Рыцарь и смерть

      Холодный, проклятый ветер с Балтики гнал по равнинам Северной Германии рваные, как саван, тучи. Солнце, бледное и выцветшее, будто старая монета, уже который день не могло пробить эту свинцовую пелену. Земля, размокшая от осенних дождей, чавкала под копытами тяжёлого коня. Конь был мёртв. Его глаза, давно лишённые блеска, смотрели в никуда пустыми молочными озёрами, из ноздрей не шёл пар, а из-под подков сочилась чёрная, вонючая жижа. Но он шёл вперёд, не уставая, не останавливаясь, повинуясь воле седока.       Рыцарь Вальтер фон Ален держался в седле прямо, как и подобает воину его рода. Но в его прямой спине не было ни гордости, ни силы. Только окостеневшая, неживая воля, вбитая в него, как гвоздь в сосновый колоде. Его латы, когда-то сверкавшие полированной сталью, теперь были покрыты слоями грязи, ржавчины и запёкшейся крови. Много крови. Разных оттенков и возрастов. Плащ, когда-то алый, теперь походил на кусок засохшего мяса, облепивший его плечи.       Рядом с ним, не отставая ни на шаг, скользила по мокрой земле, не оставляя следов, ещё одна фигура. Длинный, истончённый до костей силуэт, закутанный в чёрное рваное одеяние. Лица не было видно, только бледные, сложенные в вечную усмешку костяные пальцы, сжимавшие рукоять косы, лезвие которой казалось выточенным из лунного света и льда. Это была Смерть. Его спутник. Его надзиратель. Его проклятие.       Они шли так десять лет. Десять долгих, кровавых лет. Вальтер давно перестал считать дни. Они слились в один бесконечный, мучительный день, полный криков, хрипов и запаха страха.       В его голове, как заезженная пластинка, звучал тот разговор. Тот самый, у его же собственного мёртвого тела, на опушке леса под Любеком.       Он лежал на спине, чувствуя, как жизнь утекает из него сквозь три раны в животе, подаренные подлыми ударами из-за спины. Последнее, что он видел, — ухмыляющуюся рожу Готфрида-мельника, его бывшего друга, который кричал что-то разбойникам про золото в дорожных мешках. Потом темнота.       А потом… потом он снова увидел. Но уже иначе. Со стороны. Он увидел своё тело, растерзанное, обобранное до нитки. Увидел, как шайка, повздорив из-за добычи, разбрелась в разные стороны. И тогда из лесной чащи вышла ОНА.       — Вставай, — голос был похож на скрип ржавых ворот забвения. — Пора.       Он почувствовал, как поднимается, но не телом, а чем-то иным. И увидел, что его дух, прозрачный и лёгкий, стоит перед неумолимой фигурой.       — Нет, — прохрипел он. — Не сейчас. Не так.       — Со всеми так, — скрипнула Смерть. — Ты не особенный.       — Они! Они должны ответить! — закричал его дух. — Дай мне шанс! Дай возможность вернуться! Я принесу тебе их. Всех! Их души будут твоими. И того ублюдка мельника тоже!       Костлявая голова склонилась набок. Пустые глазницы изучали его.       — Их души? — послышался тихий, шипящий смех. — Их души и так рано или поздно мои. Это скучно. Мне нужно больше.       — Чего? — отчаяние сжимало его призрачное горло.       — Ты будешь убивать. Каждого, кто встретится на твоём пути. Мужчину, женщину, ребёнка, святого, грешника. Всех. Твоя рука будет поднимать меч на любого, кто попадётся тебе на глаза. И за это я дам тебе плоть и кровь. Я дам тебе силу. Ты будешь бессмертен, пока не свершишь свою месть до конца. Пока не уложишь на землю последнего из причастных к твоей смерти. Выбор за тобой. Иди со мной сейчас… или останься. Отомсти.       Он смотрел на своё мёртвое тело. На вспоротые мешки. На лицо Готфрида, которое стояло перед глазами. Он ненавидел. Ненавидел так, как не ненавидел никогда.       — Я согласен.       И в тот же миг его душу вдавило обратно в растерзанную плоть. Кости встали на место, раны срослись, оставив лишь багровые шрамы. Он сел. Он был жив. И он был обречён.       С тех пор он искал. Сначала это была почти священная охота. Он выследил и вырезал первого разбойника в кабачке под Гамбургом. Тот, пьяный и весёлый, даже не узнал его. Меч пронзил его глотку, и Вальтер с наслаждением наблюдал, как тупое удивление в его глазах сменяется ужасом. Он почти не чувствовал вины. Этот человек участвовал в его убийстве. Он заслужил.       Потом был второй. Третий. Он находил их по всей Северной Германии — в вольных городах, деревнях, на большаках. Одного он застал за молитвой в часовне. Другого — в постели с женой. Он не щадил никого. Потому что не мог.       Вот тогда-то и начался настоящий ад. Условия договора были железными. Он должен был убивать каждого. Каждого, кто оказывался в поле его зрения. Нельзя было обойти стороной деревню, нельзя было спрятать глаза, увидев одинокого путника.       Он помнил всё. Каждое лицо.       Девушку-крестьянку, несшую кувшин с молоком. Она улыбнулась ему, приняв за благородного господина. Его рука сама выхватила меч. Его тело само нанесло удар. А он, Вальтер, запертый внутри, кричал от ужаса, но не мог издать ни звука. Он только смотрел, как свет тухнет в её широко раскрытых, ничего не понимающих глазах.       Старика-священника, благословившего его у обочины. Меч рассек сухую шею. Кровь брызнула на потёртую сутану.       Семью — отца, мать, двоих детей — спавших в кибитке на краю дороги. Он въехал в их лагерь ночью. Его мёртвый конь не издавал звуков. Он рубил молча, методично, пока не перестало шевелиться ничего. Потом он стоял над этой бойней, и по его щекам текли слёзы, но рука уже сама затирала клинок о плащ, готовясь к следующему убийству.       — Блядь! — кричал он внутри себя. — Нет! Остановитесь! Я не хочу!       Но его тело было всего лишь марионеткой. Куклой, которой управляла не его воля, а холодная, неумолимая сделка. Смерть всегда была рядом. Она наблюдала. И иногда, в особо «удачные» дни, он слышал её тихий, сухой смех, похожий на треск ломаемых рёбер.       — Прекрасно, Вальтер. Искренне. Продолжай в том же духе.       — Да пошёл ты на хуй! — мысленно рычал он.       — Я уже там, — парировала Смерть.       Он стал кошмаром. Легендой. Призраком в латах, за которым тянется шлейф трупов. О нём шептались в трактирах, его боялись больше, чем чумы. Матери пугали им детей: «Будешь плохо себя вести — придёт Рыцарь с Тенью». Его проклинали церкви, за его голову обещали кучу золота, но те, кто отправлялся на охоту, не возвращались. Он был неукротим. Бессмертен. Проклят.       И вот настал день, когда последний из разбойников испустил дух под его клинком. Остался один. Готфрид. Бывший мельник. Предатель. Виновник всего этого пиздеца.       Но найти его оказалось сложнее всего. Слухи были противоречивы. Кто-то говорил, что он бежал в Данию. Кто-то — что разбогател на награбленном и стал уважаемым торговым человеком где-то на юге, в Швабии.       Вальтер и его молчаливый спутник метались по землям Ганзы, оставляя за собой кровавую дорогу. Он уже почти не надеялся. Почти смирился с тем, что будет вечно бродить по этому дерьмовому миру, убивая ни в чём не повинных людей, вечно чувствуя этот медный привкус крови во рту.       Именно в таком состоянии, в глухой, богом забытой деревушке в Мекленбурге, он услышал то, что искал. Сидя в углу вонючей таверны (он не нуждался в еде или питье, но ему приходилось останавливаться, имитируя жизнь), он слушал пьяный рассказ двух купцов.       — …а этот Готфрид, ну, что из Любека, слышал? Тот, что тканями торгует? Так вот, едет он теперь с семьёй, с охраной. Разбогател пес, женился на какой-то дворянской шлюхе обнищавшей, теперь фыркает на всех. Говорят, в Магдебург направляется, на ярмарку.       Вальтер замер. Внутри него всё застыло. Десять лет. Десять лет ада. И вот оно.       Он поднялся. Скрип его лат прозвучал громче, чем крик пьяницы в углу. Все в таверне затихли, с ужасом глядя на мрачную фигуру. Он вышел, не заплатив. Ему было всё равно.       — Слышал? — мысленно спросил он свою Тень.       Смерть, прислонившаяся к стене харчевни, медленно кивнула своим безликим капюшоном.       — Слышал. Наконец-то. Моё терпение не бесконечно, Вальтер. Закончим это.       Они двинулись на юг. Его мёртвый конь, казалось, обрёл новую силу, несясь вперёд с нечеловеческой скоростью. Пейзажи мелькали, как страницы в кошмарной книге. Вальтер не видел их. Он видел только лицо Готфрида. Ухмыляющееся. Жирное. Довольное.       Он нагнал их на подъезде к Магдебургу, на узкой лесной дороге, петлявшей среди холмов. Небольшой, но богатый обоз. Две повозки. Несколько наёмников в кольчугах с алебардами. И… он присмотрелся… ещё один всадник. В добротных доспехах, с гербом на плаще. Гербом, который Вальтер знал с детства.       Три чёрных ворона на серебряном поле. Фон Ален.       Сердце Вальтера, давно не бившееся, ёкнуло и сжалось ледяным комом. Конрад. Его младший брат. Что, чёрт возьми, он здесь делает?       Обоз остановился, завидев одинокую, зловещую фигуру, перекрывшую дорогу. Наёмники взяли алебарды наизготовку.       — Дорогу, путник! — крикнул один из них.       Вальтер медленно выехал вперёд. Его конь издал тихий, противоестественный стон. Из повозки высунулось лицо. Постаревшее, обрюзгшее, обросшее щеками, но узнаваемое. Готфрид. В его глазах мелькнуло недоумение, которое быстро сменилось животным, паническим страхом. Он узнал Вальтера. Узнал в этом покрытом шрамами и копотью демоне того рыцаря, которого он предал.       — Это он! — завопил Готфрид, тыча пальцем. — Это призрак! Убейте его! Я заплачу вдвое!       Наёмники, люди бывалые, почуяв неладное, колебались. Они видели — с рыцарем что-то не так. Видели его пустые глаза. Видели… тень, что колыхнулась позади него, хотя солнца не было и отбрасывать тени было нечему.       Вперёд выехал рыцарь с воронами на плаще. Он снял шлем. Да, это был Конрад. Моложе его, с честным, открытым лицом, теперь искажённым недоумением.       — Кто ты, воин? — громко спросил Конрад. — Пропусти обоз. Мы не ищем ссоры.       Вальтер медленно, скрипя каждым суставом, поднял забрало. Он видел, как брат всматривается в его изуродованное лицо, в шрамы, и видит в них черты того, кого он знал.       — Нет… — прошептал Конрад, и глаза его округлились от ужаса. — Вальтер? Брат? Но… тебя убили. Десять лет назад…       — Можно сказать, и да, и нет, — голос Вальтера прозвучал как скрежет камней по железу. Он давно не говорил вслух. — Я здесь не из-за тебя, Конрад. Отъезжай. Оставь этого человека мне. И уезжай. Быстро.       — О каком человеке ты говоришь? О сэре Готфриде? Он мой компаньон. Я сопровождаю его семью.       — Этот ублюдок, — Вальтер медленно вытащил меч. Лезвие завыло, выходя из ножен. — Этот кусок говна, прикрывающийся твоей честью, — причина того, чем я стал. Он предал меня. Он нанял убийц. Он оставил меня умирать в грязи. И теперь он заплатит.       Готфрид, бледный как полотно, забился в глубину повозки.       — Он лжёт! Это не он! Это дьявол, принявший его облик! Убей его, Конрад! Ты же поклялся защищать меня!       Конрад смотрел между братом и повозкой. Его лицо выражало тяжёлую внутреннюю борьбу.       — Вальтер… даже если это правда… сейчас не время и не место. Мы можем решить это в суде. Я помогу тебе. Герцог меня выслушает…       Вальтер издал горький, сухой звук, похожий на лай.       — Суд? Ты не понимаешь, мальчик. Для меня нет суда. Для него — тоже. Есть только этот лес, эта дорога и этот меч. Уйди, Конрад. Ради всего святого. Уйди, пока не стало поздно.       — Я дал слово, — упрямо сказал Конрад, и его рука легла на эфес меча. — Я не могу его нарушить. Даже ради тебя. Опусти меч, брат. Давай поговорим.       — Говорить не о чем, — раздался новый голос. Тихий, шелестящий, ползущий из-за спины Вальтера. Смерть выплыла вперёд и стала между ними. Её бездна капюшона была обращена к Конраду. Наёмники отшатнулись, зароптали, крестясь. Лошадь Конрада захрапела и встала на дыбы.       — Что… что это? — прошептал Конрад, с ужасом глядя на фигуру.       — Это мой спутник, — сказал Вальтер. — Это цена, которую я заплатил. Я должен убить каждого, кто встанет на моём пути. Даже тебя. Пожалуйста, не заставляй меня.       Конрад смотрел на Смерть, на брата. Его ум, воспитанный на кодексе чести, не мог вместить этого ужаса. Но вдруг его лицо прояснилось. В его глазах появилось не ужас, а горькое понимание. Жестокое прозрение.       — Ты должен убить каждого, кто встретится? — переспросил он тихо.       — Да, — выдохнул Вальтер.       — Значит, даже если я отъеду сейчас… даже если я откажусь от защиты… ты всё равно должен будешь убить меня. Потому что я встретился тебе на пути. Так?       Вальтер замолчал. Он смотрел на Смерть. Та медленно, насмешливо кивнула.       — Стоп! — возмутился Вальтер. — Но… Ведь иногда. Ты мне позволял не убивать попавшихся на пути.       — Только потому, что они умирали в тот же день. Ты не обязан был убивать их своими руками. Достаточно твоего чумного трупа.       И тогда рыцарь вынужденно выдавил.       — Да, должен.       — Блядь, — тихо выругался Конрад. — Вот же ж пиздец.       Он понял. Он понял всё. Весь ужас положения брата. Вся безысходность. Его собственный долг, его честь — всё это рассыпалось в прах перед лицом абсолютного, метафизического зла.       — Тогда нет выбора, — сказал Конрад, и его голос вдруг стал твёрдым и спокойным. Он опустил забрало. — Если мне суждено умереть, я умру как воин. Защищая того, кому дал слово. Или пытаясь. Прости меня, брат.       — Нет! — закричал Вальтер. — Конрад, не надо! Я не хочу!       Но его тело уже двигалось само. Его мёртвый конь рванулся вперёд. Меч поднялся для удара. Вальтер был пассажиром в собственной плоти, запертым в клетке из мышц и метала.       Конрад принял вызов. Их мечи встретились с оглушительным лязгом. Искры посыпались на мокрую землю. Конрад был хорошим бойцом, молодым и сильным. Но Вальтер был нечеловечески силён и быстр. Его удары были точными, молниеносными, не оставляющими шансов. Это был не бой. Это была казнь.       — Я не хочу! — кричал Вальтер изнутри, а его клинок в это время отправил меч Конрада лететь в кусты. — Остановитесь!       Его рука нанесла следующий удар. Острый конец меча вошёл под забрало, в щель между шлемом и нагрудником. Точный, смертельный укол.       Конрад замер. Потом медленно, очень медленно, рухнул с седла на землю. Кровь заструилась из-под шлема.       Вальтер стоял над ним. Его тело опустило меч. А он, его разум, его душа, выли от боли и бессилия.       Потом его ноги повели его к повозке. Наёмники, увидев, как он одним ударом уложил закованного в сталь рыцаря, в ужасе бросились врассыпную. Его не интересовали они. Его интересовал только один человек.       Он отшвырнул мечом полог повозки. Там сидел Готфрид, обнимая какую-то женщину — свою жену — и двух перепуганных детей.       — Нет… нет… — хныкал Готфрид. — Я богат! Я всё отдам! Деньги! Земли!       Вальтер не слушал. Его рука занесла меч. Он видел лица детей. Их широкие, полные слёз глаза. Он умолял, молил, проклинал свою руку, но она опускалась.       Удар. Крик. Ещё удар. Тишина.       Он перебил их всех. Мельника, его жену, детей. Он стоял по колено в крови, среди обломков повозки и тел, и смотрел на это. Десять лет он шёл к этому. К этой бойне. К этому пиздецу.       Всё было кончено.       Он упал на колени. Он рыдал. Сквозь слёзы он видел, как к нему подходит Смерть.       — Ну вот и всё, — проскрипела она. — Контракт исполнен. Все виновные мертвы. Твоё бессмертие закончилось. Идём.       Вальтер поднял голову. Его лицо было искажено гримасой такой ненависти и отчаяния, что даже Смерть на мгновение замерла.       — Куда? — прохрипел он. —После всего, что я сделал?       — Ты отправляешься в Ад. Естественно.       — Хорошо, — сказал Вальтер, и в его голосе впервые за десять лет прозвучала его собственная воля. — Я готов. Веди меня в Ад. Я заслужил.       Смерть склонила над ним свою безликую голову. И впервые за всё время Вальтер увидел в глубине её капюшона не пустоту, а два крошечных огонька. Искрящихся. Довольных.       — Как мило, — прошипела она. — Ты сам просишься туда. Это самая сладкая часть сделки. Идём, грешник. Твоё наказание только начинается.       Она протянула костяную руку. Вальтер взял её. Его плоть начала распадаться, обращаясь в прах и пепел. Его латы, его меч, его мёртвый конь — всё рассыпалось, уносимое тем же холодным ветром.       И через мгновение на дороге не осталось ничего. Только растерзанные тела, разбитая повозка и всепоглощающая, равнодушная тишина северогерманского леса.       Сделка была окончена.