Тук-тук

Джинкс стучит по столу ноготком, как метроном. Она почти не сбивается, лишь иногда ускоряется и замедляется вновь, на какое-то время прекращает, и только Экко начинает думать, что она перестала совсем, она делает ещё один стук. Экко терпелив. Нет, правда, он терпеливее многих, он способен размышлять и делать выводы, он учится на своих ошибках, а иногда даже на чужих. Но Джинкс умеет сводить людей с ума с профессиональной сноровкой. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Экко отвлекается от своих записей: — Что-то не так? — Джинкс качается на стуле и не смотрит в ответ. — Джинкс? Она тяжело вздыхает и начинает стучать по столу в несколько раз быстрее, как если бы внутри неё был механизм, который реагирует на голос Экко. Она стучит раз за разом, она стучит быстрее и медленнее, а потом один раз шлёпает по столу ладонью, и, будь они в старом логове Джинкс, эхо бы разнеслось по стенам, но они были в маленькой комнате Экко, и звук получился скупым и глухим; она стучит размеренно, выдерживая ровные паузы, а потом беспорядочно, как голоса толпы кричат разные слова. Экко чувствует, как его сердце непроизвольно подстраивается под её стук-стук-стук, и он встаёт со своего места. Она всё не поворачивается, но Экко терпелив. — Джинкс, — Тук-тук, тук-тук. — Скажи, что происходит. Тук-тук, тук-тук. Бам! И Джинкс бьёт по столу кулаком, тут же утыкаясь в свои ладони лицом, дыша так часто, что её лопатки свело дрожью. Экко отпрянул лишь на секунду: — Джинкс, — И она только сильнее прижимает руки к себе, скукоживаясь в один комок напряжения. — Джинкс… Джинкс, Джинкс, Джинкс. Разве она всегда была такой? Экко осторожно обнимает её со спины, жмурясь на случай, если она решит убить их обоих взрывчаткой или ударить его, потому что увидела в нём кого-то, кем он не был. Джинкс тихо плачет, стягивая собственную диафрагму невидимой проволокой. — Джинкс, что мне сделать? — И он, честно, не ждёт ответа. Джинкс начинает рыдать усерднее, впиваясь ногтями в щёку, и Экко накрывает её руки своими, расслабляя тонкие пальцы. — Я тут, Джинкс, я здесь. Они работают постоянно, и в особо свободные ночи Джинкс рассказывает всякую всячину, в которой не всегда есть смысл. Вернее, по большей части его нет совсем. Но иногда она говорила: «Они мне мерещатся». Иногда она говорила: «Я совершенно чокнутая, коротышка, лучше беги», — и Экко приходилось обдумывать это слишком тщательно, чтобы забыть об этом хоть на секунду. Поэтому он продолжает тихо повторять, что это он, что он здесь. Это он, он здесь. Он здесь. Джинкс прижалась спиной к его груди, с его руками на своих, с его тёплым дыханием в унисон собственному. Экко любит большие куртки, много слоёв одежды, будто надеется, что это замедлит пулю, которая когда-нибудь прилетит ему в живот. И Джинкс чувствует, как колется грубая ткань, и её голова даёт ей маленький перерыв на вдох, потому что сама уже справиться не может. — Я здесь, Джинкс. Джинкс едва кивает и трёт лицо до покраснения. — Я знаю, я знаю, — она отвечает полушёпотом, хриплым от напряжения. Джинкс разворачивается к Экко лицом, втайне надеясь, что он не будет всматриваться слишком тщательно в её заплаканные глаза, и падает в его объятия, не в силах остановить слёзы, которые текут и текут на его громадную куртку.