Её защита, поддержка и утешение

Каталина была опустошена. Нет, она была раздавлена внезапной кончиной Петера Эстерхази. Будучи взбалмошной и своевольной, молодая девушка в отчаянной борьбе за свободу часто шла наперекор отцовскому слову. Бунтарский, непокорный нрав Каталина унаследовала от покойной миссис Эстерхази, единственной и навсегда любимой жены Петера. Смотря на дочь, господин Эстерхази не мог не видеть в ней отражение Мейлин. Его Мейлин. С виду сдержанная и спокойная, воспитанная в строгих восточных традициях, будущая миссис Эстерхази за внешним фасадом уравновешенности скрывала в себе неукротимый огонь, грозящий спалить всё вокруг дотла. Ее хрупкая, нежная, словно лотос или цветок сакуры, красота сразила Петера наповал с первой же встречи. Но девушка долгое время принимала ухаживания Петера прохладно. Ему стоило больших трудов растопить лёд между ними и добиться сердца этой женщины. Когда же Мейлин не стало, дочь служила единственным напоминанием о супруге, буквально её продолжением. Видя схожести их характеров и привычек, Петер не держал зла на дочь за её излишнее упрямство и непокорность, прощая ей многое и даже больше. Тем не менее, отец не молодел, и здоровье его, увы, ухудшалось, а постоянные ссоры с дочерью и её выходки лишь сильнее изнашивали его и без того слабое сердце. Петер искренне любил дочь, старался дать ей самое лучшее, но воспитание юной мисс забрало у него остатки жизненных сил, заставляя пребывать чуть ли не на последнем издыхании. Прокручивая в голове все разговоры с отцом за последнее время, девушка испытывала лишь горечь и жгучий стыд. Она жалела о своей несдержанности и о том, что больше никогда не принесёт отцу извинения за свою грубость, никогда больше не обнимет его и не скажет, как сильно любит его и дорожит им. Теперь, оставшись без последнего близкого человека, Каталина ощущала себя до ужаса одинокой. Как будто от неё откололся важный фрагмент, без которого она больше не была полноценной, не была собой. Мисс Эстерхази отныне одна в этом алчном, жестоком, беспощадном мире. Никому нет дела до судьбы жалкой сиротки, потому что всех беспокоят лишь свои проблемы и собственное благосостояние. Из родственников на белом свете у неё остались лишь надоедливая, несносная тётушка Ирэн и трусливый, гадкий кузен. Девушка понимала, что никогда не сможет положиться на этих людей, доверить им свои сокровенные мысли и чувства. Рядом с ними ей всегда придётся быть настороже. И даже сейчас, когда отец отошёл в мир иной, она не дождалась от родственников ни помощи, ни соболезнований. Внезапно девушка вспомнила о недавнем разговоре на кладбище. Тогда барон Рифхогель повёл себя беспардонно и бесцеремонно, набросившись с обвинениями на девушку, убитую горем. Эрих обещал в скором времени нанести визит в дом Эстерхази, который лишился своего полноправного хозяина. "Что же нужно этому барону?" — терзалась вопросом Каталина, но не могла найти ответ. "Эрих с папой часто беседовали наедине и обсуждали какие-то общие дела. Отца больше нет, но барон наверняка придет, чтобы забрать то, что ему причитается", — подумалось ей. Каталине совершенно не нравился ход её мыслей, но, как назло, это был единственный вариант, который подкидывало сознание. "А что, если бароном движут корыстные мотивы? Таким людям, как Эрих Рифхогель, незнакомы понятия дружбы и сострадания. Они не могу быть ни к кому искренне привязаны". Девушка всё больше накручивала себя. В эти минуты ей руководил иррациональный страх. Конечно, она не считала Петера Эстерхази настолько глупым и не разбирающимся в людях. Наверняка за столько лет он смог бы распознать ложь и алчность. Но отец был уверен в Эрихе больше, чем в самом себе и никогда не позволял дочери дурно отзываться о своём приятеле. Понимая, что Эрих вряд ли бы предал доверие Петера даже после смерти последнего, Каталина всё же не могла отделаться от назойливых, словно мухи в летнюю жару, мыслей. А мысли эти были отнюдь недобрые. Они заставляли с содроганием ждать, когда раздастся стук в дверь, и незваный гость обозначит свой приход. Не в силах усидеть на месте от переполняющего её волнения, мисс Эстерхази встала с кровати и начала расхаживать кругами по комнате, чтобы хоть немного унять тревогу. Где-то через четверть часа подошел момент, которого она так боялась и так волнительно ждала. Сначала раздался звонок. Услышав этот звук, юная мисс чуть ли не бегом выскочила из комнаты и принялась торопливо спускаться по ступенькам лестницы на первый этаж. Выждав немного, барон Рифхогель деликатно постучал в дверь. "Как хорошо, что хоть сегодня барон вспомнил о манерах и не забыл хотя бы постучаться, а не вломился без спроса, как обычно" — подумала молодая леди. Не имея прислуги, Каталина была вынуждена сама открывать дверь и встречать гостя. Заглянув в недружелюбное, вечно хмурое лицо барона, Каталина, тем не менее, прочитала в его глазах тревогу. "Неужели он... волнуется так же, как и я?" — эта догадка шокировала, ведь обычно Эрих казался невозмутимым и даже бесчувственным. "Похоже, для барона предстоящий разговор обещает быть таким же тягостным", — к такому умозаключению пришла она. Будучи погруженной в себя, Каталина не сразу, а лишь только через несколько мгновений поняла, что Эрих также пристально разглядывает её. А ещё мужчина всё это время стоял на пороге, не смея пройти дальше. Спохватившись, она вспомнила про правила гостеприимства и, стараясь изобразить из себя радушную хозяйку, жестом пригласила барона следовать за ней. Девушка усадила гостя на просторный зелёный диван, а сама уселась в кресло напротив. Так их взгляды были устремлены точно друг на друга. Каталина нервно теребила складки платья, гадая, какой же разговор заведёт барон. Видя нерешимость девушки и её нервозность, Эрих первый взял слово. — Мисс Эстерхази, я нанёс вам визит, как и обещал. Прошедшей ночью я не один раз обдумывал тот случай на кладбище. Хочу извиниться перед вами за этот неприятный инцидент. Я вышел из себя и нагрубил вам. Обещаю, что впредь буду стараться держать себя в руках и не позволю гневу затмить мой разум, — произнося эти слова, Эрих выглядел серьёзным, собранным и сдержанным, но, если присмотреться повнимательнее, в его глазах можно было заметить сожаление и раскаяние. Каталина помялась, прежде чем ответить. Конечно, грубость барона сотрется из памяти нескоро, но извинения, принесённые искренне и своевременно, заставили её гнев пылать с меньшей силой. Тем не менее, её органы речи как будто совсем отнялись: язык словно свернулся с тугой узел, а губы не могли разомкнуться, не давая вымолвить ни слова в ответ. С трудом поборов себя, Каталина всё же проговорила: — Мне хочется верить, барон, что вы говорите совершенно серьёзно и от чистого сердца. Я надеюсь, что тот случай был единичным, и вы правда больше не допустите такого обращения со мной. — О, в этом можете не сомневаться, Каталина. Впредь я буду тщательно взвешивать слова. — Не сочтите меня грубой или черствой, барон, но я сомневаюсь, что лишь желание принести извинения привело вас сюда. Я порядком измотана событиями прошедших дней, и мне трудно держать лицо на людях. Ещё чуть-чуть, и я дам волю накопившимся эмоциям. Так что попрошу вас говорить кратко и по делу. — Да, я прекрасно понимаю, в насколько тяжёлом состоянии вы находитесь, Каталина. Поверьте мне, я ни за что не стал бы беспокоить вас по всяким пустякам. Но в дом Эстерхази меня привело дело чрезвычайной важности. Это касается вас, мисс. Причём непосредственно. Не понимая, о чем идёт речь, Каталина слушала Эриха, затаив дыхание. — Наша дружба с Петером много значила для меня, мисс Эстерхази. Ваш отец был одним из немногих, кого я уважал и к чьему мнению прислушивался. Когда у меня возникали затруднения, я незамедлительно обращался к нему за советом. Как истинный дипломат, Петер был знатоком человеческой натуры. Он всегда мог подобрать нужные слова и придумывать выход из, казалось бы, безнадёжной ситуации. Именно за это я и ценил господина Эстерхази. Каталине не приходилось сомневаться в подлинности слов барона. Обычно не заботящийся о приличиях, в лицо говорящий собеседнику всё, что он о нём думает, не боясь при этом порицания со стороны, с отцом Эрих, напротив, вёл себя почтительно и вежливо. Тем не менее, для девушки всегда оставалось феноменом, как такие разные люди могли поладить. Петера знал весь Дебрецен, он был любим и уважаем многими его жителями за добросовестное отношение к служебным обязанностям, за отзывчивость и открытость в общении. Именно поэтому, узнав о гибели помощника губернатора, казалось, чуть ли не весь Дебрецен собрался на городском кладбище проводить Петера Эстерхази в последний путь. С Эрихом Рифхогелем же дела обстояли ровно противоположно. Будучи нелюдимым затворником, он предпочитал всё время отсиживаться в своём поместье. Наблюдать его на улице или тем более на светском мероприятии было огромной редкостью, скорее даже чудом. Особняк барона находился на окраине города вдали от чужих глаз. Стоит сказать, что никто и не стремился ступать ногой в тот район, ведь слишком много пугающих слухов ходило о мрачном, загадочном обитателе этого особняка. Никому не хотелось навлекать на себя гнев этого господина, любящего тишину и уединение. — Мисс, ваш отец понимал, что его пребывание в этом мире ограничено. Именно поэтому он обратился ко мне с просьбой стать вашим опекуном в случае непредвиденных обстоятельств, таких, как смерть. Статус опекуна означает, что отныне и впредь я буду нести за вас ответственность, содержать и пресекать любые посягательства на вашу честь и безопасность. Как и ожидалось, слова барона вызвали у девушки бурную реакцию. Услышав эти заявления, Каталина аж подпрыгнула месте. Сказанное не укладывалось у неё в голове. Конечно, она успела прокрутить в уме совершенно разные сценарии разговора с Эрихом, но к такому оказалась совершенно не готова. Тем не менее, это было правдой. Доказательством того служил документ со всеми подписями и печатями. Петер действительно поручил заботу о дочери этому странному барону Рифхогелю! Прекрасно понимая, что ощущает мисс Эстерхази в данным момент, и в каком направлении крутятся её мысли, Эрих поспешил прояснить ситуацию: — Каталина, я не надеюсь стать для вас заменой отца, ведь такое вряд ли возможно. Тем не менее, прошу, позвольте мне проявить о вас заботу. Я понимаю, что наше общение не всегда было гладким, но я предлагаю хотя бы на первое время забыть о разногласиях. Это лишь послужит вам во благо. — Я понимаю, барон, что вы человек слова, и не можете нарушить клятву. Но лично мне вы ничем не обязаны, так как я прекрасно понимаю, что мы чужие друг для друга. Вы не приходитесь мне и дальним родственником. Именно поэтому я прекрасно пойму, если вы откажетесь исполнять это обещание. — О, не говорите так, Каталина. Безусловно, слово Петеру многое для меня значит. Вы даже не представляете сколько. Но, тем не менее, я предлагаю вам протекцию не только потому, что вы дочь мистера Эстерхази. Признаюсь честно: мне тяжело видеть вас такой слабой и уязвимой. Меньше всего мне хотелось бы оставлять вас на произвол судьбы. Так что позвольте оказать вам поддержку, помочь в решении насущных проблемы. Обещаю, что не буду слишком уж докучать своей компанией и мозолить глаза. Положение казалось Каталине безвыходным. Она точно не смогла бы потянуть груз навалившихся проблем в одиночку. Но и дать согласие на предложение Эриха было страшно, ведь девушка никогда не испытывала к нему ни доверия, ни симпатии. Ей бы так хотелось, чтобы всё вернулось на круги своя. Чтобы произошедшее оказалось всего лишь ночным кошмаром. Каталина мечтала открыть глаза и проснуться в своей постели, будучи разбуженной служанкой, зовущей её присоединиться к Петеру за завтраком. Тереза бы подобрала ей прекрасный наряд и уложила бы волосы по последней моде, а после Каталина спустилась бы в обеденный зал, где застала бы за столом отца, внимательно изучающего утреннюю газету. Они бы пожелали друг другу доброго утра, а затем вели бы неспешные беседы, наслаждаясь вкуснейшей выпечкой и свежесваренным кофе. Затем отец бы отправился на работу, а Каталина, дожидаясь его, как обычно коротала бы время за написанием картин. Ближе к вечеру она пошла бы встречать отца, чтобы потом отправиться с ним на прогулку по парку и заглянуть по дороге домой в лучшую пекарню города. Как же мисс Эстерхази ценила те мгновения, проведённые с отцом! От осознания, что те беззаботные деньки навсегда в канули в прошлое, хотелось выть раненым волком. И действительно, глаза Каталины, против её воли, начали наполняться горькими, солёными слезами, а нос стало ощутимо пощипывать. Она честно дала себе слово держаться перед Эрихом, считая, что его жалость ей не нужна, но ничего не могла с собой поделать. Видя, что происходит с девушкой, барону вдруг захотелось заключить её в объятиях, закутать в тёплое пальто с мягким мехом, стать для нее надёжной опорой. Встав с дивана, Эрих подошёл к рыдающей девушке и, не говоря ничего и не спрашивая у неё разрешения, оторвал её от кресла, ставя на пол. Каталина опешила от такого поступка со стороны мужчины. Её заплаканные глаза ошарашенно уставились на него. — Б-барон... ч-что вы делаете? — голос девушки прозвучал тоненько и испуганно, словно она видела в поведении Эриха угрозу для своей жизни. Но намерения барона Рифхогеля были далеки от того, что представила себе Каталина. Всё так же храня молчание, он вплотную подошёл к Каталине и обвил её руками, прижимая к своей широкой груди. С губ девушки сорвался полный удивления вздох. Пальцы мужчины были холодны, словно лёд, но эти объятия, тем не менее, как будто согревали изнутри. Раньше близость барона заставляла Каталину нервничать и желать отойти от него как можно дальше. Сейчас же она молилась, чтобы он не отпускал ее, не разрывал эти объятия. Прежде она никогда не могла и вообразить, что не только не станет вырываться из рук барона, но и даже будет нуждаться в его прикосновениях. Эрих держал её надёжно, но мягко, не применяя лишнюю силу. Уткнувшись носом в его рубашку, Каталина, неприкрыто и громко всхлипывая, заливала дорогую ткань рубашки слезами. В эти минуты ей было безразлично, как она выглядела со стороны, ведь она переживала сильнейшую боль, которая, казалось, разрывала на мелкие кусочки все её нутро. Юная мисс не думала о том, что красные от слез глаза и сопливый, мокрый нос совсем не красили даму. Барон же и не посмел бы осудить её за подобный вид. Эрих казался скалой, живым щитом, оберегающим девушку от угроз и напастей. Не встречая возражений с её стороны, он скользил ладонями по плечам и спине Каталины, с заботой гладил волосы, тем самым успокаивая и забирая часть боли себе. Сложно сказать, сколько они простояли вот так в обнимку. Возможно, несколько минут, а, может быть, и несколько часов. Время текло совершенно иным образом, будто растягиваясь. Барон не отпускал мисс Эстерхази до тех пор, пока Каталина не перестала шмыгать носом, а её глаза не высохли окончательно. Только тогда он разомкнул руки, позволяя девушке высвободиться из его крепких объятий. Следом же Эрих достал из кармана брюк белоснежный платок и протянул его девушке. Каталина с благодарностью приняла его, вытерев им глаза и высморкавшись. И только сейчас до неё начало доходить то, что на самом деле произошло. Считанные мгновения назад холодные, грубые руки невыносимого барона держали её, прижимая предельно близко к себе. Смущенная и растерянная, Каталина, тем не менее, нашла в себе силы проговорить: — Барон, мне очень неловко и стыдно перед вами. Я совершенно расклеилась и пойму, если вам противно и неприятно. Я должна была держать чувства под замком и никому не показывать своих слез, — ее голос прозвучал виновато. Уверенный ответ барона раздался незамедлительно: — Ну что вы, мисс. Не говорите так. Мне бы и в голову не пришло осуждать вас. Вы лишились отца и имеете право горевать. Тем более, как опекун, я обещал поддерживать вас. Если желаете, я останусь на ночь в поместье Эстерхази, чтобы вам было спокойнее. — Никогда бы не подумала, что произнесу эти слова, барон, но мне действительно не помешало бы чужое присутствие. Особняк совсем опустел, и от этого на моей душе становится ещё тоскливее. — Я с радостью присмотрю за вами Каталина. Дабы не смущать вас и не создавать неудобства, я останусь тут, в гостиной. Вам же лучше вернуться в свою комнату и прилечь. В это время я буду охранять дом, чтобы в случае чего указать дорогу обратно бесстыжим посетителям. — Благодарю вас, барон. Этим вы окажете мне неоценимую услугу. Каталина собиралась уже было последовать совету Эриха и вернуться в комнату, как вдруг вросла в пол. Задержал её на месте внезапный вопрос: — Эрих, позволите узнать у вас одну вещь? — робко и неуверенно проговорила она. — Можете спрашивать все, что вас интересует, — в голосе барона звучала готовность дать ответ на любой вопрос, каким бы он не был. Преодолев, в конце концов, неловкость, Каталина выпалила, решившись: — Барон, прошу простить мне мою бестактность, ведь меня это совершенно не касается. Тем не менее, не понимаю, как вам удаётся быть таким стойким, когда вы потеряли лучшего друга. Неужели вам доводилось до этого переживать потерю кого-то из близких? Поэтому вы так мужественно всё переносите? Через секунду Каталина пожалела, что вовремя не прикусила язык и подняла эту тему, ведь на лицо барона Рифхогеля мгновенно набежала тень, брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию, и он весь как будто бы напрягся. Девушка поняла, что попала точно в цель и надавила на болевые точки. Судорожно думая, как исправить положение и проклиная себя за длинный язык без костей, Каталина, хаотично размахивая руками, сказала: — Барон, ещё раз прошу меня извинить. Этот вопрос слишком личный, и вы не обязаны отвечать. Я сожалею, что потревожила старые раны. Девушка тут же столкнулась с серьезным взглядом серых глаз. Даже невзирая на то, что выбранная тема для разговора Эриху абсолютно не понравилась, он не выглядел взбешенным. Скорее, казался поникшим. — Вся моя жизнь — череда потерь, Каталина. Я терял столько раз, что уже сбился со счета. Судьба преуспела в том, чтобы отнять у меня самое дорогое. Но не будем сейчас рассуждать о моей жизни. Боюсь, её подробности ещё сильнее выбьют вас из душевного равновесия. Однажды, если пожелаете, я обо всём вам поведаю. А пока ступайте на второй этаж и постарайтесь лишний раз не беспокоиться. А я, как и обещал, позабочусь о безопасности дома и буду охранять ваш покой. Хоть согласиться с Эрихом даже мысленно было всё ещё тяжело, Каталина, тем не менее, призналась самой себе, что слушать про чужое горе, при этом тонув в собственном, было не лучшей идеей. Ей хватало и своих страданий. Но она решила однажды всё равно расспросить Эриха обо всём, что ему довелось пережить. Ей вдруг подумалось, что их истории могут быть похожи, и что в один день им удастся понять друг друга.