На языке тишины

--- Теплый, густой свет угасающего дня заливал просторный кабинет на четвертом этаже, окрашивая всё в нежные розовые и глубокие фиолетовые тона. Лучи пробивались сквозь высокие витражные окна в стиле барокко, раскрашивая старые дубовые столы, хрустальные реторты и разбросанные свитки причудливыми разноцветными бликами. Воздух был наполнен пылью, запахом старого пергамента и тяготеющей, непривычной тишиной. Эграссель отложил перо, позволив взгляду украдкой скользнуть по профилю Лололошки, склонившегося над сложными чертежами улучшения для Маски. Обычно эта комната звенела их голосами, спорами, смехом, сегодня же молчание висело между ними почти осязаемой пеленой, и для Эграсселя оно было чертовой пыткой. Каждый нерв в его теле трепетал от близости другого Первого. Рядом с Лололошкой мир обретал ясность и краски. Вечное беспокойство, спутник Эграсселя, отступало, уступая место странному, согревающему изнутри спокойствию. Одного его взгляда, одного движения руки было достаточно, чтобы в груди вспыхнули бабочки, а по коже пробежали мурашки. Он ловил себя на мысли, что просто сидит и смотрит, как свет заката золотит кожу Лололошки, ложится на его ресницы, и этого уже достаточно для тихого, личного счастья. Он ловил себя на слабой, наивной надежде, что это не одностороннее безумие. — Если сместить фокус конденсации на кварцевый резонатор здесь, — прервав тишину, произнес Лололошка, водя пальцем по схеме, его голос прозвучал глуховато в этой тишине, — то, теоретически, удастся снизить энергопотери маски при межпространственном скачке. Магия пустоты нестабильна, но если направить её не на создание портала, а на стабилизацию уже существующего канала... Но его мысли были далеко от формул. Он чувствовал на себе взгляд Эграсселя, ощущал это напряженное молчание. И его собственное сознание упрямо ускользало от схем и расчетов. Оно цеплялось за мелочи: за идеальную линию уха эльфа, подсвеченную закатом до нежного перламутра, за сосредоточенную складку между его бровями, за то, как его длинные пальцы перебирали страницы. Лололошка ловил себя на желании... на желании чего-то простого и невозможного. Не говорить, а молчать. Не работать, а просто быть рядом. Чтобы это странное, теплое спокойствие, которое он всегда чувствовал рядом с Эграсселем, разлилось по ним обоим, сняло это необъяснимое напряжение. Ему казалось, что все слова уже сказаны, а главное — то, что висит в воздухе между ними сейчас — осталось неназванным. Он не понимал, что это. Списывал на усталость, на привычку, на глубокую, непревычно молчаливую дружбу. Эграссель молча кивнул в ответ на его слова о резонаторе, его взгляд снова уплыл в окно. Закат догорал, уступая место бархатной синеве ночи, но света еще хватало, чтобы читать. Его взгляд скользнул по темнеющему саду, по уходящим вглубь дорожкам, окаймленным причудливыми деревьями и цветами. — Знаешь, — тихо сказал он, обрывая затянувшуюся паузу. Его голос прозвучал глубже обычного. — Голова идет кругом от этих формул. Воздух сперся. Не хочешь пройтись? Освежиться. Можем дойти до беседки, я... зажгу свечи в саду. По дороге. Лололошка поднял на него взгляд, на мгновение задержавшись на острых, выразительных ушах эльфа, которые едва заметно дрогнули от его предложения. Он поколебался, внутри него боролись привычная целеустремленность и это новое, томное желание просто последовать за ним. —Да, — наконец выдохнул он, и в голосе послышалась облегченная нота. — Пожалуй, ты прав. На свежую голову мысли разложатся по полочкам. Идем. --- Тень от особняка осталась позади, и они ступили под сень сада. Дорога, вымощенная светлым камнем, вилась меж вековых деревьев, чьи ветви сплетались над головой живым, благоухающим тоннелем. Воздух, густой от аромата ночных цветов и влажной земли, казалось, звенел от натянутой между ними тишины. Эграссель сделал легкое, почти незаметное движение рукой, и одна за другой, будто по мановению невидимой силы, вдоль пути стали вспыхивать свечи. Они стояли на изящных кованых столбах, и пламя в стеклянных колпаках трепетало, откликаясь на его проходящую мимо тень. Он шел чуть позади Лололошки, и его взгляд был прикован к затылку друга, к линии его плеч, к тому, как тот, чуть склонив голову, будто изучал узор на камнях. Каждый шаг отдавался в его груди глухим стуком. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вот-вот вырвется наружу, сожжет своим пылающим ритмом всю его ледяную внешнюю оболочку. Внутри бушевал пожар — метание между страхом и отчаянной решимостью. Сказать. Просто сказать ему. «Лололошка, я… я чувствую нечто большее». Нет. Слишком прямо, слишком глупо. Он отшатнется. Посчитает сумасшедшим. Сделать. Подойти ближе. Коснуться его руки. Посмотреть в глаза и… И что? Он не поймет. Он никогда не смотрит туда, куда нужно. Молчать. Все испортить. Продолжать жить в этой агонии надежды. Нет. Не сегодня. Сегодня я должен узнать. Я должен. Его лицо оставалось невозмутимым, маской учёного, погружённого в свои мысли. Но была одна деталь, крошечная щель в его доспехах — его длинные, заострённые уши. Они, обычно такие спокойные и лишь слегка повернутые вперед, сейчас были распахнуты в стороны, как антенны, ловящие малейший звук. И они дрожали. Легкая, почти невидимая дрожь, заставлявшая свет заката играть на их перламутровой внутренней поверхности миллионами крошечных бликов. И они пылали ярким, стыдливым румянцем, яростным диссонансом его бледному, холодному лицу. --- Лололошка шёл впереди, и его острый, пытливый ум, всегда настроенный на анализ окружающего мира, не мог не отметить это странное поведение эльфа. Тишина. Дрожащие, раскрытые, пламенеющие уши. Напряжённая, почти звенящая аура, исходящая от Эграсселя. Он знал эльфов. Знал их анатомию, их физиологию, их неуловимую, тесно связанную с эмоциями нервную систему лучше, чем кто-либо в этом мире, кроме, пожалуй, них самих. Его гениальный ум, способный разлагать на атомы магические формулы, теперь с тем же холодным любопытством анализировал друга. Интересно. Реакция явно стрессовая. Но почему? Со мной? Что-то сказал? Нет, молчали почти все время. Сделал что-то? Нет. Он просто… здесь. Рядом. И выглядит так, будто вот-вот взорвётся изнутри. Его уши… они никогда так не реагировали просто так. Это… Испуг? ...Возбуждение? Он замедлил шаг, позволив Эграсселю поравняться с ним. Плечи их почти соприкоснулись. И в тот же миг дрожь в ушах эльфа усилилась, став почти видимой невооруженным глазом, а румянец на них вспыхнул с такой силой, что показалось, будто они вот-вот задымятся. Но лицо Эграсселя было по-прежнему каменным, лишь губы чуть сжались. Любопытно. Реакция многократно усиливается при приближении источника стресса. Источник стресса… я? Но почему? — Мысли Лололошки текли плавно, логично, как всегда. Он рассматривал Эграсселя как сложнейшую, но поддающуюся изучению систему. И он решил проверить свою теорию. --- Он подошёл ближе. Боже, он подошёл ближе. Он что-то заметил? Черт, черт, черт. Уши… они горят. Он наверняка видит. Он всё видит. Надо успокоиться. Дышать. Но он так близко… --- Определенно, реакция коррелирует с дистанцией. Интенсивность повышается при её сокращении. Но причина? Возможно, он болен? Или… Нет. Слишком специфично. Это больше похоже на… Они миновали последний светильник и вышли на небольшой открытый участок, залитый теперь уже призрачным, угасающим светом. Багровый шар солнца почти коснулся линии горизонта, отбрасывая длинные, искаженные тени. Свет падал на их лица, и Лололошка увидел, что лицо Эграсселя не просто спокойно — оно застыло в напряженном, почти болезненном самообладании. И в его глазах, обычно таких ясных, плескалась настоящая буря. …на реакцию на конкретный раздражитель. На меня. Но что во мне может вызывать… Мысль медленно, нехотя, начала обретать форму в его сознании, но он тут же отогнал её, как абсурдную. Нет. Не может быть. --- Беседка оказалась именно такой, какую можно было ожидать от Эграсселя — уютным, потаённым гнездышком, увитым гирляндами живых цветов, свисающих с крыши подобно ветвям плакучей ивы. Внутри царил мягкий, мерцающий свет от десятков свечей, расставленных в нишах и на маленьком дубовом столике у стены. Пол был застелен мягчайшими коврами, а на них громоздились горы подушек всех размеров и оттенков. Два глубоких кресла и небольшой диван завершали картину идеального уединения. Они расселись друг напротив друга в креслах, и тишина снова сгустилась, теперь уже смягченная теплым светом и уютом. Инициативу, на удивление, взял на себя Лололошка. — Знаешь, — начал он, глядя на пламя свечи, а не на эльфа. — Возвращаясь к стабилизатору… Проблема в том, что мы пытаемся заставить два разных потока энергии — чистую искру и пустотную магию — работать синхронно. Они отталкиваются, как… — он искал сравнение, — как два одинаковых полюса магнита. Их природа фундаментально различна. Одна — созидание, порядок. Другая — хаос, отрицание. Заставить их сотрудничать… все равно что пытаться заставить воду гореть. Он замолчал, и его взгляд наконец поднялся и встретился с взглядом Эграсселя. —Но иногда… Иногда кажется, что самое несовместимое, на первый взгляд, может найти точку соприкосновения. Нужно лишь… найти правильный резонанс. Правильный импульс, который переведет систему в новое, устойчивое состояние. Понимаешь? Эграссель замер. Его сердце пропустило удар. Это… это же не про маску. Это про них. Это был намёк? Ловушка? Проверка? Он почти увидел отблеск понимания в глазах Лололошки, тот самый «правильный резонанс». Но через мгновение оно погасло, уступив место привычной научной отстраненности. Лололошка всё ещё не понимал. Говорил об одном, подразумевая другое, даже не осознавая этого. — Понимаю, — тихо отозвался Эграссель, и его голос прозвучал хрипло. Повисла тишина. Но это была уже не прежняя, неловкая тишина. Она была громкой. Она была оглушительной. В ней слышалось шипение свечей, биение двух сердец, треск рушащихся надежд и рождение отчаянных решений. Она висела между ними, плотная, густая, раздражающая до зубного скрежета. Эграссель больше не мог. Молчание стало невыносимым. План, рожденный в муках на той тропе, требовал исполнения. — Лололошка, — его голос был едва слышен, но в нем дрожала сталь. — То, что ты сказал… о резонансе. Это… это только про маску? Лололошка удивленно поднял на него взгляд. —В каком смысле? Конечно, про маску. А про что ещё? Эграссель сглотнул комок в горле. Его пальцы вцепились в ткань дивана. —Просто… Мне показалось, ты намекаешь на что-то… другое. Нас. Нашу… работу вместе. Ло нахмурился, его мозг лихорадочно работал, пытаясь найти логическую связь. —Наша работа… она строится на взаимопонимании. Я имел в виду, что нам нужно найти тот самый общий… частотный ключ, чтобы… — Нет! — голос Эграсселя сорвался, в нём прозвучала отчаянная мольба. — Не частотный ключ! Что ты чувствуешь? Ко мне? Когда мы работаем? Когда мы просто… молчим? Как сейчас? Лололошка замер. Он смотрел на Эграсселя широко раскрытыми глазами. Вопрос был настолько неожиданным, личным, иррациональным, что его аналитический ум на мгновение завис в ступоре. —Я… Я чувствую, что нам комфортно работать вместе. Ты мой друг, Эграссель. Мой самый близкий… друг. Я доверяю тебе. Мне спокойно с тобой. И… мне нравится с тобой молчать. Иногда слова не нужны. Это была правда. Вся правда, которую он знал и признавал. Но для Эграсселя это был приговор. «Друг». Только друг. Отчаяние, острое и жгучее, подступило к горлу. Разумные доводы были исчерпаны. Оставался только отчаянный, радикальный шаг. Тот, о котором он думал на дороге. Он медленно, словно движимый не собственной волей, поднялся с кресла. Его движения были плавными, почти призрачными. Он подошёл к Лололошке, который смотрел на него с растущим, неподдельным недоумением, и опустился перед ним на колени на мягкий ковёр. Свечи отбросили его длинную, трепетную тень на стену. — Друг, — прошептал Эграссель, и в этом слове звучала бездна горькой иронии и боли. — А если… если я хочу быть для тебя не только другом? Если этого «спокойствия» и «комфорта» мне мало? Если я… — Он замер, его собственное безумие пугало его. Он видел, как глаза Лололошки стали ещё шире, в них читался шок и полное непонимание. Эграссель сделал последний, решающий шаг в своей внутренней борьбе. Он придвинулся ближе, сократив дистанцию до нуля. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Лололошки. Он мог чувствовать его теплое дыхание. — Что тогда, Лололошка? — его шёпот был горячим и прерывивым. — Что ты почувствуешь тогда? ------- Невесомое прикосновение его губ к губам Лололошки отозвалось в тишине громоподобным эхом. Это был не натиск, не требование, а вопрошание. Дрожащее, полное надежды и бесконечного, накопленного за века желания. Поцелуй был мягким, исследующим, сладким от неуверенности и горьким от страха. Лололошка застыл. Его мир, состоявший из формул, расчетов и четкой логики, рухнул в одно мгновение. Мысли, обычно такие ясные, спутались в клубок. Руки задрожали. Он был в ступоре, в полном, абсолютном «Ахереть, вообще чо его брат делает». Внутри была лишь оглушительная пустота. Но затем, сквозь этот вакуум, прорвалось мимолетное, ослепительное понимание. Вот. Вот оно. То самое, что висело между ними все это время, невысказанное, непризнанное. Тот самый «резонанс», о котором он говорил абстрактно, даже не подозревая, что ищет его конкретно здесь, в этом кабинете, с этим эльфом. Понимание ударило, как молния, и внутри вспыхнул пожар. Щеки залила густая багровая краска, по телу прокатилась волна стыда и осознания. Это. Именно это до меня пытались донести. Все его взгляды, его молчание, его дрожь... Мысли кружились, голова трещала, но буря непонимания так же быстро стихала, превращаясь в легкий, смиренный ветерок принятия. Лололошка закрыл глаза. И ответил на поцелуй. Это было подобно щелчку выключателя. Барьер рухнул. Он прижался ближе, его руки поднялись, коснулись лица Эграсселя, пальцы вцепились в мягчайшие пряди его волос. Осознание ударило в голову: Как же... как же мне сейчас хорошо... Но... не совсем. Нет, все еще чего-то не хватало. Оглушительной близости. Больше чувств. Больше эмоций. Больше него. Поцелуй прервался, их лбы соприкоснулись, дыхание сплелось в единый прерывивый ритм. —Не хватает... — прошептал Эграссель, и его голос был хриплым от желания. — Близости... Чувств... Эмоций... Он не понимал,говорит ли это вслух или лишь мысли вырываются наружу. — Прикосновений... — вторил ему горячий шепот Лололошки, уже целуя его шею, сдирая с него плащ. — Любви... Касаний... Они снова слились в поцелуях, уже быстрых, коротких, жадных. Эграссель слабо постанывал на ухо своему возлюбленному, пока тот страстно исследовал его шею, кожу под мантией, оглаживал плечи, еще не притрагиваясь к груди, только невесомые касания и работа языком, который поднимался все выше и выше. Все ближе к ушам. И когда горячее, влажное дыхание Лололошки наконец коснулось поверхности его невыносимо чувствительного уха, Эграссель вздрогнул всем телом, как от удара током. Он... он сейчас... Язык Лололошки скользнул по раковине, нежно, почти благоговейно. Он посасывал мочку, слегка покусывал ее, зализывал каждую складочку, покрывал нежными поцелуями пылающую, трепетную кожу. И для Эграсселя мир взорвался. Чувство, острое и всепоглощающее, ударило прямо из уха в пах, волной раскаленного удовольствия, от которого потемнело в глазах. По коже пробежали мурашки, внутри всё закружилось и запрыгало. Сладкий, громкий, совершенно не сдержанный и неузнаваемый собственный стон оглушил его, эхом оплетая беседку и, казалось, весь спящий сад. Ему нестерпимо сложно было терпеть это. Он мечался, его руки судорожно искали опору, вцепились в волосы Лололошки, в ткань его худи, срывая с него накидку, развязывая трясущимися пальцами застежки. Он чувствовал, как содрогается тело Лололошки под его холодными ладонями от контраста с горячей кожей. Руки Лололошки не скучали. Они шарили по чужому телу с жадностью новооткрывшегося чувства. Он содрогался сам и не желал уступать. Его пальцы ловко расправились с застежками на рубашке Эграсселя, скинули ее, затем черную кофту. И вот его ладони уже на сосках, они вертят, оттягивают напряженные бусины, надавливают, играют с ними. Ему нравилось чувствовать эту ответную дрожь, слышать эти перехваченные дыхания. Ло оторвался от чудных, теперь уже влажных и ярко-алых ушей и поймал взгляд Эграсселя. Их глаза встретились — в одном безумие и стыд, в другом — ясное, пошлое, похотливое понимание и решение. Без толики стыда Лололошка скользнул взглядом ниже, к единственной оставшейся преграде. Он мягко толкнул Эграсселя на спину на мягкий ковер из подушек, пристроился между его ног и одним уверенным движением приспустил с него штаны (в Архее не носили лишнего под одеждой). Открывшийся вид заставил кровь ударить в голову Эграсселю с новой силой. Его собственное достоинство, твердое и отчаянно пульсирующее, предстало перед взглядом другого. А он только что с него штаны стянул... Все началось... Страх, страсть, ахуй, шок, стыд... Мысли пульсировали в такт сердцу. Как же стыдно. И как же невыносимо заманчиво. А Лололошка тем временем уже склонился ниже. Он неспеша, словно дегустируя, принялся исследовать. Сначала нежные поцелуи на внутренней стороне бедер, заставляя Эграсселя вздрагивать и стонать. Руки эльфа впились в подушки, его тело выгибалось, он был на грани, его мир сузился до этого рта, этих рук, этого взгляда. — Ло... — вырвалось у него хрипло, больше похоже на стон. Но Лололошка уже действовал. Он не стал медлить — губы сомкнулись вокруг него, горячие, влажные, безжалостно умелые. Язык провел снизу вверх, нашел самую чувствительную точку, и Эграссель взвыл, задрав голову. Мир сузился до этого рта, до этого нестерпимого, бьющего током наслаждения. Лололошка работал глубоко и жадно, словно утоляя жажду. Каждое движение его губ, каждое скольжение языка заставляло тело эльфа выгибаться в немом крике. Руки Лололошки сжимали его бедра, не давая вырваться, прижимая его еще ближе. Эграссель ничего не видел, не слышал. Только это. Только его. Его собственные стоны, громкие, постыдные, разрывающие тишину сада. Черт, как он это делает... Каждый нерв в его теле пылал, мурашки бежали по коже, а внизу все сжималось в тугой, болезненно-сладкий узел. Он был на грани, его разум уплывал, и единственным якорем был этот рот, эти руки, не отпускающие его. И когда кульминация накрыла его, белая и ослепляющая, он закричал, запрокинув голову, теряя связь с реальностью. Лололошка медленно приподнялся, смотря на его лицо, залитое краской и слезами наслаждения. Он улыбнулся томной, понимающей улыбкой. С его губ на подбородок стекала белая полоска, и в мерцании свечей это выглядело и пошло, и невероятно сладострастно. Его взгляд был тяжелым, полным похоти и обожания. — Теперь ты, — прошептал Лололошка, и его голос звучал низко и хрипло. Он приподнялся, усаживаясь на колени среди подушек, и скинул с себя наконец свои штаны, кинув их в общую кучу одежды. Его собственное возбуждение было явным и внушительным. Он притянул за руки ослабевшего, трепещущего Эграсселя, усадив его к себе на колени лицом к лицу, чтобы их груди соприкасались, а взгляды были на одном уровне. Эграссель, почти безвольный от пережитого, позволил себя устроить, его ноги обхватили бедра Лололошки. И в этом движении их члены, оба твердые и горячие, соприкоснулись, и оба застонали от нового всплеска ощущений. — Видишь? — хрипло выдохнул Лололошка, глядя ему прямо в глаза, его руки легли на узкую талию эльфа. — Видишь, какая между нами связь? Он потерся о него, и Эграссель вскрикнул, запрокинув голову, его руки вцепились в плечи Лололошки. Это было невыносимо и божественно. Лололошка не стал медлить. Его руки, снова смазанные чем-то прохладным и скользким (что это? скинт?), скользнули между ягодиц Эграсселя, лаская, готовя. Пальцы нашли вход, и один, потом второй медленно, но настойчиво вошли внутрь. Эграссель зарычал, уткнувшись лицом в шею Лололошки, его тело напряглось от нового, непривычного чувства заполненности. Лололошка прижимал его к себе, шепча на ухо ободряющие, похотливые слова, пока его пальцы растягивали и подготавливали его. И потом... потом они нашли то, что искали. Яркая, острая молния удовольствия пронзила Эграсселя с ног до головы. Его стон сорвался с губ, высокий и прерывивый. Там... Боже, там... Лололошка понял. Он убрал пальцы, помог Эграсселю приподняться на коленях над собой и, направляя свой член, позволил эльфу медленно, невероятно медленно, опуститься на него. Боль от растяжения смешалась с невыносимым наслаждением от глубины, от того, что он внутри, и от того, что их глаза были прикованы друг к другу. Эграссель замер, полностью его приняв, его глаза были широко раскрыты от шока и переполняющих чувств. Лололошка не сводил с него взгляда, его руки лежали на его бедрах, мягко направляя. — Двигайся, — прошептал он, и его голос был полон любви и желания. И Эграссель начал двигаться. Сначала неуверенно, потом все смелее, находя свой ритм. Лололошка помогал ему, встречая его движения снизу, попадая точно в ту самую точку с каждым разом. Беседка наполнилась звуками их любви: прерывистым дыханием, хриплыми стонами, их именами, выкрикиваемыми и шепчущимися. Эграссель уже не сдерживался, он плакал, молил, его тело полностью принадлежало наслаждению, которое ему дарил его возлюбленный. Влажный хлюпающий звук, приглушённые шлепки кожи о кожу и тяжёлое, сбитое дыхание оглашали пространство. Эграссель, сидя верхом на бёдрах Лололошки, откинул голову, его серебряные волосы слиплись на вспотевшем лбу. Его тело, гибкое и сильное, работало в неистовом, почти яростном ритме. Он самозабвенно поднимался на дрожащих ногах, почти освобождая член Лололошки, облитый их соком, и с силой, от которой у того вырывался хриплый стон, вновь опускался, принимая его в себя до самой глубины. Он ловил ритм, находил тот самый угол, и при каждом новом движении его тело пронзала судорога наслаждения, заставляя его выгибаться и издавать надрывные, похотливые стоны. Его собственный член больно подрагивал в такт движениям, ударяясь о живот Лололошки и оставляя на нём влажные, липкие брызги. Он наклонился вперёд, и изменил угол, начав двигаться быстрее, мельче. Теперь он не поднимался высоко, а почти не отрывался от него, яростно труясь и вращая бёдрами, растирая по своему внутреннему пространству его член, доводя до исступления и себя, и его. Звуки стали громче, влажнее, откровеннее. Хлюпанье, сопение, сдавленные рыдания и матерная брань, вырывающаяся у Лололошки сквозь стиснутые зубы. Эграссель уже не мог контролировать свои стоны — они вырывались громко, высоко и беспомощно, и каждый из них заставлял Лололошку дёргаться под ним. Эграссель чувствовал, как внутри него всё сжимается, как нарастает та самая, знакомая уже волна. Он ускорился ещё, его движения стали резкими, почти отчаянными. Его пальцы впились в плечи Лололошки. — Я... я сейчас... — успел он выдохнуть. кульминация приблизилась снова, неотвратимая и всесокрушающая, Лололошка притянул его к себе в объятия для поцелуя. Их губы встретились в страстном, соленом от слез поцелуе, заглушая их последние, оглушительные стоны, когда они одновременно достигли пика, изливаясь друг на друга. Они рухнули на подушки, сплетенные в объятиях, тяжело дыша, покрытые потом и следами страсти. Мир медленно возвращался в свои рамки. Короткие, ленивые поцелуи и причмокивания. Медленное, в полуживом состоянии, возвращение домой под тихие, счастливые диалоги и признания, сказанные уже без страха. И Лололошка, в конце концов, просто взял на руки уставшего Эграсселя и отнес его в спальню, уложив спать рядом с собой, крепко обняв, как самое дорогое сокровище, наконец-то обретенное. Конец.