в том, — продолжил Павел Аркадьевич, — чтобы показать этим пацанам с улицы не выдуманного злодея, а реального, без...романтичного флёра. Показать, что «авторитет» — это не власть и уважение. Это одиночество в камере, когда те, ради кого ты вставал горой, отворачиваются спиной. Сердце Нанны заколотилось. Его слова били прямо в цель, в самую свежую, незажившую рану. Перед глазами вдруг встало лицо Адидаса. — Ваша задача, если согласитесь, — вести группу в вечерней школе. Рассказать им свою историю. Без прикрас. О том, к чему на самом деле приводит путь «по понятиям». О предательстве, о том, как ты теряешь всё, включая себя. «Рассказать свою…» — мысленно повторила она. И в этот момент всё сложилось в единую, ясную картину. Внутри нее что-то щелкнуло. Вот он. Шанс. Не просто выжить, а сделать что-то. Нанна может вывернуть наизнанку всю эту грязь, через которую она прошла. Показать этим лысым пацанчикам, грезящим о «понятиях» и «авторитете», что их будущее — не видики воровать и по подъездам шляться. Их будущее — это Вова Адидас, спокойно отправляющий бывшего друга на зону. Это Кащей, которого те, за кого он горой стоял, предали ради власти. Это она сама, с катетером в вене и выжженной душой, сидящая у больничного окна, пока все празднуют Новый год. Романтика? Херня. Один сплошной пиздец. И если она своим рассказом убережет от этого хоть одного дурачка, хоть одну девочку, что смотрит на бандитов с восторгом… Тогда всё это — и боль, и предательство, и эта проклятая коробка — обретет хоть какой-то смысл. Она сможет переплавить свое дерьмо во что-то стоящее. Сможет донести правду, которую она поняла такой страшной ценой. Девушка подняла голову. В ее карих глазах, обычно таких уставших, вспыхнул твердый, почти жесткий огонек. — Я согласна, — сказала она тихо, но уверенно. — Я расскажу им всё. Как есть. Разумеется, опустив момент с её диагнозом. Это лишь ее путь и её «скелет в шкафу». Павел Аркадьевич медленно кивнул, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто удовлетворение. — Отлично. Как будете готовы зайдите вновь, обсудим детали. И он добавил, глядя ей прямо в глаза: — Используйте эту боль, Лебедева. Не дайте ей съесть вас изнутри, лучше сделайте из нее оружие. Эти слова отозвались в ней глухим эхом. Теперь у нее была не только причина держаться. У Наны вдруг появилось дело. И союзник, который видел в ней не больную девочку, а бойца.

***

Весна наступила не только на улице, но и в сердце Нанны Лебедевой. Стоя перед толпой учеников средней школы, что сейчас как завороженные слушали её историю, уже третьи за неделю, она ощущала себя там, где и должна быть. Сбоку от неё стояла инспектор по делам несовершеннолетних Ирина Сергеевна, что за последние пару месяцев стала ей верным спутником в её проектной деятельности, а за кулисами сцены Ленка, что не пропускала ни одного выступления лучшей подруги. Она только что закончила говорить. Нанна могла бы сделать это громким лозунгом, но обошлась чётким вопросом, повисшим в звенящей тишине актового зала: — И вот я стою перед вами. И я хочу спросить только одно: а ваша мечта, она стоит того, чтобы в итоге оказаться по ту сторону решётки? Или по эту, но с мёртвым взглядом и пустотой внутри? Тишина длилась несколько секунд, а затем взорвалась аплодисментами. Не такими громкими, как на концерте, а какими-то… осознанными. Сдержанными. И самые важные аплодисменты доносились с последних рядов, где сидели самые колючие, самые «трудные» парни из старших классов. Они не хлопали, но смотрели на неё не с вызовом, а с тяжёлым, непривычным для них раздумьем. И в этот момент Нанна поймала себя на мысли, что не ищет в толпе знакомых лиц. Не боится, что из-за колонны появится Вова Адидас с усмешкой. Она просто стояла и дышала полной грудью, пожалуй, впервые за долгие-долгие месяцы. Она сделала это. Она стала… силой. Той самой, о которой он говорил. И Коля, где бы он ни был, он был прав. Чтобы выжить, нужно за что-то держаться. Нанна нашла, за что. — Молодец, Нанна, — тихо сказала Ирина Сергеевна, когда они вышли из зала в пустой коридор. — Видела их глаза? Ты до них достучалась. — До двух-трёх из ста — уже победа, — устало, но с лёгкой улыбкой ответила Нанна. Из-за угла выскочила Ленка, сияя во всю свою щербатую улыбку. —Наннка, я в ахуе! Честно! Ты их так зазгрузила! Особенно этих гопников с задних парт! — она обняла подругу. — Иди, отдохни, а я за тебя отчёт Павлу Аркадьевичу схерачу. Скажу, что ты — гений. Нанна кивнула с благодарностью. Ей и правда хотелось побыть одной. Она вышла на крыльцо школы. Апрельское солнце грело по-настоящему. Она достала из кармана куртки пачку сигарет и, поймав на себе вопросительный взгляд дежурной учительницы, с вызовом прикурила. Ей было плевать. Она имела право. В ушах всё еще стоял гул аплодисментов, а руки слегка дрожали от тревоги. Взгляд устремился куда-то вдаль и перед глазами проносились все события, что подкосили, жутко подкосили её как человека. Особенно врезался в память диалог в начале марта, за пару дней до того, как суд вынес Кащею приговор: двенадцать лет лишения свободы с правом на досрочное освобождение. Нанна тогда впервые выступала перед школьниками в сопровождении Павла Аркадьевича. Когда она вышла из зала в пустой коридор, к ней подошёл один из тех самых парней с задних парт. Невысокий, коренастый и с испуганными глазами. — Лебедева? — прошептал он, оглядываясь. — Да? — Слушай, я с района, где Кащей был старшим. Там все шепчутся. — Парень сглотнул. — Про Марата. Адидаса младшего. Это он… это он подставил Кащея. Подбросил ему тот ствол, с которого замочили Желтухина. Адидас его братухой приходится, вот и покрыл. Марат-то пацан, его если и возьмут, максимум в колонию для несоверов отправят. А Кащей — рецидивист, на него всё и спихнули. Мир на секунду поплыл перед глазами Нанны. Марат. Паренек, который открыл ей дверь в квартиру Адидаса. Бледный, испуганный, с обкусанными губами. Она списала его вид на общую нервозность, а это была истерия вины. — Спасибо, — выдавила она, чувствуя, как в груди закипает холодная, стальная решимость. — Большое спасибо. Парень кивнул и растворился в толпе. Она затянулась, глядя на проталины и сосульки, с которых капала вода. Её жизнь всё ещё была сложным пазлом с потерянными деталями. Кащей в тюрьме. Её здоровье — всё ещё хрупкий сосуд, за которым нужно следить. Родители смотрели на неё с надеждой и страхом в равных пропорциях. Зато отец начал говорить о любви чаще. Боялся чего-то, что ли. Но сейчас, стоя на этом крыльце, она чувствовала не боль и не страх. Она чувствовала почву под ногами. Твёрдую, настоящую. Ту, которую она нашла сама, без ультиматумов Кащея и без давления родителей. Она смотрела на тающий снег и думала, что её душа, как и эта весна, наконец-то оттаивала. Медленно, с болью, но необратимо. И в этом была её самая главная, тихая и никем не замеченная победа. А диагноз…он не исчез. И к сожалению не растворился по щучьему велению. Такое не исчезает в один миг после больницы и озарения. И даже психиатр в этом случае не панацея. Которого, она кстати, изрядно посещала. Расстройство притихло, сменило тактику. Теперь оно не кричало «Ты жирная свинья!» каждый раз, когда она видела еду. Теперь оно шептало ей на ухо рациональные, почти разумные вещи, пока она стояла у буфета после выступления, выбирая, что съесть. В буфете школы, перед выступлением она думала: «Ты сегодня молодец. Потратила кучу энергии, нервов. Тебе нужно подкрепиться перед речью. Но… посмотри на эту сдобную булку. Это просто пустые калории. Углеводы. Они сделают тебя вялой, ты уснешь, а тебе еще готовиться к семинару. Лучше возьми яблоко. Оно полезное. И чай. Ты же хочешь быть продуктивной, правда? Это же разумно?» И она брала яблоко и чай. Более изощренная форма контроля над ситуацией. — Я только что рассказала сотне людей, как важно бороться за свою жизнь. А сама боюсь булочки… Горькая ирония сдавила горло. Она сделала огромный шаг вперёд в одном, но застряла в трясине в другом. Она могла смотреть в глаза бандитам и следователям, но не могла заставить себя посмотреть в глаза своей тарелке без паники. Но затем она вспомнила другое. Вспомнила его письмо. «Жри, блять. Ради меня». Раньше эти слова были приказом, давлением. Сейчас они звучали иначе. Как просьба и надежда. Как единственное, что он мог для нее сделать оттуда. Она потушила сигарету, резко, почти зло. Она не позволит этой твари в ее голове отнять у нее всё. Ни карьеру, ни чувство собственного достоинства, ни силы, чтобы бороться за него. И уж тем более — ни булку в школьном буфете. — Всё, хватит, — четко сказала она сама себе, разворачиваясь и направляясь обратно в школу. — С сегодняшнего дня — булочка каждый раз, когда мне захочется. Потому что я этого хочу. И потому что я могу. Это был не план по выздоровлению, расписанный по граммам, скорее её личный вызов самой себе. Маленький, почти нелепый акт неповиновения болезни, которая научила её ненавидеть себя. И в этом акте было столько же силы, сколько и в её выступлении перед залом. Возможно, даже больше…