Cœur de Bœuf Braisé à la Persillade

Уилл сидел, вжавшись в кресло с не очень удобной спинкой. Затекшая от неправильного положения позвонков шея вторила его несмываемому раздражению, а стоящий на коленях Ганнибал не придавал ему спокойствия, заставляя вжимать ноющий позвоночник все дальше в тёмную кожу. Мозг давно уплыл в собственную реальность, рассекая крючком удочки воздух и воду, а тело безбожно потело от нервов и слоя отвращения к происходящему внизу. Язык Ганнибала медлительно беспощаден, пока вырисовывает на его голой коже неопределённые круги. Уилл знает, что должен перетерпеть, позволить чужому капризу перетечь в сладостно-пряное продолжение, что набьет его органы томным экстазом от странного чувства принадлежной собственности, вызываемого методично разрезающим, как ткань портными ножницами, его жизнь человеком. — А здесь, за лёгкими, находится тимус, или же зобная железа, — благовейно шепчет он, задерживая свои кольцом сомкнутые губы где-то на середине грудины, — Сладкое мясо, столь глубоко ценимое в телятах. Я бы сделал разрез, — его губы проводят эту траекторию, — И приготовил великолепное Ris de veau aux morilles: сморчки прекрасно обрамляют вкус, если правильно те замочить. У любимого телёнка уши скисли слушать: лектеровская бесконечная одержимость хорошим мясом и воспоминаниями, с ним связанными, отталкивала что в первый день осознания, что в текущий, иссохший на коже дорожками слюны и холодом, причиняемым воздухом комнаты. И взгляд на людей, будь то горячо ценимых или свиней, у него остаётся прежним: пусть и хлипкая, но пауза в их намерениях прикончить друг друга не остановила мужчину от фантазий, столь глубоко влияющих и на его возбуждение. «Просто не встанет, Уилл»: оправдывался тот, но Грэм был уверен, что и без кулинарного разбора на составляющие он весьма лакомый кусок. — Здесь, совсем рядом, сердце, — Ганнибал практически дрожит от переполняющего его экстаза: движения губ становятся все более лихорадочными, сбивающимися с ритма; ладонь крепко сжимает чужое бедро и ведет вверх-вниз и снова вверх, надавливая на такую соблазнительную косточку. Ему нравится то, как легко её нащупать: тело Уилла, худощаво-прелестное, дарит хрупкое, мимолетно-лихорадочное ощущение вседозволенной власти, и очевидно проявляющиеся нажатием на кожу мышцы не портят сладкий коктейль тёплых ощущений, ударяющих не хуже алкоголя (пусть тот привык принимать его в строгой, дозированной точности, от привыкания не дающего абсолютно не нужной неясности ума), — Ничуть не примечательное в обыденности обычных тел мышца, тонко раскрывающее грани в этой грудной клетке, — он ведёт носом ко коже, смакуя каждый оттенок естественного, слегка тухловатого запаха кожи и пота, что в сочетании с личностью экс-профайлера взрывают изысканностью ни на что не похожего парфюма, — Я часами бы размышлял, какой выбор стал бы достойнейшим для тебя, но, навскидку, в конкретный момент мне приходит на ум Cœur de Bœuf Braisé à la Persillade, — он внезапно смещает ладонь с его живота на лопатку, трепетно оглаживая, — Для его приготовления мне понадобится крепкий бульон, для которого я бы позаимствовал эту часть, — он останавливается, позволяя сладкой дрожи прокатится по позвоночнику. Его глаза давно закрыты, он действует на ощупь, наслаждаясь образами воображения и чёткими воспоминаниями вкуса предлагаемых блюд, — Говяжье сердце по свойствам схоже с человеческим, что превращает этот рецепт медленного тушения на огне в идеально выверенный — единственное, я бы уменьшил время на пятнадцать минут. Этот долгий процесс позволил бы мне насладиться каждой минутой нашего взаимодействия, разобрать её на память и отдать дань, — он судорожно вздыхает, — И почтить тебя со всей основательностью. Выбранная терминология слегка резала слух, отсылая к началу их знаменательного, понесшего множество несчастий знакомства. Хоббс скрепил их души, разрушил черту между взаимным интересом и позволил окунуться в друг друга с головой. Уилл видит это, как и видит Ганнибал, и странное, неуместно-щемящее чувство пронзает воспоминания о тех временах, когда все казалось проще и менее драматично. Уилл начинает нервно стучать пальцами по подлокотнику, когда мозг предательски считывает чужое благоговение: чувство нахлынывающего волнами наслаждения от мысли приготовления самого себя оглушает, заставляет дыхание участиться будь то от злости и того же. Он почти видит картинку себя: расчлененного, разобранного, впервые не позволенного быть выпотрошенным ради парочки органов — каждая его часть бы нашла применение, и, будь у Ганнибала возможность, тот бы с радостью разделил каждую с ним самим же, делясь своим скользким эстетическим наслаждением. — А здесь, совсем рядом, находится печень, — он слегка прикусывает зубами кожу, пока Грэм с точностью считывает чужое намерение разодрать ту беспощадным образом. Он кладёт ладонь на чужую макушку: спокойно, но предупреждающе. Он давно чувствует, что устал и хочет завершения: он знает, что Ганнибал разберет его тело до самых пяток, и уже начал нервно придумывать какой-нибудь рецепт котлеты из них, — Не уверен в её качестве, — задумчиво мурлычет тот, не предпринимая попыток сбросить с себя чужую ладонь, — Но факт наличия онной у тебя лично скрасит необычный вкус, позволяя раскрыться новому, доселе неизвестному мне аромату. — Ганнибал, боже милостивый, — максимально невпечатленным голосом произносит тот, давя на чужой затылок сильнее, вынуждая поднять взгляд на лицо, — Если сначала у меня и было некоторое волнение от предложенной тобой перспективы, то сейчас единственное, чего я хочу — заснуть. Лектер разглядывает его лицо с резко отображенным голодом в глазах. Слегка поднимается, поддерживая контакт, и мягко прислоняется губами к шее, туда, где бьется почти спокойный пульс — рядом с ним никогда нельзя было расслабиться по-настоящему, пусть и его способности к вызыванию личного расположения поражали разум любого. Уилл уже давно барахтается в этой паутине яркого интереса, просочившегося в кожу иглой зависимости. Слабая интимность почти прерывающего жизнь лёгкого усилия чёткого прикосновения зубов волнует кожу, заставляя предательское тело вновь покрыться ощутимым липкой кожей холодом. — Не буду обвинять тебя в грубости очевидной правды, — мягко произносит он, потираясь щекой о пульс, — Прошу прощения, что мои порывы приносят тебе неудобства, Уилл. Не то, что порывы, это — суть. Ничем не прикрытая: отсутсвующий костюм человека, оголяющий глубокие намерения, поражающие своей простотой — тот видит необходимость в еде, при этом придавая той абсолютно разное значение. «Почтить» или составить отсутствующий при жизни смысл. Уилл, возможно, чувствует себя окрыленным оказанным доверием — если бы не удостаивался тем столь долгие годы, прошествия которых отображаются во все еще заметных телесных шрамах. Ганнибал опускает голову до рассекающей его живот «улыбки» и проходится по ней подушечками пальцев, тихо мурлыча от переполнявшего удовольствия. Грэм способен почувствовать его тоже, почувствовать значимость дарованной жизни, столь искажающейся в перспективе чужого ума. Почти божественное откровение, протекция и скользкое сочувствие. — А здесь, — внезапно произносит тот, добираясь до кромки единственного сохраненного по чужой просьбе элемента одежды, — Находится то, что, при всем желании, я не смог бы приготовить. Будь ты женщиной, я бы использовал яичники, но здесь, — он охватывает слегка напряжённый ситуацией член, — Абсолютно бесполезная с точки зрения кулинарного искусства часть. Он внезапно трется щекой о чувствительную кожу через ткань, и здесь Уилл позволяет себе рванный выдох, сразу же собираясь с мыслями о текущей цели происходящего здесь. — Но не перестающая быть менее желанной, — почти неосознанно произносит Уилл, отчего Ганнибал сладко рычит и кусает его в бедро в отместку. Негоже столь ярко погружаться в его мысли, в его желания и мотивы. Уилл, помимо воли, твердеет под завесок чужого голода. Тот впихивает в своё горло член одним мощным рывком, не позволяя одуматься или отдышаться. Грэм чувствует мелькающие мысли о кулинарии, об изысканности вкуса и сладострастном возбуждении; чувствует почти жалкий порыв прикоснуться к себе, скрасить обуревающее вожделения плоти. Тот вынимает орган, кратко целует и широко лижет, позволяя белесой жидкости лечь на рецепторы странным соусом; вновь расслабляет горло и вбирает, почти потираясь штаниной о чужую. Горьковато-хорошо: Уилл впивается лунками ногтей в обитое кожей кресло, привнося мебели почти считающиеся за грубость повреждения, пока второй мужчина почти пожирает его в единственно доступной на данный момент форме. Уилл знает, как хочется сомкнуть зубы, прокусить вену и сглотнуть насыщенно-темную кровь; он почти благодарен за сдерживание звериного порыва, ограниченного лишь хрипом слюны в глотке и втиснутыми в его привлекательные бедра пальцами. Ему делают невиданное одолжение, жест чистой щедрости и, в то же время, жажды в понимании. Сдерживать себя становится сложнее: он тихо бормочет под нос всякие считаные глупости о теплоте плоти, жаре внутри и желания продлить мгновения почти полного, все ещё не сравнимого с пожиранием кожи, единения, пронзающего их обоих стрелой незамутненных чувств. Почти на самом краю Лектер отстраняется, сжимает сильной ладонью основание и шепчет благодарность за горьковатое блюдо, опробовать которое мечтания не покидали ни на минуту, лишь ожидая необходимого сладкого момента обоюдного принятия взаимных чувств. Блюдо, томленное долговременным ожиданием, законченное пронизывающими каждое немимолетное взаимодействие. А потом — глотает все до единого, тихо вздрагивая от странной, неподходящей нежности. — Я бы поглотил тебя всего, — бормочет тот, отстраняясь. На губах осталась сперма, и этот соблазнительный вид полного доверия кружит Уиллу вялую после оргазма голову, что не теряет настороженного ожидания даже в столь интимный момент. — Разумеется, в итоге все придет к этому, — мягко произносит Грэм, — Быть поглощенным или поглотить: нас раздерет это странное противоречие, не оставляя и шанса. Ганнибал коротко улыбается, вытирает губы указательным пальцем и сует их в рот. Уилл почти снова возбужден. — Есть нечто интимное в единении, пропитанном твоим всепоглощающим талантом чувствовать все на себе. Уилл неопределённо мычит, кладя ладонь на чужую мягкую, податливую щеку, отражающую сбалансированность привычного рациона питания, налаженного после тюрьмы — мягкость, контрастирающая с грубостью высеченных камнем черт, отталкивающих при ближайшем рассмотрении чужой личности. Внешность, воплощающая собой первородный христианский грех; так, что вера в создание человека по Его образу и подобию наполняет тело, инстинктивно жмущееся к источнику испытанного удовольствия. Он почти чувствует ощутимые чужим обонянием запахи секса, тонко задевающие скрытые струны прогнивших насквозь душ. — Никакого продолжения, — резюмирует Уилл, слегка потягиваясь и привлекая чужую голову ближе, прямо напротив лихорадочно бьющегося сердца. — Главное блюдо требует тщательного подношения в виде закусок. Поднесет ли Ганнибал себя в качестве желанного предвосхищения? Покажет лишь выверенное время, имеющееся в избытке, отмеряющееся скачками пульса, неизбежно считающими время до финального сокращения.