До утра

Слабый отблеск луны боязливо проникает сквозь решетчатое окно камеры, слегка озаряя её тусклым светом. Казалось, даже ему, не то что живой душе не место в этих стенах — чёрных, холодных и безжизненных. Немых свидетелях тысяч раскрошенных судеб, не оставляющих даже робкой надежды на то, чтобы иметь возможность их покинуть. Каждая минута в этом месте становится для Люциуса сродни десятилетию. Он давно потерял счёт времени. Дни тянутся бесконечной чередой, и каждый последующий оказывается точной копией предыдущего. Никаких посетителей. Никаких вестей из внешнего мира. Его даже не допрашивают, словно напрочь забыв о его существовании. Если это было подобием пытки, то она получилась весьма изощренной. Люциус переводит взгляд с обшарпанной стены на собственные руки. Чуть шевелит запястьями, и тишину камеры разрезает гулкий лязг металла. Имея в арсенале тысячи самых искуссных заклятий, они заковали его в цепи, как обычного магла. Сто очков Гриффиндору за изобретательность. Он криво усмехается, потягиваясь и разминая затекшую спину. *** Услышав приглушенные голоса и звук отпирающейся двери, Люциус на мгновение решает, что его все же настигло безумие — привычное состояние для большинства пленников Азкабана. Мысленно хвалит себя за то, что продержался даже больше, чем рассчитывал. Но образ вошедшего Кингсли выглядит весьма реальным, а его взгляд, полный праведного презрения, оказывается красноречивее любых слов. У Люциуса остается одна ночь до суда, и шестое чувство подсказывает ему, что этот процесс не будет слишком затянутым. — Бруствер, стой. — Даже будучи закованным в цепи, Малфою удаётся выглядеть насмешливо-равнодушным. Пока голос внезапно не ломается. Так жалко, так предательски. — Моя семья... Кингсли прищуривает глаза, пытаясь что-то прочесть в его лице, и, видимо, найдя ответ, отрывисто произносит: — Полностью оправданы. Люциусу кажется, что стальная хватка, сжимающая его внутренности, ощутимо ослабла. *** Тщетные попытки заснуть дробятся в пыль, как, собственно, и каждую гребаную ночь на протяжении последних... Скольких? Неважно. Важно, что сейчас его бессонница не впивается ядовитым змеем в горло, уничтожая его изнутри образами, дарящими ощущение похлеще его некогда любимого круцио. Два слова — и камера становится почти уютной, практически жаль будет покидать этот номер люкс. "Полностью оправданы" Это было даже лучше, чем то, на что Люциус мог надеяться. Чёрные чернила на предплечье обычно не располагают к всепрощению, но ему категорически плевать на путь, который привёл этих сострадательных идиотов к такому решению. Они могут упиваться своим благородством до бесконечности, единственное, что имеет значение — его жена и сын в относительной безопасности, и все, на чем им следует сконцентроваться дальше — лишь восстановление своей репутации, а никак не спасение жизни. Не сомневался в том, что у них получится. Немного жалел, что его не окажется рядом. *** Семья Малфоев была всегда образово-показательной для большинства достойных волшебников, и скоро его образцово-показательно линчуют на глазах у всех, чтобы расписаться в новом порядке магического мира. Порядке, в котором ему совсем не хочется существовать. К которому он всё же смог бы приспособиться, если бы ему дали шанс. Увы, в этой партии он поставил не на того игрока. Люциус прикрывает глаза и с легкостью прогоняет мысли о героях нового времени из своей головы. Не хватало ещё потратить последние часы своей жизни на рассуждения о грязнокровках и их убогих друзьях. Если его существование подходит к логическому (совсем нет) завершению, пусть это произойдёт с хорошими воспоминаниями. С воспоминаниями о том, что было в ней единственно важным. Ему не был нужен омут памяти, чтобы возвращаться к ним время от времени. Они всегда неотступно следовали за ним, даже в самые темные времена. *** Ему четырнадцать и он уже чувствует себя особенным. По тому, как друзья уважительно замолкают, когда он говорит. Как они подобострастно смеются над его не всегда удачными шутками. Как считаются с его мнением и никогда не идут с ним вразрез. Он чувствует свою значимость, когда девушки бросают на него пылкие взгляды и глупо хихикают за его спиной. Это не радует и не будоражит. Это воспринимается как должное, как записанное в подсознании в ту минуту, когда ему посчастливилось родиться в семье Малфой. Это становится неважным в одну секунду, когда он впервые встречается взглядом с парой холодных голубых глаз и призывает всю фамильную невозмутимость, чтобы не рассыпаться перед ними в пепел. Нарцисса Блэк впервые появляется в Хогвартсе и впервые лишает Люциуса Малфоя главного оружия — нерушимой уверенности в себе. Нар-цис-са. Абсолютно непохожая на своих сестёр. Как эти чёртовы Блэки смогли воспроизвести трех настолько разных женщин? Почему с полусумасшедшей и агрессивной Беллой, черной снаружи и внутри, ему легко, порой даже весело? Почему странную и диковатую Андромеду можно игнорировать с абсолютным спокойствием? Почему младшая Блэк смотрит на него, как на пустое место, и это впервые по-настоящему... ранит? *** "Малфои не влюбляются". Когда-то эту фразу сказал ему отец в ответ на глупый детский вопрос о том, как они с мамой полюбили друг друга. Три коротких слова навсегда отложились на подкорке юного Люциуса, сформировав его взгляд на семейную жизнь в целом и отношения в частности. Непререкаемый авторитет отца, страх его подвести и желание стать достойным наследником никогда не позволяли усомниться в непреложной истине — Малфои не запрограмированны на любовь. На глупое и иррациональное чувство, присущее только слабакам, непременно мешающее и портящее жизнь. Малфои не влюбляются, но умеют быть бесконечно жестоким. В этом им, пожалуй, нет равных. — Эй, Белла, может стоит применить к твоей сестре легилименцию? Ты уверена, что в её очаровательной головке вообще существуют какие-то мысли? За эти несколько лет я и пары связных предложений от неё не слышал. Натужное гоготание друзей зафиналило неуклюжий выпад Люциуса, раскинувшегося на стуле за завтраком в большом зале и лениво рассматривающего сидящую напротив и ковыряющую кашу юную блондинку. Которая молча вскинула бровь и одарила его таким взглядом, от которого сразу захотелось метнуть в неё непростительным. Или извиниться. — Осторожно Малфой, ты недооцениваешь Цисси, — Беллатрисса гортанно усмехнулась, зажав между зубами хлебную палочку, и растянула рот в хищной улыбке. — Она прекрасно умеет общаться с окружающими, но круг удостоившихся её внимания достаточно узок. Ты просто в него не входишь. О, он прекрасно это знал. Знал, что она умеет искренне и заразительно смеяться с сёстрами в моменты, когда думает, что её никто не видит. Знал, что умеет сдержанно улыбаться однокурсникам, и в каждого из них Люцис готов кинуть Аваду в ту же секунду просто за то, что они владеют тем, что недоступно ему. Он знал, что её любимый урок зельеварение и она готова часами сидеть в библиотеке за учебниками по этому предмету. Знал, что она не особенно любит вылазки в Хогсмид. Знал, что она более чем равнодушна к квиддичу, святочным балам и всем остальным развлечениям. Знал, что её прическа, одежда и макияж всегда идеальны, но непослушная прядка у виска все время норовит выскочить из плена сверкающей заколки, и он столько раз до зуда в пальцах сдерживал желание протянуть руку и заправить локон за ухо Нарциссы. А ещё он знал, что отдал бы половину своего наследства за то, чтобы хоть один раз увидеть на её лице улыбку, адрессованную только ему. Малфои не влюбляются. Но всегда получают всё, что хотят. *** Люциус не мог поверить в то, что эта тихая и незаметная Андромеда окажется способной совершить самый безрассудный поступок в своей жизни. Поставивший под угрозу всю семью Блэк. Позволивший Люциусу добиться своего почти без усилий. Ему было абсолютно неинтересно, к каким убеждениям прибегнул старик Сингус, чтобы уговорить дочь на эту свадьбу. Его не особенно интересовало мнение самой Нарциссы. Он получил желаемое — свой запретный плод, такой сладкий и недосягаемый ранее, полностью доступный и по праву принадлежащий ему сейчас. Она была бесконечно красива в своём длинном белом платье, так удачно оттеняющим цвет её глаз. Он знает, что одна половина гостей на этом мероприятии завидует ей, вторая ему, но абсолютно точно все они восхищаются тем, как выглядит их пара. После совершения таинства он подносит тонкую руку Нарциссы к губам и целует костяшки её пальцев. —Поздравляю, Миссис Малфой. Ни один мускул на её лице не дрогнул. *** Люциус одним глотком опрокидывает в себя стакан с огневиски, и он тут же снова наполняется до краёв. Длинноногая блондинка обнимает его за плечи, прижимаясь к нему всем телом, шепча на ухо какие-то глупости и, очевидно, надеясь на продолжение вечера. Интересно, если бы жена увидела его в таком состоянии, скандала было бы не избежать? Или даже это она смогла бы проглотить с присущей ей невозмутимостью? Люциус снова делает глоток и чувствует, как обжигающий напиток щекочет его горло. Спихнув девушку со своих колен, он в два шага пересекает расстояние до камина. Она сидит за столом и пишет послание на пергаменте. Он не знает, с кем она переписывается. Не знает, о чем думает. Не знает, чего хочет. Он искренне желает влезть в её прекрасную голову и перевернуть там каждую чёртову мысль, но даже это не может себе позволить. Она идеальная жена. Идеальная хозяйка для их идеального дома. Она может очаровать кого угодно, но в тоже время не даёт себя недооценивать. Ею восхищаются. Ему завидуют. Для всех они идеальная семья в этом абсолютно неидеальном мире. Нарцисса поднимает голову, и на мгновение её глаза вспыхивают удивлением. Прежде, чем снова становятся абсолютно бесстрастными. — Соскучилась, дорогая? Он делает шаг вперёд, и его нетвердая походка, помятый вид, а может что-то во взгляде наконец выбивают её из равновесия. Она встаёт со стула и отступает назад. — Люциус... Ты пьян? — Надо же, ты заметила...— Малфой слегка приседает в ироничном реверансе. — Неужели мне нужно надраться вхлам, чтобы моя любимая супруга обратила на меня свое драгоценное внимание? Она окидывает его презрительным взглядом и осуждающе поднимает бровь. О, как он ненавидит это выражение её лица. Как часто хочет стереть его, разрушить, уничтожить навсегда. Хочет сдирать с неё её ледяную кожу слой за слоем, чтобы добраться наконец до чего-то настоящего, горячего, живого. Что бьётся для него. Как она красива, даже когда смотрит на него так. — Тебе стоит уйти и привести себя в порядок. Холод в её голосе завораживает. Глаза гипнотизируют стальным блеском. Она кажется абсолютно невозмутимой, и только побелевшие костяшки пальцев, впившихся в спинку стула, выдают смятение миссис Малфой. Он впервые пробил брешь в её броне, и это чертовски опьяняет. В секунду он оказывается рядом с женой и, качнувшись после аппарации, хватается рукой за её предплечье. Тонкий шёлк халата струится вниз, обнажая светлую кожу. Люциус чувствует её прерывистое дыхание на своей щеке, почти физически ощущает, как бьётся её сердце, и готов дать руку на отсечение, что она хочет его так же сильно, как и он её. Так, как хочет каждую ночь, когда он приходит в её спальню и пытается зачать ребёнка. Каждую ночь, когда он ловит её гортанные стоны своим ртом, когда её ногти царапают его спину, когда она принимает его - влажная, готовая, желанная. Когда извивается под ним на атласных простынях и тихо замирает, достигая пика. А потом отворачивается и молча уходит в ванную, ожидая, когда Люциус тихо, без единого слова покинет её покои. Так происходит каждую чёртову ночь, но только не сегодня. Он подносит ладонь к её шее и слегка сжимает горло. *** Она носит его ребёнка, и он по праву может считаться самым счастливым человеком во всей волшебной Англии. Ровно до того момента, пока не слышит её криков из спальни, не видит снующих по Мэнору колдомедиков и не проклинает ту ночь, когда дал ей свое семя. Он уже не понаслышке знает действие круциатуса, и то, что он чувствует в момент рождения собственного сына, ощущается больнее. Но самое страшное случается тогда, когда крики Нарциссы внезапно затихают. И даже громогласный плачь ребёнка не может изгнать ужас из души Люциуса. Интересно, у него ещё осталась душа? *** Этот ребёнок, этот прелестный белокурый мальчик окончательно отнял у него жену. Любовь и ненависть к собственному сыну смешиваются в душе Люциуса, не давая ему стать тем отцом, которым он искренне хотел быть. Он видит, с каким бесконечным обожанием Нарцисса относится к ребёнку, и понимает, что теперь ему точно нет места в её сердце. Все существо миссис Малфой сконцентрировано на маленьком Драко, и кажется, что только сейчас она по-настоящему счастлива. Горечь внутри Люциуса смешивается с болезненным удовлетворением. Он чувствует себя лишним в собственной семье и больше не приходит в её спальню. Он бы хотел любить этого ребёнка с той же силой, но у него не получается. Не теперь. Всё, что он отныне может сделать — обеспечить им безопасность. Сделать так, чтобы семью Малфоев уважали и боялись. Защитить их любой ценой и уничтожить всех, кто может причинить им зло. *** Темному Лорду нравится Нарцисса. По крайней мере, он ни разу её не наказывает за проступки мужа, и Люциус с диким страхом внутри ожидает, когда его терпение закончится. Черные стены Мэнора больше не ощущаются домом. Жизненные ориентиры больше не кажутся правильными. Нарцисса больше не выглядит равнодушной и холодной, и это, пожалуй, страшнее всего. Скрытый ужас, поселившийся внутри неё, плещущийся на донышке её зрачков каждый раз, когда она смотрит на мужа, отравляет Люциусу существование, заставляя совершать одну ошибку за другой. У него не получается быть сильным, не получается бороться с этим. Они сильнее его. Тёмный Лорд ломает старшего Малфоя одним присутствием рядом с его семьёй. Он оставляет его безоружным в прямом и переносном смысле этого слова. Он даёт задание его сыну, он остаётся рядом с его женой, и видит Мерлин, если бы Люциус не был последним трусом, то уже давно впустил бы в голову мысль о том, что Воландеморта нужно уничтожить. Если бы на карте не стояло так много. Если бы на карте не стояло все. *** Тьма в камере рассеивается, прогоняемая первыми солнечными лучами. *** Мэнор холоден и пуст. Домовики не попадаются хозяевам на глаза, будто негласно выдерживая никем не афишируемый траур. Еда на столе остаётся нетронутой трижды в день, а почта копится в геометрической прогрессии. Камин не разжигается вот уже несколько месяцев, отчего холод в доме становится все ощутимее. Кажется, что всем плевать. Нарцисса стоит в гостиной, глядя в окно на запущенное поместье. Её любимый сад, которым она всегда гордилась, погиб. Как погибла её семья в тот день, когда в их двери вошли авроры. Звук медленных шагов раздаётся за её спиной, но Нарцисса не оборачивается. Вглядываясь вдаль, она стоит, гордо подняв голову и выпрямив спину. Молчание сына говорит само за себя. — Они убили его? — Час назад. Поцелуй дементора. Голос Драко ломается и он делает шаг к матери. Нарцисса неловко вскидывает вверх руку. — Оставь меня. Пожалуйста, Драко... Он аппарирует неслышно, оставив её в полном одиночестве. Глаза Нарциссы лихорадочно блестят, но ни одна слеза не получает позволения пролиться по её щеке. Только дышать становится немного труднее, будто платье внезапно становится тесным, а массивное изумрудное ожерелье — подарок Люциуса за рождение ребенка — начинает её душить. Она подносит дрожащую руку к шее и с хрипящим звуком рвёт на ней украшение. Крупные камни падают к её ногам и рассыпаются по Мэнору, оставляя в его стенах пронзительный звон.