Когда помнишь номер наизусть

«…Рапорт на имя начальника отдела …. МВД России… Во время исполнения порученного мне задания в г. Хабаровске…» Сбился, перечитал шапку. Будто бы было что перечитывать? Не можешь придраться к сути - придирайся к форме, так ведь? «…При исполнении служебных обязанностей…» Да ну нахер. Выпил. Водка обожгла горло. Закурил. Хоть курить не имел привычки, но нужно. Хотя теперь это тоже стало входить в привычку. Такую же пагубную, как и дышать здешним, пропитанным криками чаек воздухом. Такую же, как и чувствовать тут себя не чужим.  Перечеркнул. Поджег тонкую бумагу. Кинул в топку. Начал заново.  «…Рапорт на имя начальника отдела… …Я, Игорь … Кармазов, был направлен в целях выполнения оперативного задания в г. Хабаровск 10 октября… Очередной клочок бумаги полетел в огонь с такой силой, будто для этого и готовился.  Я откинулся на стуле, посильнее закутался в чужую, пропитанную мхом куртку.   В голове крутилась какая-то херня.  «Я, Игорь Кармазов, прибыл сюда для выполнения поставленного задания ради восстановления закона и правопорядка в новой, встающей с колен России.  Я сделал бы все, чтобы во всех уголках нашей необъятной родины воцарили бы спокойствие и…» «Да заебал ты за бумагами сидеть. Завтра шифровку свою отправишь, сегодня связи с «центром» все равно не будет», - Зозуляк подошел сзади, слишком неожиданно - впрочем, как и всегда. Изувеченной ухмылкой он щурился в полутьме сырой хаты. Косился на вскипевший чайник.  Оставив стакан и ручку в покое, я встал и по скрипящим половицам добрался до источника кипятка. Налил в тонкий фарфор и себе, и напарнику.  Хата и правда разваливалась на глазах, и строилась бы хоть японцами, хоть немцами, да только с потолка не переставало лить в разноцветные тазы, расставленные по полу.  Командировочных хватало на неплохую гостиницу, но уходить отсюда никуда не хотелось.  Зозуляк дымил как паровоз, и при каждой фразе матерился. Он был выше, был старше и опытнее, хоть по званию и уступал. Он был местным, был здесь своим. Он пах дымом и лесом. Он не льстил и не заискивал, не боялся московских - ему незачем было играть, и нечего было ждать от жизни. Он уже все потерял.  Он ничего не хотел и просто был собой. Зачем-то заваривал чай - видимо запивать водку было больше нечем. Зачем-то разложил скрипучий диван, будто пытаясь угодить гостям. Он с таким усердием разыгрывал гостеприимство, будто бы и правда был здесь хозяином. И мне захотелось остаться. За окном поливало как из ведра. Но в хате было всё равно тепло. Зозуляк осматривал свои владения, нетвердой рукой проводя по стене, за которой скрывалось все то, над чем он работал эти годы. Жалкие клочки информации, ободранные из наблюдений. Невнятные выводы, вырванные из непредвзятого взгляда на дело. Мне было любопытно. Трудно же косить под дурака, когда все давно и предельно понятно. Трудно объяснить кому-то - когда знаешь заранее, что не поймут.  Его хотелось понять, и к счастью, это было нетрудно. Он лег рядом, и долго смотрел в потолок. Он был всегда будто пьян, но все равно четко формулировал свои мысли. Его хотелось слушать, хоть и казалось, порой, что он бредит. Он был глубоко несчастен, и я, как оказалось - тоже.  Когда стало совсем холодно, он укрыл меня старым ватным одеялом. Тогда я впервые назвал его по имени, и выглядело это ужасно глупо. С тех пор зарекся такого не повторять.  Мы были не настолько пьяные, и ночь - не настолько темной, но в город вернулись только утром. Тогда я был уверен, что на эту «явочную квартиру» я больше никогда не вернусь. Этот полуразрушенный дом казался настолько же убогим и чуждым, как и его обитатель.  Но вскоре лампа на крыльце проморгавшись загорелась, и я понял, что снова тут.  Зозуляк не играл, не позерствовал, просто делал то, что хотел. Терять ему было нечего. А мне, как оказалось - тоже. От него пахло дымом и лесом, и я, отчего-то, упивался его запахом. Ему казалось, что я - первый человек, который его понял. И я изо всех сил старался ему это доказать. Диван скрипел, глуша стоны. Было больно, но я растворялся в этой боли, чувствуя, что все это не напрасно. Он выключил свет, но я наощупь коснулся его щеки. Пальцы погрязли в глубоких шрамах. Он дернулся, будто от удара, но я настоял, удержав руку - провел невесомую линию вдоль подбородка.   Мы после долго говорили. О деле, конечно. Хотелось остаться, хоть рано утром и ждал рейс до Комсомольска. И я все равно дождался зыбкого утреннего тумана, уходя сквозь который обещал, что все получится. Я почему-то запомнил его номер наизусть. И он, как оказалось, мой - тоже.