Тупорылая история

      Лес стоял хмурый, мокрый и молчаливый. Осень в Швабии — это не золотая пора, описанная менестрелями, а промозглая хмарь, грязь по ступицу и вечный запах прелых листьев и влажной гнили. Воздух был густым, как похлебка нищего, и резал легкие колючим холодом. Из чащи, порыжевшей и облезшей, как шкура старого волка, донесся неясный гул, который быстро оформился в отрывистые крики, лязг железа и испуганный визг лошади.       Эберхард, бывший ландскнехт, а ныне просто человек с мечом, без земли и сеньора, остановил своего тощего вороного коня. Он сидел в седле неподвижно, вслушиваясь, оценивая. Его лицо, изрубцованное и обветренное, не выражало ничего, кроме легкого раздражения. Ему было похуй на чужие разборки. Мир состоял из двух категорий людей: тех, кто режет, и тех, кого режут. Его путь лежал в Аугсбург, где, возможно, ждала работа. Но в криках послышалось нечто знакомое — не боевой клич, а трусливый вопль грабежа. Это была не стычка воинов, а банальная резня.       «Блядь, — мысленно выругался он. — Надо проезжать сторонкой».       Но ноги сами вынули стремена. Рука сама легла на рукоять длинного меча. В нем, заскорузлом и циничном, вдруг шевельнулся какой-то давно забытый ошметок чести. Или просто захотелось размять кости. Он резко развернул коня и вдавил шпоры ему в бока. Конь, фыркая от неожиданности, рванул с места, разбрызгивая комья липкой грязи.       Он вылетел на лесную дорогу, и картина предстала перед ним как на ладони. Телега, нагруженная тюками, колесом в кювете. Один мужик, в дорогом, но теперь порванном и замаранном плаще, отчаянно отмахивался коротким кинжалом от троих подонков в обносках кожи и рванине. Еще двое уже обыскивали телегу, вышвыривая содержимое в грязь. Рядом валялось еще одно тело, судя по одежде — возница, с зияющим ртом и пустыми глазами, уставившимися в серое небо. Убитые лошади уже окоченели в неестественных позах.       Разбойники были пьяны от легкой добычи и крови, действовали суетливо и глупо. Они не сразу услышали тяжкий топот копыт. Эберхард не стал кричать, не стал требовать остановиться. В его мире предупреждения были для дуэлей, а не для скотобойни.       Он врезался в их кучу, как каменный шар из требушета. Меч свистнул, описывая короткий, экономичный полукруг. Первый разбойник, тот, что замахивался на торговца обухом топора, даже не успел понять, откуда взялась сталь. Клинок вошел чуть выше ключицы и вышел под мышкой, почти отхватив всю грудь. Кровь хлынула горячим фонтом, брызнув на лицо торговцу. Тот закричал уже от ужаса, а не от ярости.       — Что за хуйня?! — сипел второй бандит, оборачиваясь и занося ржавую алебарду.       Эберхард уже вырвал меч, отшвырнул умирающее тело ногой и принял удар на крестовину эфеса. Искры посыпались из-под стали. Он был тяжелее, сильнее и чертовски опытнее. Он не блокировал удар, а отвел его в сторону, сделав шаг вперед, и боевой набалдашник его меча со всей дури врезался бандиту в зубы. Тот захрипел, захлебнувшись кровью и осколками костей, и отшатнулся. Эберхард не дал ему опомниться — следующий удар, колющий, прошел под ребра, нащупал что-то мягкое и вышел с обратной стороны. Разбойник рухнул на колени, пытаясь заткнуть дыру, из которой вываливались сине-багровые кишки.       Третий, тот, что был подальше, замер на мгновение, его мозг, затуманенный дешевым сидром, наконец-то обработал информацию: пиздец. Полный и окончательный. Он дико выругался, бросил свое копье и кинулся бежать в чащу.       Остальные двое у телеги, обернувшись на крики, увидели не человека, а олицетворение смерти в потрепанной, но добротной кирасе, с окровавленным до рукояти мечом. Их духу хватило ровно на секунду. Они переглянулись и, не сговариваясь, рванули в разные стороны, растворяясь в рыжем подлеске.       Тишина нахлынула внезапно. Слышно было только тяжелое дыхание Эберхарда да прерывистые всхлипы торговца. Воздух плотно пах медью, дерьмом и страхом.       Эберхард вытер клинок о плащ одного из мертвецов, осмотрелся. Пять нападавших. Трое мертвы, двое сбежали. Неплохо для утренней разминки. Он вложил меч в ножны и повернулся к торговцу. Тот сидел в грязи, прислонившись к колесу, весь в крови и рвоте. Его трясло крупной дрожью.       — Жив? — хрипло спросил Эберхард.       Торговец лишь закивал, не в силах вымолвить слова. Он тыкал пальцем в свою грудь, потом в Эберхарда, потом к небу, беззвучно шевеля губами.       — Ну, слава богу, — без всякой набожности в голосе буркнул наемник. — Иди отойди, оправься. Твари, блядь, последние. Никакого уважения к чужой собственности.       Он подошел к своей лошади, достал из торбы потертую флягу с дешевым вином, отхлебнул большое горло. Жидкость жгла желудок, прогоняя остатки утреннего холода. Плеснул немного на ладонь, протер лицо, смывая пятна чужой крови.       Торговец, тем временем, пришел в себя. Он встал, пошатываясь, и сделал несколько шагов к своему спасителю. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с грязью и кровью.       — Сеньор… рыцарь… — его голос скрипел, как несмазанная ось. — Я… я не знаю, как и благодарить… Они бы убили меня… ограбили… Спасли вы мне жизнь, ей-богу!       Эберхард молча сунул флягу ему в руки. Тот жадно залпом хватил несколько раз, поперхнулся, закашлялся.       — Успокойся уже. Жив — и хуй с ним. Считай, повезло. Одного твоего я уже не спас, — кивнул он в сторону мертвого возницы.       Торговец мрачно посмотрел на тело.       — Бедный Ульрих… Он двадцать лет на меня работал… — всхлипнул он, но тут же снова обратился к Эберхарду, его глаза загорелись подобострастным огоньком. — Но вы! Вы просто ангел, посланный самим господом! Такой мастер клинка! Такой отваги! Я, Конрад Фогт, торговец сукном из Аугсбурга, вечно буду в неоплатном долгу!       Эберхард молча слушал этот поток благодарностей, поправляя стремя. Пора было двигаться дальше. Его долг был выполнен. Ошметок чести удовлетворенно затих. Теперь на первый план вылезала практичность.       — Долг, говоришь? — перебил он наконец развесившегося торговца. — Ну, можно его и оплатить.       Конрад Фогт замер с открытым ртом. Его благодарная улыбка немного сползла.       — Простите? Оплатить?       — Ну ах вот, что ты удумал? — Эберхард посмотрел на него прямо, его глаза были узкими и колючими. — Я тебя спас от верной пиздюлины. Сохранил твой товар. Твою жизнь. Это что, бесплатно бывает? Я не святой Витт, блядь, по лесам не шляюсь и чудеса не творю просто так, от доброты душевной. Доброта душевная — она в монастыре хороша. А тут — плати.       Наступила неловкая пауза. Было слышно, как с ветки падает тяжелая капля.       — Но… я… конечно, я хотел предложить вознаграждение, — залепетал Конрад. — Но кошель мой… они его, эти ублюдки, уже успели стащить с пояса…       — Нашли? — резко спросил Эберхард.       — Нет… то есть… я не знаю… — Конрад засуетился, побежал к телам, с отвращением обыскал их. Кошеля ни у кого не было. Вероятно, его успел прикарманить один из сбежавших. — Черт! Там было по меньшей мере двадцать гульденов!       — Хуево, — констатировал Эберхард. — Очень хуево. Значит, товаром рассчитаешься. Давай, грузи пару тюков с этим своим сукном ко мне на коня.       Конрад Фогт выпрямился. Его лицо из испуганного и благодарного стало вдруг расчетливым. Торговец просыпался в нем.— Сеньор, — начал он уже без подобострастия. — Товар… это мой капитал. Моя кровь. Я везу его на ярмарку. Отдавать его… это все равно что резать курицу, несущую золотые яйца. Но я вижу, вы человек дела. И человек… решительный. У меня есть предложение получше.       Эберхард нахмурился.       — Какое еще, на хуй, предложение?       — Вы же направляетесь, я полагаю, в Аугсбург? И я тоже. Дорога опасна. Эти подонки могли вернуться с подмогой. Мой возница мертв. — Конрад сделал паузу, глядя на могучего воина. — Поступайте ко мне на службу. Довезете меня и товар до города. А я заплачу вам… заплачу вам пять гульденов. И еду, конечно. Согласитесь, это лучше, чем тащить на себе сукно и продавать его по сходной цене где-нибудь в придорожной харчевне.       Эберхард задумался. Пять гульденов за пару дней пути — цена более чем достойная. Да и поесть нормально — тоже плюс. А главное — не возиться с продажей краденого, по сути, товара. Он еще раз окинул взглядом тщедушного торговца, его телегу. Риска никакого.       — Ладно, — буркнул он. — Договорились. Пять гульденов по прибытии. А сейчас давай, хорони своего возницу, пока волки не учуяли. И телегу на колеса ставь. Я посторожу.       Он не стал помогать с похоронами. Это была не его работа. Он сидел на своем вороном, курил трубку с дешевым табаком и смотрел, как изможденный торговец, кряхтя и ругаясь, волочит тело своего старого слуги в кусты и кое-как закидывает его хворостом и землей. Потом они вдвоем, с огромным трудом, поставили телегу на дорогу, впрягли лошадь Эберхарда в упряжку рядом с одной уцелевшей торговой кобылой. Тронулись в путь медленно, телега скрипела, грязь чавкала под колесами.       Дорога заняла два дня. Конрад Фогт оказался болтливым спутником. Он рассказывал о ценах на шерсть, о коварстве ломбардских банкиров, о глупости цеховых старшин. Эберхард в основном молчал, изредка бросая короткие реплики. Он чувствовал себя немного глупо — бывший ландскнехт, гроза полей, превратился в подручного у толстосума. Но пять гульденов грели душу.       Наконец, показались крепкие стены Аугсбурга. У ворот — очередь, стража, досмотр. Конрад ловко сунул одному из стражников пару монет, и их пропустили без лишних вопросов. Улицы города были тесными, грязными, шумными и вонючими. Эберхард, привыкший к просторам, чувствовал себя здесь как в клетке.       Телега остановилась на небольшой площади перед солидным каменным домом с вывеской, изображавшей ножницы и моток пряжи. Склады Фогта.       — Ну, вот мы и дома, — просиял Конрад, спрыгивая с телеги. — Сейчас расплачусь с вами, мой храбрый друг. Заходите.       Эберхард слез с коня, с наслаждением размял затекшие ноги и последовал за торговцем в лавку на первом этаже. Пахло пылью, сукном и деньгами. Конрад прошел за прилавок, что-то ища.       В этот момент дверь распахнулась. В лавку вошли городские стражники в своих синих с золотом кафтанах, а с ними — пфальцграфский судебный пристав, сухой и важный человек с пергаментом в руках.       — Конрад Фогт? — громко спросил пристав.       Торговец выпрямился, и его лицо исказилось самой настоящей, неподдельной скорбью.       — Да, я! О, господин пристав! Какое страшное горе приключилось со мной в дороге! На меня напали! Убили моего верного Ульриха! Ограбили!       — Мы знаем, — холодно сказал пристав. — И мы нашли одного из нападавших. Раненого. Он кое-что рассказал. — Пристав развернул пергамент. — Именем его светлейшего величества императора, я обвиняю… — он посмотрел на Эберхарда, — этого человека в организации нападения, убийстве твоего возницы и попытке ограбления.       Эберхард остолбенел. У него перехватило дыхание. Он посмотрел на Конрада. Тот не смотрел на него. Он смотрел на пристава с подобострастным и горьким выражением лица.       — Да, да! Это он! — вдруг завопил Конрад, указывая на Эберхарда дрожащим пальцем. — Я не хотел верить! Он спас меня, я был в долгу… пригласил его в город, чтобы достойно вознаградить! А он… он и есть главарь этих мерзавцев! Вероятно, они поссорились при дележе, вот он и прикинулся спасителем, чтобы довезти меня и товар до города и забрать все уже здесь! О, я слепец! Я так доверял!       У Эберхарда в голове все перевернулось. Он понял. Понял все. Этот жалкий торгаш, этот говнюк, он просто не хотел платить. Он нашел раненого разбойника, возможно того, которому разбили зубы, и договорился. Или стража сама нашла и выбила из того нужные показания за пару монет. Идеально. Герой-спаситель оказывается злодеем. Торговец и жертва, и герой, спасший свой товар от коварного злодея. И пять гульденов экономии.       — Ты… сука… — выдохнул Эберхард. Его рука сама потянулась к эфесу меча.       Но было поздно. Стража уже обнажила алебарды. Их было шестеро. В тесной лавке развернуться было невозможно.       — Брать его! — скомандовал пристав.       Эберхард не был бы жив до сих пор, если бы не обладал звериным инстинктом самосохранения. Он не стал драться. Он рванулся не вперед, а назад, вглубь лавки, опрокинув на пути стеллаж с дорогим фламандским сукном. Тюки покатились, поднялась туча пыли, стражники споткнулись, ругаясь. Он прыгнул в подсобку, увидел узкую лестницу на второй этаж, взбежал по ней в два прыжка. Сверху послышались крики женщин — возможно, семейства Фогта.       Он влетел в первую же комнату — спальню с резной кроватью. Настежь распахнул окно, выходящее в узкий, вонючий переулок. Без раздумий, с силой оттолкнувшись, он прыгнул. Летел вниз, кажется, целую вечность, и тяжело рухнул на груду пустых бочек. Дерево треснуло, одна из боек разбилась, обдав его остатками тухлой капусты. Боль пронзила бок — вероятно, сломал ребро.       Сверху уже кричали, в окне показались лица стражников. Он вскочил, стиснув зубы от боли, и побежал. Бежал, не разбирая дороги, ныряя из переулка в переулок, слыша за спиной нарастающий шум погони. Город, который должен был стать местом отдыха и заработка, превратился в ловушку.       Ему повезло. Он наткнулся на толпу зевак, собравшихся поглазеть на медвежью травлю на главной площади, и затерялся в ней. Потом, обливаясь потом и кровью, юркнул в открытую дверь какой-то красильни, прошел через нее в мастерскую и вылез через заднее окно на другую улицу. Погоня отстала.       Он выбрался к городской стене в самом бедном квартале, где стены были пониже, а караулы — попьянее. Дождавшись сумерек, превозмогая адскую боль в боку, он перелез через стену, упал в ров, наполненный мусором и нечистотами, и выбрался на свободу.       Он был жив. Но в его мире это состояние было временным. У него не было ни коня, ни припасов. Ни денег. Только меч, броня и дикая, всепоглощающая ярость. И одно сломанное ребро.       Он шел обратно по дороге в лес, к месту той самой стычки. Шел ночь и весь следующий день, питаясь кореньями и запивая водой из луж. Его рана воспалилась, начинался жар. Он бредил наяву. Ему виделось лицо Конрада Фогта, его подлая улыбка. Он клялся найти его, найти и медленно, с особой жестокостью, отправить к праотцам.       Он добрался до того места к вечеру. Ничто не изменилось. Тела бандитов уже основательно обглоданы лесными тварями, от них остались в основном кости да клочья одежды. Вонь стояла невыносимая. Он подошел к тому месту, где хоронил возницу. Свежая могила была разрыта. Вероятно, волки или кабаны. Эберхард плюнул. Было ему похуй на какого-то Ульриха.       Он рухнул под елку, прислонившись спиной к стволу. Нужно было отдохнуть, собраться с силами. Он с трудом снял кирасу. Под ней рубаха была прилипшей к телу от запекшейся крови и гноя. Пиздец. Начиналась гангрена. Нужно было огня, горячей воды, ножа и вина. Ничего этого у него не было.       Он в полубреду пытался развести костер дрожащими руками, когда из кустов вышли они.       Их было трое. Те самые двое, что сбежали тогда с телеги, и тот, кому Эберхард разбил зубы. Его лицо было сплошным синяком, рот перекошен. Они шли сюда не просто так. Они вернулись за своей долей, за своим кошелем, за своим добром. И увидели того, кто все у них отнял. Сидящего одного. Раненого. Ослабевшего.       — Ну, ну, ну, — сипел тот, беззубый, через свою распухшую губу. — Кого это мы тут нашли? Наш добрый рыцарь. Один? Без коня? И, кажется, нездоров.       Эберхард попытался вскочить, рука потянулась к мечу. Но он был слишком слаб, слишком медленен. Один из бандитов, тот, что поменьше, ловко прыгнул вперед и ударил его обухом топора по руке. Кость хрустнула. Дикая боль пронзила мозг. Меч выпал из ослабевших пальцев.       — Суки… — простонал Эберхард, валяясь на земле. — Фогт… он вас… он вас подставил… и меня…       — Кого? — беззубый рассмеялся, пнув его сапогом в больной бок. Эберхард застонал, свернувшись калачиком. — Мы не знаем никого. Кроме торговца и, что ты пришел, всех поубивал да все забрал. А теперь мы пришли и заберем у тебя.       Они набросились на него. Они не стали его резать. Они били его ногами, обухами, камнями. Они били долго, с наслаждением, вымещая свой страх и унижение. Эберхард пытался закрыться, но удары сыпались со всех сторон. Он чувствовал, как ломаются его ребра, как череп дает трещину, как внутренности превращаются в кровавое месиво.       Один из последних ударов топора пришелся по горлу. Хрип, фонтан алой крови на пожухлую траву, и тишина.       Они стояли над ним, тяжело дыша, довольные.       — Ну и хуй с ним, — выдохнул беззубый. — Теперь снимай с него все. Доспехи, сапоги, всё. Меч бери. Это добротное железо, дорого продадим.       Они быстро, с навыком мародеров, ободрали тело догола, бросив его на растерзание зверям. Беззубый, которого звали Вальтер, примерил кирасу. Она была ему великовата, но сидела на нем куда солиднее, чем его старая рваная куртка. Он поднял меч Эберхарда, полюбовался на клинок.       — А знаешь, — сказал он своим подручным. — Я, пожалуй, оставлю это себе. Как по мне, так я в этом добре выгляжу настоящим рыцарем.       Они захохотали, подхватили добычу и скрылись в лесу.       Прошло несколько недель. Лес окончательно оголился, готовясь к зиме. Холодный ветер гудел в голых ветвях. По дороге, ухабистой и промерзшей, ехала телега. Та самая. Конрад Фогт сидел на облучке рядом с новым возницей, здоровенным детина с лицом идиота и здоровенной секирой на коленях. Позади на телеге сидели еще двое наемных охранников. Фогт ехал в соседний городок по делам. Он чувствовал себя превосходно. История с «коварным наемником-убийцей» сделала его местной знаменитостью, добавила ему очков в глазах гильдии. Он сэкономил пять гульденов и получил отличную пиар-акцию. Жизнь была прекрасна.       Он даже не заметил, как из леса выехали трое всадников. Вернее, один был на коне, двое других — на тощих клячах. Всадник впереди был в добротной, но местами помятой кирасе, с длинным мечом за спиной. Лицо его было скрыто полным шлемом.       — Стой! — раздалась негромкая команда.       Возница Фогта задергал вожжами, охранники схватились за оружие.       — В чем дело, друг? — снисходительно спросил Конрад, уверенный в своей охране. — Мы люди мирные, купцы.       Всадник медленно подъехал ближе, его спутники перекрыли дорогу сзади. Он поднял забрало. Конрад всмотрелся… и кровь застыла у него в жилах. Он узнал это лицо. Изрубленное, грубое. И особенно — глаза. Колючие, холодные. Глаза Эберхарда.       — Ты… — прошептал он. — Но тебя же…       — Убили? — голос из-под шлема был хриплым и совсем не таким, как у Эберхарда. Это был голос Вальтера. Но Конрад, охваченный ужасом, не заметил разницы. Его мозг отказывался работать. — Нет, торговец. Со мной так просто не управиться. Я пришел за своим. За долгом.       Охранники Фогта, люди наемные и неглупые, сразу оценили ситуацию. Их было трое против троих, но всадник в доспехах выглядел слишком грозно. Они медленно стали отступать к телеге.       — Режь их! — завопил Конрад своему вознице. Тот с тупым упрямством поднял секиру.       Это была его последняя ошибка. Вальтер, чувствуя себя в доспехах непобедимым, рванул коня вперед и на полном скаку нанес удар мечом. Удар был неискусным, но мощным. Он разрубил вознице плечо почти до самого сердца. Тот рухнул с облучка с глухим стоном.       Охранники, увидев это, бросили оружие и кинулись бежать в лес. Их даже не стали преследовать.       Конрад Фогт остался один. Он сидел на телеге, обмочившись от страха, и смотрел на всадника, который медленно приближался к нему, с окровавленным мечом в руке.       — Нет… пожалуйста… я заплачу! — залепетал он. — Десять гульденов! Двадцать! Все, что есть! Только отпусти!       — Платить? — Вальтер фыркнул. Он подъехал вплотную, так что Конрад видел свое отражение в полированной стали шлема. — А за что? Деньги мне уже не нужны, торговец. Мне нужна только одна вещь.       — Что? Что?! — всхлипывал Конрад.       — Спокойствие, — тихо сказал Вальтер и ткнул мечом вперед.       Удар был точным. Острие вошло в жирную шею торговца под подбородком и вышло через затылок. Конрад Фогт затрепетал, как рыба на берегу, и замер, уставившись в осеннее небо стеклянными глазами.       Вальтер выдернул клинок, вытер его о плащ мертвеца.       — Обыскать его. Телегу — грабить. Все, что ценно, забираем. Остальное — сжигаем.       Он слез с коня, снял шлем. Его подручные уже вовсю шарили по карманам Фогта, выкидывали тюки с телеги. Вальтер подошел к телу торговца, плюнул на него.       — Вот и весь сказ.       Он надел шлем, снова став безликим «рыцарем», вскочил на коня и посмотрел на дорогу, уходящую в холодный, безразличный лес.