Любить

      Саске милый когда спит, очень.       Смотреть как он, отвернувшись к стенке, обнимает колени руками-веточками и трепетно поджимает пальцы на ногах - интересно. Зарываться пальцами в темные, мокрые от пота волосы, мимолетно затронуть липкий лоб и разгладить складку меж бровей. Вечно хмурое выражение лица становиться почти невинным.       Он бледный как поганка и ядовитый в той же степени, он твои внутренности превратит в гниль обязательно, но это же будет когда он проснется, сейчас-то всё замечательно. Эти слабые утренние мгновенья интимнее и сокровеннее всего на свете, они нежны настолько, что зубы сводит от сладости.       Наруто кажется это его молитва, нечто, что не подлежит объяснениям, нечто большее, но их проблема заключается в том, что бог своих детей не жалует, а молиться они не умеют. Поэтому оно разливается внутри грязью и чернилами, не похожими на святое светлое действо. Это похоже на обморожение, играющее на свету разными оттенками красного, синего, черного. Сначала так холодно, что жить не хочется, а после все теплее, и притупляется в порыве почувствовать большее все нутро. Обморожение часто к смерти ведет, но разве волнует это влюбленных.       Так что да, он милый когда спит зубами к стенке и размеренно дышит, не чувствуя опасности, не открывая миру черную ненависть на дне глаз. Сейчас она скрыта внутри, где-то за облаками. Или что там снится обычно чудовищам.       Наруто тянет узловатые пальцы дальше и под шершавыми подушечками колотиться сердце. Ему бы честно хотелось пережать сонную артерию, вцепиться в шею мертвой хваткой и смотреть на судороги тела под собой. Это заводит с пол оборота и тоже не поддается объяснению.       Он отдергивает руку будто обжегшись и шатаясь, выходит из комнаты, запуская пальцы в карман, сжимая в кулак все желания. Сжимая горячую натянувшуюся спираль где-то в районе желудка и молиться чтоб она не раскрутилась огнем в пах.       Они влипли друг в друга как жвачка в волосы. Не отодрать, не распутать, только под корень срезать и ждать пока отрастет. Но они такое не любят, им лишь дай вволю потрепать нервы и попробовать таки через противную тянущую боль отклеиться.       Наруто обходит скрипящие половицы и босыми ногами чувствует какие-то маленькие крошки на полу, они цепляются за сухие ступни тупыми иглами, но его это мало волнует. Это все настолько незначительное и простое, что даже приятно.       Кухня встречает яркими обоями в цветочек, сломанным на прошлой неделе дверным косяком и кучкой кубиков сахара на столе. По ним ползают маленькие черные точки, муравьи трудятся перетаскивая крупицы, ровной линией строя бегут куда-то за плинтус и возвращаются. Свет на них падет рвано, с перебоями, из-за качающейся на ветру нелепой занавески.       Он садиться на широкий подоконник, свешивает ноги в сторону кухни и щелкает зажигалкой. Кончик сигареты тлеет бесконечно медленно, кажется и не закончиться никогда, однако все имеет свойство обрываться и уходить в небытие. Пепел падает на пожелтевшую от старости оконную раму, пятки холодит батарея. Наруто без интереса смотрит, как муравьиный кариес разъедает белоснежные сахарные зубы.       Ему до безобразия холодно. У него жизнь похожа часто на отходняки после наркоза - странно-спутано-мерзко. А потом никак, ничего не тревожит, никто не лезет и всё такое однотипно-блеклое, что жутко становится.       Помнится, в детстве сладкое было роскошью, недостижимой мечтой и чем-то безумно желанным. Оно было как звезды с неба, не достать никак, не дотянуться. Детства теперь нет, сладости не хочется, даже чай он цедит крепкий без добавок. А Саске вот сахар только и любит, ничего другого не признает совсем. Он забавно хрустит на зубах, как песок, рассасывать его одно удовольствие, язык покрывается тонкой кисло-сладкой пленочкой. Сахар растворяется во рту медленно, с забавным хрустом откалываются кусочки от кубика, оседают на корне языка крупинки.       Наруто не отводит глаза от муравьев пока не тушит окурок, размазывая по коже пепел. Круглый аккуратный ожог наливается красным. Скоро выступят маленькие капельки крови и прожженная плоть побелеет на краях. Поджигает вторую, затягивается, вдыхая чуть ли не треть и закидывает тонкие ноги на подоконник целиком, запястье пощипывает.       Отчего-то в одинокие рассветные часы ему все нравиться намного больше. Все кажется меньше, незначительнее. Плитка на полу не выглядит теперь холодной, обои теперь не такие яркие и раздражающие, сахар не сияет белизной. Притупляются и чувства, что выворачивали изнутри неоновыми вспышками. Он тянет длинные пальцы к щиколоткам в намерение обхватить, выступают на ногах сухожилия и вены, просвечивают сквозь тонкую кожу косточки лодыжек. Синий завораживает, плывет под пальцами, оседает на ногтевых пластинках. Наруто сильнее давит на кожу.       Когда Саске выходит шлепая босыми ногами по полу и не обходя скрипящие половицы, хочется сорваться с места и приложить его головой об стену. Он смотрит жестко и скользит в его глазах извечное, присущее только ему, равнодушие вперемешку со скукой.       Наруто свешивает ноги с подоконника и протягивает сигарету, наклоняя голову, то ли в простом любопытстве, то ли в желании рассмотреть, что там за этой завесой мерзкого равнодушия скрывается. Мысли застывают в воздухе, вмазываются как муха в липкую ленту на потолке и жужжат в жалких попытках вырваться за пределы черепной коробки. Они стекольной крошкой впечатываются в мозг хаотично, немного больно даже.       Саске пристраивается меж тонких ног, опираясь рукой об острое колено, второй вертит зажигалку и прижимается трогательным поцелуем к виску. Наруто смотрит на тлеющий кончик отравы, в чернильную пустоту в глазах, а после опирается головой о плечо - подоконники в этой квартире на удивление высокие.       Где-то вдалеке воет сирена полицейской машины, орет кошка с весенним обострением и ползают тихо муравьи. Взгляд упирается в ключицы, острые такие, едва тонкой бледной кожей обтянутые.       Наруто чувствует, как теплые пальцы ведут рукой вдоль бедра, цепляют кончиками футболку и оглаживают живот, почти не касаясь. Ухмыляется, знает больше других, что такие нежности верх проявления чувств, этой змее больше нравится упиваться болью и контролем. Вот незадача, Наруто сам себя иногда не контролирует, что уж говорить о других.       Хриплое «доброе утро» срывается с уст и мгновенно переходит в низкое мычание. Этот черствый мудак запихивает ему два пальца в рот и давит на челюсть. Резцы обнажаются острыми лезвиями и Саске ведет по ним большим пальцем, давит сильнее, чем положено просто для прикосновения. Кровь выступает небольшими каплями, смазанными слюной, и он смотрит на них как на восьмое чудо света, лишь секунду правда, но и её хватает. А после размазывает краску по нижней губе.       Наруто скучающе следит за движением руки, отмечает лишь давление на щеку и влагу там же. Он сам себя выжег изнутри болью, периодически заново тыкаясь в угли раскаленные, чтоб лучше не было. Чтоб запах палёной человечены не забывался в тихой рутине. Нежное давление на щеки его, как ночной надоедливый комар над ухом, раздражает. Это выводит из себя.       Резкое движение головы, напряжение челюсти и Саске отшатывается, смотрит ошарашено на следы от зубов, руку, однако, с коленки не убирает, царапает тупыми ногтями в ответ. Лающий гортанный смех на маленькой кухне звучит до неприличия правильно.       Дым широкими сизыми полосками застилает глаз, плывет по воздуху и скрывается из виду в тени. Саске скалится в лицо, жестко, надменно, сверкает глазами и хватает за обожженное запястье, Наруто прикрывает глаза от удовольствия.       Они на голову больные, а не влюбленные, вот в чем шутка. Они рано или поздно дойдут до точки невозврата и голыми руками на части порвут тело второго. Они привыкли нарывы свои-чужие старые и гнойные срывать резко, без подготовки, без необходимости беспокоиться о состоянии потом, в этом их любовь заключается.       Мир ссужается до размеров маленькой кухни, Саске водит по коже горячими пальцами, рассматривая каждый кусок, будто мясо перед разделкой. Наруто кусает запястья, зализывая тут же ранки, получает кулаком в нос и улыбается кровавыми резцами.       - Люблю? – Наруто влажными губами мажет по скуле, выкручивая другому запястье.       - Люблю. – Саске сдавливает бедро в синяках, царапая.       Оба врут. Они друг друга ненавидят до боли. А по-другому не умеют.