Спаси и Сохрани

Миша потирает свои глаза пальцами и тяжело вздыхает. Он вымотан. Наконец этот негодяй оставил их в покое. Надеется, что надолго. Придется существенно усилить охрану, хотя, казалось бы, куда еще. Все же не понятно, как ему удалось остаться незамеченным и проникнуть в кабинет. Неужели кто-то на посте прозевал его появление на мониторах? Если так, то из-за халатности этого идиота Саше могли навредить. Москва переводит свой уставший взгляд на рядом сидящего и ловит недовольный взор на себе. — Что? — сразу же решает расставить все точки над i. — Чем ты недоволен? Высказывай. — Чем я недоволен? Серьезно? — Саша скрещивает руки на груди, как делал обычно, когда отчитывал детей после очередной шалости. — Ты вообще в своем уме, Московский? — Давай-ка ты будешь выражаться сдержаннее, радость моя. Я абсолютно точно в своем уме. — Как ты вообще мог додуматься до такого?! — не сбавлял напора Петербург. — Закрыть пути на четыре месяца! И тебе даже на секунду не показалось, что это слишком? — Это был единственный способ держать их в узде хоть какое-то время. Если по-хорошему не понимают, приходится идти на крайние меры. — Четыре месяца, Миша! — уже чуть поднимает голос Романов. — Ты вообще понимаешь, какой это большой срок для пары, вроде них? — А меня кто-нибудь собирается тут понимать, или нет? — его голос тоже немного растет в децибелах. — Я действую в рамках правового поля. И на этом поле, увы, нет места чувствам! — Разве не ты учил меня когда-то, что выход есть всегда? — Тогда расскажи, что бы ты сделал на моем месте! Отвергаешь — предлагай! Но, думается мне, ты и сам не видишь этого выхода. — Я бы попробовал подписать дополнительное соглашение! Дал бы разрешение хотя бы на короткие ежемесячные встречи! — И как ты себе это представляешь? Главы двух государств будут договариваться о новом заседании только потому, что два взрослых лба тоскуют друг по другу? — Они не просто два лба, а меченые альфа и омега! И разлучить их было огромной ошибкой! Это привело нас сегодня к подобному инциденту! — А еще они олицетворения! И все, что касается дел между странами, касается и их напрямую! Такова наша участь! — чеканит Москва. — Подобный инцидент случился только потому, что этот идиот не понимает всю серьезность несоблюдения правил! Как был разбойником, так и остался! — А ты всю серьезность своих решений понимаешь? — Я четко отдаю им отчет и действую в ответ на эти нарушения! Не забывай, что я столица и за каждый промах отвечать мне! — уже не сдерживая раздражения говорит Миша. — А кому отвечать за твой промах? — кидает ему Саша. — Или за промах твоего брата? — Я даже слышать о нем не хочу! Он давно мне не брат! — Кто должен за вас отвечать? — не унимается северный город. — Маргарита? Леонид? Кто-то мог сегодня пострадать из-за вашей ошибки, ты понимаешь? — Они могли пострадать лишь из-за недалекого ума Алексея! Я только ради тебя спустил ему все с рук! И сейчас понимаю, что зря! Нужно было его связать и запереть, как опасного для общества индивидуума! — Ты бы только усугубил этим ситуацию! Вопрос так и не решен! Думаешь, он теперь не будет пытаться пересечь границу? Нам были необходимы эти переговоры, а ты прервал их по непонятной причине! — Ты сам видел его настрой, переговоры — это пустая трата времени! Ему не хватает смекалки, чтобы хоть немного вникнуть в суть происходящего. Он действует только по прихоти собственных инстинктов! Из-за них он и поехал крышей! Явился сюда, разбрасываясь феромонами! Его запах стоит у меня в глотке! — А как он еще, по-твоему, мог действовать? Разве это не в нашей природе? Мы все подчиняемся инстинктам! — Лично я давно научился держать их при себе и вовремя брать себя в руки! И им бы не помешало! По-хорошему, нужно было кольнуть ему дротик с подавителем, в миг бы успокоился! Саша замолкает, мотая головой в отрицании, и говорит уже чуть тише: — А если бы меня там закрыли? — вдруг произносит он. — Где там? Не придумывай уже. — За какой-нибудь границей. Что, если бы мы не могли видеться. Как бы ты себя чувствовал? Смог бы держать себя в руках и смирно сидеть, подчиняясь чьим-то правилам? — Не говори ерунды, — Миша снова трет лицо ладонью. — Такого бы не случилось с нами. — Такое уже случалось! — он тяжело сглатывает. — Или ты забыл? Забыл этот горький вкус разлуки? — Саша, — на выдохе произносит блондин. — Это были другие времена и обстоятельства. Не начинай. — Однако ситуация у нас была похожей. Разве ты не страдал тогда? Разве инстинкты тебя не душили? У Миши сводит зубы от этих воспоминаний, возвращаться даже мысленно в этот ад ему не хотелось. — Конечно, страдал. Я не хочу об этом вспоминать. — Видишь, и я не хочу. Только напомню, что нас разлучали внешние обстоятельства. А сейчас этой же причиной для них становишься ты... — на последних словах его голос слегка подрагивает. — Блять... — устало ругается Миша, ослабляя галстук на шее. — Только без мата, у меня уже голова гудит от ваших сквернословий! — Я же уже объяснял тебе, что причина в... — Договоре?! — вскипает вдруг Романов. — Как при таких обстоятельствах вообще можно о нем думать? — Саша... — Вы же знали про их отношения! Почему не оставили хотя бы им возможность не участвовать во всем этом?! — Ты прекрасно знаешь, почему! Ему нужно было изначально думать, прежде чем метить этого омегу, — он вымотан и не на шутку раздражается, повторяя одно и то же, как попугай. — Поверить не могу, что слышу от тебя такое! Ростов прав! Вы просто эгоисты! Москва не выдерживает, ударяет рукой по столу и начинает так же кричать: — Все верно! Я — эгоист! И сердца у меня нет, все как обо мне и говорят! Разве это новость для тебя, Саша?! Я всегда таким был! — гневается Михаил. — Не смей повышать на меня голос! — тут же подрывается Петербург. — И делаю я все, что есть в моих силах! А вот ты ведешь себя как глупый маленький мальчик! — продолжает свой монолог Москва. — Да что ты такое говоришь?! — Я думал, что хоть ты меня поймешь, ведь знаешь как тяжек груз ответственности на моих плечах! Но нет! Все еще живешь своими слащавыми французскими романами и не хочешь соприкасаться с настоящей действительностью! — Довольно! Я не собираюсь выслушивать этот бред! — А действительность такова, что никто не собирается вступаться за двух глупых влюбленных, как и за нас никто не вступался! И эта история останется без хэппи энда, как бы тебе не хотелось ее переписать! Жизнь несправедлива, Саша, пора бы тебе это наконец уяснить! Последняя капля выдержки у Романова иссякает, он поддается вперед и с размахом влепляет Московскому такую пощечину, что его собственная ладонь начинает гореть. От удара светлая голова чуть поворачивается в сторону, замерев. Миша сначала шокированно смотрит перед собой, а потом вновь медленно оборачивается к омеге, на автомате рыча, скалясь и суживая зрачки по-кошачьи. Его альфа зразу же неодобрительно реагирует на подобный выпад. Саше в нос бьют его густые гневные нотки, отдающие кислинкой. Омега внутри хочет отступить назад и извиниться перед парой, но сам Саша не боится, продолжает холодно смотреть в хищные глаза. Даже хорошо, что получилось добиться такой реакции. — Вот тебе и доказательство, что и ты их сдержать не можешь. — твердо говорит Романов. — Мы — животные, и ничего с этим не поделать. Так разозлился, аж клыки торчат. Слова альфу тут же отрезвляют. Мышцы лица расслабляются, острые зубы пропадают из виду, глаза принимают прежний вид. Щека только сейчас начинает отдавать жжением. Он накрывает ее своей ладонью и сглатывает. Сам не верит, что не сдержался и дал волю своей животной части. Он не может найти слов, не знает, что ответить, ведь омега прав, он не сдержался, в голове полнейшая каша. Саша смотрит на него, скривив губы. А Миша надеется, что сверкающей крупицей прошелся по бледному лицу отблеск очков, а не слеза. Романов резко поднимается со своего места, не желая больше находиться в этом душном и пропитанном негативными эмоциями кабинете. Но ноги почему-то снова ватные, а голова начинает слегка кружится. Эта смесь запахов мешает мыслить, а в районе шее словно ожог расползается. Пол почти меняется местами с потолком, стена перед ним мутнеет. Он пытается ухватиться за стол перед собой, но основной опорой становятся сильные руки, вовремя подхватившие его. — Саш? Саша! — взволнованно обращается к нему Михаил, заглядывая в лицо, но глаз не видит из-за отражающегося в круглых стеклах света. — Что с тобой? Ты не ранен? — Не трогай меня, — пытается отпихнуть его, но силенок и правда как у мальчишки осталось. Москва бегло осматривает его на наличие видимых повреждений, но вроде ничего не находит. Только чувствует на нем осевший запах чужих горьких феромонов. — Присядь обратно. Я соберу вещи и мы поедем домой. — Я поеду к себе в Петербург, нечего маленьким мальчикам вдали от дома шататься. — Нет, ты едешь ко мне. К нам домой, — говорит Москва. Сашу заботливо усаживают обратно в кресло и собирают вещи. Замечают, что его мобильник валяется на полу рядом с диваном. Москва не решается расспросить его, что же происходило все это время в кабинете. Он переживает, что Петербург что-то замалчивает. Подходя к омеге он накидывает ему на плечи пальто, замечая, как тот глубоко дышит, словно ему воздуха не хватает. Миша мягко берет его за плечи, заставляя подняться и скорее выйти. Во второй раз это получается уже лучше, но Москве не нравится, что он так притих и отводит от него взгляд. — Саша, извини, я сказал эти глупости на эмоциях. — Так держи их при себе, как и свои инстинкты! Ты же столица, Московский! — огрызается омега и дергает плечами, чтобы спихнуть с них чужие руки, а сам осторожными шагами и чуть сгорбившись направляется к двери. Миша идет за ним следом, внимательно присматривая. Они доходят до переполненного людьми первого этажа. По дороге коллеги то и дело пытаются расспросить Михаила о случившемся, но он только отмахивается от них, не спуская глаз с фигуры перед собой. Уже у выхода он встречает Леонида. Тот, как и было указано, стоял внизу и ждал босса. Миша останавливается перед ним, а Романов безмолвно выходит на улицу, не дождавшись его. — Дай мне ключи и принеси мой ноутбук. Он остался в кабинете напротив, — дает новые указания Москва, вспомнив, что забыл компьютер. — Будем ждать в машине. — Слушаюсь, — отчеканивает служащий, сразу же отправляясь в нужном направлении. На улице везде горят мигалки полицейских машин, только к чему это все теперь. Миша подбирает немного снега с земли и прислоняет к щеке — она еще неприятно ныла. Наверное, даже след остался. Рука у Романова тяжелая, хоть и кажется хрупкой. Находит Сашу чуть поодаль от машины. От зоркого взгляда не ускользает его загнанное, словно после марафона, дыхание и сжатые кулаки. Свежий морозный воздух ему ничуть не помогает. Миша подходит ближе, слегка касаясь его спины. — Саш, что с тобой? — Я не хочу сейчас разговаривать, — раздраженно отвечает Романов. — Открой машину, или я вызываю такси. Альфа стискивает зубы, но нажимает кнопку на пульте. Звук снятия сигнализации приятно щелкает по ушам. Саша сразу же садится на заднее сидение, а Миша сначала заводит машину и включает обогреватель, затем тоже усаживается назад. Внутри их разделяет одно холодное кожаное место посередине, оба размещаются у окон по разные стороны. Петербург сразу отворачивает свою голову к стеклу, пассивно-агрессивно выражая свою обиду, но надеется, что состояние его не видят. Лишь опускает немного окно. Но небесного цвета глаза не прекращают следить за ним, выискивая причину его замешательства. — Прости меня, — повторяет свои извинения Миша. Он готов переступать через себя только во время их совместных ссор и больше никогда. — Я совсем не злюсь и мне не стоило повышать голос. Сам не знаю, что на меня нашло. Но его оставляют без ответа — так просто этого аристократа на контакт теперь не выведешь. Слишком ранимый и злопамятный. Творческие личности все такие. Миша его игры принимает, хоть и не любит их. Сколько раз проходили уже. Прерывает эту молчанку только звук открывшейся спереди двери. Водитель вернулся, положив ноутбук на соседнее сидение, и начал трогаться с места, сдвигая иномарку с парковки, вовсе не считывая атмосферы позади. — Михаил Юрьевич, прошу прощения за сегодня. Я не вовремя заметил нарушителя. — Ты единственный, кто его вообще заметил. Не понимаю, чем занимались эти олени на охране, — отвечает Миша, все так же оглядывая омегу, сидящего сбоку от него. — Мы посмотрели записи с камер. Ему удалось найти слепую зону, чтобы проникнуть на территорию и забраться наверх. Поэтому камеры и не зафиксировали. — Чтобы я больше такого не слышал! Немедленно установите там слежку! — сквозь зубы говорит Москва, переводя взгляд на зеркало, в котором отражалось лицо Леонида. — Слушаюсь, будет исполнено сегодня же. Снова повернув голову в сторону, Михаил, кажется, начинает догадываться, что происходит с омегой — Саша аккуратно коснулся рукой своей шеи. Он слегка потирал ее, словно пытался унять боль. «Метка горит?» — предполагает про себя Миша. И оказывается прав. Метка петербуржца дала о себе знать еще когда Ростов начал прижимать его к двери и обливать своим запахом. И его тело начало реагировать на чужого альфу. А потом и сам Миша на него заагрился. Слишком большая порция феромонов для его чутких рецепторов. Было терпимо, пока он сам не сделал хуже, причинив на эмоциях своему истинному боль. Теперь укус, оставленный им, не дает ему покоя. Чтобы убедиться в своей догадке, Миша незаметно пододвигается чуток ближе и начинает понемногу выпускать свои природные феромоны, давая омеге почувствовать, что он сейчас рядом и все хорошо. Альфа правда не злится, лишь хочет унять его боль. В ответ на это замечает, как у Саши постепенно выравнивается дыхание и расслабляются плечи. Но голову в его сторону он так и не поворачивает. Тот еще обидчивый упрямец. — Он больше ничего не успел натворить? Спокойно вышел? — снова обращается к подчиненному Москва. — Да, я проводил его до самых ворот. Но он вел себя странно, пошатывался и держался за голову. Как будто был пьян. — Гормоны разбушевались, видимо. У альф бывает такое. Вы поняли, как он пробрался? Окно было целым, — вспоминает Михаил. — Видимо, он открыл его снаружи. Мы еще не выяснили, — чуть опасливо отвечает бета. — Невозможно. Там же затворы стоят. —Верно, но иного способа просто нет. Возможно, он... — Это я открыл окно, — вдруг подает голос Романов. На него устремляются две удивленные пары глаз, одна через зеркало дальнего вида. — Ты сам его впустил?! — поражается Миша. — Я лишь хотел подышать свежим воздухом, а потом оставил открытым, чтобы проветрить, — холодно отвечает Саша, так же смотря в окно. — Я же не знал, что ты кому то дорогу перешел и на тебя точат шашку. — Значит ему просто повезло, стекло он бы не смог разбить, — констатирует Леонид. — Вот же урод, — шипит Московский. — Я заметил его, когда он был уже у окна. И сразу же ринулся внутрь, чтобы предупредить. — Леонид стоял тогда на улице, с сигаретой в руках. И подняв голову, заметил темную фигуру на внешнем фасаде здания. — Он Вас не тронул, Александр Петрович? — Нет, пострадала только Маргарита. Сильно испугалась. — Ничего, я выпишу ей выходные на пару дней, — проговаривает Миша, вызывая у Саши очередную волну негодования. — Как щедро, — шипит Саша в воздух. — Леонид, отвезите меня в аэропорт, пожалуйста. — Нет, Леонид, мы едем домой на Тверскую, — тут же подключается Московский, обращаясь сначала к водителю, а потом к омеге. — Мы же договорились. — Я не давал тебе согласия, — наконец оборачивается к нему Петербург. — Я понял тебя. Московский снова хмурится в привычной для себя манере и нажимает на кнопку на подлокотнике, поднимая перегородку между пассажирскими сиденьями и водителем, закрывая их от посторонних глаз и ушей. Пододвигается еще ближе к Саше, пока тот не отвел взгляд снова. — Сколько выходных ей выписать? — напрямую спрашивает Миша. — Минимум две недели. И, будь так любезен, выплати ей неустойку за моральный ущерб, — строго отвечает Петербург. — Ты хочешь оставить меня без секретаря на две недели?! — Ничего страшного, кофе можешь и в автомате купить, — язвит Романов. — Так уж и быть, — так же хмуро отвечает ему Москва. — Ради тебя я… — А Леониду подними зарплату в два раза и награди званием, — перебивает его омега. — Еще чего?! — Или я возвращаюсь к себе, — ставит свои условия Саша. — Даня мне написал. Сказал, что хочет увидеть тебя. Останься хотя бы до завтра. При упоминании сына у Романова сжимается сердце. Данечка была так рад его приезду, он не может вот так уехать теперь. Выражение его лица меняется, немного расслабляется, однако он снова отворачивает голову от альфы. — Хорошо, я подниму ему зарплату и награжу. Что-то еще? — Московскому совсем не нравятся эти условия, правда выбора ему не дают. — Это все, — с ноткой печали заканчивает разговор Саша. Миша чувствует, что лед тронулся. Использовал козырной прием, пусть и нечестный. Стоит вскользь упомянуть детей, Саша сразу же эмоционально подключался. Родитель он довольно тревожный, иногда наседающий. И его сейчас нужно вытянуть на разговор. — Саш..? Он правда ничего не сделал? Скажи честно, — все беспокоится альфа. — Сказал уже, что нет. — Мне показалось, ты был растерян, когда мы вошли. — Тебе показалось. — Что он сказал тебе? — Ничего. Отвечает, это уже прогресс. Однако его напряжение продолжают считывать. Миша садится почти вплотную, аккуратно касается холодной ладони, опущенной на кожаное сидение. Лица его снова не видит, но опять ощущает чужой горький запах на нем. Это раздражает альфу. Хочется смыть его и снова вдохнуть природный сладкий аромат. — Он угрожал? Хотел выпустить пулю в сердце? — мягко спрашивая, не унимается Москва. — Я все слышал. Просто скажи мне. Обещаю, что ничего ему не сделаю. — Это были мои слова. — Твои? — удивляется Московский. — Так нужно было. Чтобы он остыл немного. — Тогда для чего он закрыл дверь? — Это я ее закрыл! — грубо кидает Саша, резко поворачиваясь к мужу. Не дают ему тихо посидеть и подуться. — Ты?! — он не ожидал этого услышать. — Но.. Зачем ты..? — Да затем, чтобы твоего черствого сердца эта пуля не коснулась! Хотя подожди... Ах да, точно, у тебя же его нет! Уж извини, что я такой забывчивый, никак не могу запомнить! — кричит ему в лицо Романов. — Все разузнал? А теперь, будь добр, оставь меня в покое! Брюнет снова отворачивается, дыхание его снова сбивается. Но ладонь не отрывает, лишь чувствует, как сжались теплые пальцы поверх нее. Голубые глаза смотрят на него с потрясением, но злобы в них не найти. И слов ему не найти. Миша шумно выдыхает через рот, словно не дышал до этого. Его голова устало откидывается на подголовник. Сердца у него нет, но что же сейчас пытается пробить его грудную клетку, разгоняя трепет по артериям? Наверное, всего лишь его душа. И душа эта от осмыслений ноет. От испепеляющих чувств, от пронизывающей ее тонкими иглами любви. Внутри него снова пожар, но он совсем не против в нем задохнуться или сгореть к чертям собачьим. Разжечь это пламя способен только Александр Романов. Ему до сих пор иногда не верится, что кто-то способен пробудить в нем такие сильные чувства, в его холодном и черством нутре. И тем более встать за него, закрывая своей грудью. Москва наклоняет голову набок, снова смотря на Романова, что теперь сидел как-то ссутулившись. Аккуратно просовывает свою ладонь под чужую, сплетая пальцы. К своему счастью, не чувствует сопротивления. Он подносит холодную кисть тыльной стороной к своим горячим устам, закрывая глаза. Хотя бы так выражая благодарность своему стойкому, верному, эмпатичному омеге, принявшему сегодня удар на себя. Вместо него. Ради него. — Любовь моя, — горячо выдыхает Михаил. — Ты абсолютно точно прав, я самый настоящий эгоист. Его слова отдаются теплом по тонкой коже, потихоньку растапливая ледяную глыбу, в которую превратился петербуржец. — Ты приехал ко мне спустя столько времени, а я даже не уделил тебе должного внимания. — говорит словно на исповеди Москва. — Оставил одного, хотя чувствовал, что что-то может произойти. Прости меня, Сашенька. Он медленно проходится губам по поверхности ладони, переходит на костяшки, что отчетливо выпячивали под тонкой материей. Омега словно весь был соткан из тонкого материала. — В моей жизни давно нет ничего светлого и радостного. Только ты, мой Ангел, мое благословение. Саша долго притворяться статуей под этими касаниями уже не смог и все же повернулся, когда почувствовал, как ему выцеловывают пальцы. Миша мягко притрагивался к нему, словно он был фарфоровым, после прижимая ладонь к щеке и заглядывая в меланхоличную серость родных очей. — И по своей ошибке я мог лишиться этого. Тебе пришлось остаться там, наедине с этим психом, становясь под пули. — Я сам на это пошел, — тихо отвечает Романов. — Это было мое решение. Миша сильнее сжимает ладонь и качает головой в несогласии. — Ты не должен был. Не должен отвечать за мои поступки. Кто угодно, но не ты. — Я готов за них отвечать, — тихо и печально говорит он, мягко касаясь указательным пальцем его лица. — Мы же семья, Миш. Я всегда буду за тебя стоять, даже если не согласен с твоими решениями. — Нет, не такой ценой... Черт, ты же мог пострадать там. Я бы никогда этого не простил. Ни себе, ни ему, — с болью в голосе говорит он, представляя страшную картину. — Он бы не стал в меня стрелять, — омега пододвигается ближе, смотря так же грустно. — Он был не в себе, — тяжело вздыхает Михаил. — И мог сделать все, что угодно. Слава богу, все обошлось. — В меня бы не стал, я знаю, — Саша мягко вырывает свою ладонь и кладет на зардевшуюся щеку, по которой прошелся до этого. — А в тебя мог бы... От своих же слов и сожалений о содеянном в глазах появляются слезы. — Сашенька… — только и успевает произнести Миша, заметив это. Петербург подается ближе, забирается к нему на колено и крепко обнимает. — Все хорошо, Заря моя. — Я мог потерять тебя, — всхлипывает Романов, выплескивая все свои страхи ему в плечо. — Я так боялся тебя потерять. Альфа прижимает его к себе сильнее, поглаживая по спине, слыша, как он плачет. И все его существо замирает и трепещет от переживаний и чувства жалости. Они бессмертны, но даже временная утрата ощущается для них, как настоящая смерть. И его омега защищал его от этой участи, закрывал собой. Его Ангел-Хранитель. — Это я виноват, — шепчет на ухо альфа. — И я тоже очень испугался. У меня земля ушла из-под ног там за дверью, когда я услышал эти слова. Думал, что уже не успею. Даже представить страшно. Боже... — Я был уверен, что он не тронет меня, — проговаривает Саша. — Поэтому заперся там, чтобы он не вышел, чтобы не нашел тебя. Прости. — Тебе не за что извиняться. — Я ударил тебя...я не хотел... — Это все пустяки, — он прижимает голову к своей шее, снова выпуская феромоны. А сам старается лишний раз не вдыхать — запах у партнера слишком резкий, чужой, неестественный. — Я точно заслужил это, не сдержал себя. Еще и накричал на тебя. — Я не совладал с эмоциями, эта история так напомнила нас с тобой. Эти невыносимые времена. Никому не пожелал бы такого. Машина останавливается, давая им понять, что они приехали, но Миша его не отпускает и продолжает поглаживать и успокаивать. — Понимаю, — шепчет Миша. — Поверь, мне пришлось так поступить, я правда сделал это не по своей личной прихоти. Я тоже подчиняюсь приказам. — Я верю.. Я же сам был на твоем месте. Знаю, какие тяжелые решения тебе приходится принимать. Но все равно не могу смириться, это так больно, — он успокаивается, но голос все равно полон печали. — Если бы я мог, я бы давно это исправил, — мягко говорит Миша. — Но есть вещи, на которые я не могу пойти. Просто не могу. — Обещай, что этого не повторится, — просит Романов. — Это слишком жестоко. Разлучать их вот так. — Я постараюсь, любовь моя, — тяжело вздыхает Миша, поглаживая его по волосам. — Постараюсь что-нибудь придумать. Это правда сложно, мне приходится расставлять приоритеты. — Я знаю... — шмыгает он носом и пару раз коротко касается губами горячей щеки. — Я все прекрасно понимаю. — Не плачь, пожалуйста. Ничто не стоит твоих слез. Тем более я. — Не говори так, — Саша наконец поднимает голову, касаясь его лба своим. — Я же люблю тебя, Миша. И всегда очень переживаю за тебя. — И я тебя очень люблю, — он вытирает дорожки от слез. — Но не хочу, чтобы мои проблемы тебя касались. Мне плохо, когда ты плачешь. — Но мне от этого только хуже, я остаюсь в неведении, — спокойно объясняет Саша. — Я же тоже чувствовал тревогу, но не мог понять, почему. Новость об ограничениях стала для меня потрясением. — Тут я просчитался. Даже не думал, что он сможет приехать сюда. Тем более обойти охрану. — И вот, во что это вылилось. Прошу, не замалчивай, говори мне. Я всегда с тобой и за тебя. Ты не один, Миш. У Миши снова внутри разгорается пожар от этих слов. Все мертвое внутри него оживает. — Спасибо, — жарко выдыхает он. — Спасибо, что остаешься со мной, бессердечным сухарем, даже когда я неправ. Мне не выразить всех своих чувств к тебе, мой северный рай. — Не нужно. Я и так все знаю, дорогой. Саша чуть приподнимает уголки губ и наклоняется к нему, мягко прижимается к его губам почти в невинном поцелуе. Потом отстраняется и тихо произносит: — Пойдем домой.