Void

Солнечный свет раздражает. Никогда ещё небо не было столь безоблачно чистым, никогда солнца свет не был столь слепящим. Воздух чистый, сладкий, так не похожий на тот смог, от которого дышать без противогаза невозможно. Перегруженные органы чувств ощутимо давят на все тело. Его мутит. Тошнит. Перед глазами кружатся вертолёты. Тело, налитое свинцом, тяжёлое, с трудом подчиняется командам мозга и двигается едва-едва. Над ним склоняется силуэт — тонкий, настолько белый, что кажется почти прозрачным. Даже так, с задачей перекрыть собой такое раздражающе яркое светило, он справляется. Юноша кладёт его голову себе на колени. Он дистрофичный и костлявый, но нагрузка с шеи все равно снимается. Длинные, странные одежды мягкие, прохладные. Это не нежелательный контраст. Нежные, холодные, будто вырезанные из самого тонкого льда, пальцы невесомо касаются его лица. Они рисуют морозные узоры на коже. Холод пальцев избавляет от боли, приглушает звенящий колокольным набатом шум в ушах. Приятно. Рядом с ним даже дышать легче. Изуру старается выжечь его лицо на сетчатке. Чтобы при пробуждении было хоть что-то приятное. С тонких губ срывается короткий, сужорожный вздох. Ласковая улыбка украшает невинное лицо, но глаз не касается. — Добро пожаловать в наш мир, дорогой Герой, — тихий голос льется медом в уши. — Позволь этому ничтожесту узнать твоё имя. Формулировка предложения вызывает вопросы. Но главный вопрос касается не этого юноши. Сколько продлится этот сон? — Камукура Изуру. Мшистый взгляд несколько теплеет. Искры в глазах сверкают будто роса на листве. Изящных скул касается хрупкий румянец, и лицо, принадлежащее зиме, позволяет первым цветам весны украсить скорбную землю. Странные ассоциации. Описания, которые знакомы ему только из обрывок книг и сказаний, передаваемые из уст в уста, шепотом на грани слышимость, спрятанные в тенях на грани наблюдаемости. Вещи, которые воочию он никогда не видел, и вряд ли увидит. Их мир давно мертв. Люди лишь доживают остатки былого величия человечества. Книги — роскошь, которые люди сожгли в нелепой попытке очищения. Слово — грешно в своей сути, а потому должно быть забыто, затеряно в анналах истории, как нечто в основе своей разрушительное. Этот юноша… красивый. Чистый. Сказочный почти в длинных, струящихся церемониальных одеждах. Объективные факты легко признавать, и Изуру в границах своего разума старается быть предельно честным. — Тогда, Камукура-кун, позволь этому ничтожному человеку попросить тебя спасти наш мир. Ответ, конечно, однозначный. — Нет. Изуру предпочтет спать дальше. И пусть светлый юноша из сна, чьи острые коленки самая мягкая подушка, останется его кратким спасением от того кошмара, что зовётся объективной реальностью.

***

Он не спал. Юношу зовут Комаэда Нагито. Он жрец, чья жизненная цель и задача — призвать душу героя, что дарует этому миру спасение. Перерождение. Герой, что изгонит вечное зло за границы небытия и зажжет огонь нового, светлого будущего. Ему не повезло. На призыв откликнулась душа Изуру. Изуру не герой. И никогда им не станет. В мире, откуда он родом, все герои давно бесцельно удобряют землю. Землю, настолько пропитанную красным, что стала чёрной. Землю, на которой уже не растут ни трава, ни деревья, и редкие клочки зелени принадлежат лишь самым богатым представителям человечества, что монополизировали себе жизнетворящую растительность. Повстанческие группы, что пытались бороться против были показательно казнены задолго до рождения Изуру. Комаэда Нагито напевают незамысловатую песню на незнакомом Изуру языке. Его голос нежный, каждой нотой гипнотизирует. Его дом — небольшая хижина на отшибе города, окруженная дикой зеленью леса. Внутри — уютно, чисто и полно книг. Мебель простая, старенькая, но надёжная и любовно ухоженная. Каждый предмет несёт свою историю, каждый расположен на своём месте, согласно замыслу и вкусу их хозяина. Изуру даже почти завидует. Это больше, чем он когда-либо имел или видел. — Камукура-кун, ты голоден? — голос раздаётся приглушенно из-за стены. Всегда. Изуру не думает, что помнит, какого это не чувствовать голод. Когда еды и воды настолько мало, что приходится прибегать к тому, что в редких церковных проповедят преподносится как грех, голод является единственным надежным, толкающим вперёд, к выживанию соратником. Грех. Грех. Грех. Будто само существование в их печальном мире уже априори грешно. Нагито чем-то гремит на, видимо, кухне. Кажется таким оторваным, далёким от мыслей Изуру. Интересно. Сколько звёздных галактик разделяют их миры. Кто бы мог подумать, что такая вещь, как магия, действительно может существовать где-то далеко, за пределами понимания бесконечно жадных разумов правителей. Уже не важно. Нагито возвращается с огромным подносом в руках. Выражение его лица неловкое, улыбка натянута, дрожит по краям. Пальцы держат изящные серебряные ручки так крепко, что тонкие костяшки даже побледнели. Поднос опускается на стол с тихим приятным стуком. Нагито садится за стол, кивком приглашая Изуру сесть напротив. Какой гостеприимный хозяин. — Честно говоря, я не ожидал что сегодняшний призыв действительно удастся, — тонкие руки ножом проворно размазывают что-то красное по восхитительно выглядящим тонким ломтикам хлеба. — Как Камукура-кун уже вероятно понял, я действительно отвратительный жнец, не способный справится с собственными обязанностями, потому я даже не подготовил достаточное подношение для своего Героя. И даже выдернул Камукура-куна по ошибке. Герои. Люди, рожденные за границами родного мира Нагито, чьи способности расцветают в полную силу после призыва в этот мир. Люди, чья судьба — определять историю и нести в этот мир прекрасные, полные надежды перемены. Со слов Нагито, конечно. Хлеб невероятно мягкий, свежий, пахнущий непередаваемо, тающий на языке нежнейшей сладостью. Изуру не пробовал ничего вкуснее в жизни. Если бы он мог, то, вероятно, заплакал. Увы, его слезные железы давно атрофированы за ненадобностью. — Мне очень жаль, что я так внезапно вырвал Камукура-куна из его мира. Обещаю, я сделаю все возможное в моих силах, чтобы вернуть тебя обратно. Хотя, — он настолько физически приуныл, что даже дикие белые кудри опустились вниз. Мило. — Я никогда не слышал о возможности обратного призыва. Изуру слизывает что-то красное, оставшееся на большом пальце после небольшой трапезы. Хотел бы он съесть больше, но переедание после длительного голода приведёт только к тому, что его вырвет всей той восхительной едой, что угостил его Нагито. Подобное расточительство непростительно, даже если голод все годы его короткой жизни не переставая грызёт кости. Взгляд Нагито, прослеживающий движения языка Изуру, любопытный. Это нежное лицо напротив так легко краснеет. До чего невинное создание. Восхитительно. В родном мире Изуру, его бы сожрали с потрохами в первые же секунды, как он покинул бы безопасное убежище. С таким нежным, не тронутым грязью мира, лицом и хрупким, деликатным даже, телосложением, он бы быстро стал жертвой охотников на рабов. Легко представить его закованным в цепи, накачанным таким количеством афродизиаков, что собственное имя забывается, запертым в пределах спальни сильнейших и богатейших их мира. — Нагито. Румянец становится только ярче. В мире условностей и правил этикета Изуру приучен к бескомпромисной прямолинейности. Когда кислород ограничен, тратить его на социальные игры глупая, бесполезная привычка, которая умерла в Изуру даже не зародившись. Но имя все равно остаётся чем-то сокровенным и неделимым. Чем-то, что в слух дозволено произносить лишь самым близким. Если Нагито не хочет так быстро сокращать расстояние между ними, то вслух он ничего не проговаривал. — Я не против помочь вашему миру переродиться. Улыбка Нагито засияла подобно одинокому полумесяцу на беззвездном небе. Нежный спутник, единственный освещающий бесконечную ночь. Такая улыбка впервые обращена Изуру. Тёмное голодное желание запереть, украсть её только для себя так сильно в груди, и кто Изуру такой, чтобы сопротивляться простому человеческому желанию? Перерождение не значит спасение. Историю пишут победители. Герои в их случае. Феникс рождается из пепла. Пепла, в котором Изуру был рожден. Смысл его слов Нагито понял слишком поздно. Но разве это вина Изуру, что он привык к пламени и праху в воздухе? Разве его вина, что постулаты его мира гласят, что лишь сильнейшие получают желаемое? Изуру не обещал быть Героем. Обратная роль подходит ему чуть больше. Сказочные белые одежды Нагито украшены красными цветами. Резкий контраст, оттеняющий бледность его нежной кожи. Изуру не возражает — красный ему удивительно к лицу. — Почему? Нежный голос хрипит. Сверкающие подобно драгоценным камням глаза широко распахнуты в немом ужасе. Изуру притягивает его тельце ближе в крепкие объятья. Нагито вздыхает судорожно, и так приятно дрожит в руках Изуру. Все в порядке. Изуру ласково, утешающе гладит юношу в своих руках по голове. Волосы такие мягкие, приятные на ощупь. Весь он, очень приятный на ощупь. И самое важное — Нагито уже умеет красиво улыбаться ему. Остальное приложится.