Одна ночь из сороковых

      В одну из ночей сороковых годов. Страшного периода для многих. Пьер с Уильямом ютились на одной кровати. Сенье, как уже стало обычно для него тогда, не спал. Просто не мог уснуть. Особенно после сна, который приснился ему. Это было неожиданно, ведь сны ему не снились уже давно. Это было настолько редко и в прошлом, что он уже и забыл, какого это.       Каждый его день был пропитан тревогой и неосязаемым страхом. Надежды уже почти не было, да и она уже не особо помогала в такие моменты. Не было надежды на то, что это когда-нибудь закончится. Что Берхард прекратит себя вести так... Всё уничтожающее... Абсолютный властитель. «Я выглядел так же?» – пронеслось в голове Парижа.       В любом случае для него было неожиданно встретить Уильяма чуть-ли не на пороге своей квартиры. Пьер и правда начал уже думать, что он забыл про него, давно бросил, оставив здесь. Поэтому де Сенье был слишком шокирован его приездом. Это так поразило его, что по спине Пьера прошлись мурашки. Он не мог точно сказать, какими они были, но уж точно не противные, как это было при каждом появлении Берлина.       Сенье хотелось расспросить Темзенда, спросить у него, какого чёрта он здесь делает?! Но это пришлось отложить пока на неопределённое время. Ведь очевидно, что Берхард не знает о его визите сюда. Да и быстро оглядев Уильяма, можно было понять, что встречи никакой и не было. Не привычно было видеть его взъерошенным, с чуть серыми кругами под глазами и в не очень опрятной одежде. При нём был небольшой чемоданчик, но за вечер он так его и не открыл. Можно додумать, что там была точно не одежда, чтоб переодеться.       Он был таким же нервным и взволнованным, как и Пьер. Очевидно, что ему тоже пришлось не сладко. Хоть он и был свободен, в отличие от Парижа, но "свободой" как таковой это было сложно назвать.       Сенье, ничего у него не спросив, сразу впустил в свою уже небольшую квартиру. Где теперь в некоторых комнатах стояли слегка помятые коробки с бумагами и, очевидно, не такими важными документами, которые оставил Шпрее. Так же имелись некоторые атрибуты, которые теперь выражали поддержку идеологии, но из концепта и стиля квартиры они сильно выбивались, что безумно бесило. Уильям сначала с какой-то тоской, наверное, смотрел и осматривал Пьера, а после и его жилище.       — Берхард знает? — спросил Сенье, когда они уже сидели на кухне. Подогревая чайник, Пьер украдкой посматривал на уставшего Темзенда. Это было первое, что он решил у него спросить.       — Надеюсь, нет, — нервно хмыкнул в ответ Уильям.       Поставив две небольшие керамические кружки на стол, де Сенье сел напротив Темзенда и продолжил свои расспросы:       — То есть ты рискуешь сейчас собой. И зачем же? Что привело сюда? В оккупированный город. Я же Берлину могу сообщить.       — Не можешь, — уверено и чётко перебил Уильям, констатируя факт. — Не посмеешь этого сделать. Или Вас всё же устраивает Ваше положение?       Пьер промолчал, уведя взгляд в сторону. Был слишком очевиден его ответ и отношение к действующей идеологии на его территориях. Уильяма сейчас он не мог запугать даже ради шутки. Он слишком хорошо знал его. У Сенье не было рычагов давления на него. Пьер лишь выжидающе посмотрел на него, чтобы он продолжил объяснения своего появления здесь.       — Нам мало что известно о Берлине, его армии, технологиях, которые они имеют сейчас. Нам нужно больше информации, чтобы знать, что мы можем ему противопоставить. У Вас же определённо должны быть движения сопротивления, не так ли? — тяжело вздыхая, говорил Уильям.       Париж, задумавшись, утвердительно кивнул на его слова.       — Когда мы обсуждали, как будет лучше всего её найти и добыть, то я сразу подумал про тебя, — Темзенд резко осёкся, но уже решил не исправлять сказанных слов, позволяя расплыться на лице Пьера лёгкой улыбке. — Вы же много общаетесь со Шпрее?       — Да можешь уже на "ты" перейти, раз начал, — расслаблено сказал Сенье, опуская взгляд в свою кружку. Он даже подумать не мог, что так соскучился по таким когда-то обыденным беседам с легкими, иногда проскальзывающими колкостями. Они так успокаивают, что кажется, что всё снова хорошо и жизнь идёт тихо, размеренным шагом. — А насчёт Берлина могу сказать, что общаемся достаточно. Иногда даже больше, чем достаточно... — Пьер чуть скривился, решаясь не рассказывать подробностей, лишь попытался согнать неприятные воспоминания.       — Это хорошо... Как часто он делится с Вами чем-то важным или даёт какие-нибудь поручения? — продолжил Уильям.       — Что за расспросы, Вилли? Может, тебе ещё дать перьевую ручку и листочек бумаги? — саркастично спросил у него Париж, после чего встретился с его хмурым взглядом.       — Это не смешно. Сейчас идёт война, каждая секунда на счету, и Вы собираетесь со мной спорить и препираться? Берлин покрываешь?       — Ты не так меня понял, Уильям. Я не закончил ещё задавать свои вопросы, чтобы отвечать на твои. Потому что я считаю твое решение странным. Приехать в оккупированный город за информацией, рискуя быть пойманным. Ты серьезно? — Пьер смотрел ему прямо в глаза, неосознанно ища ответ в них. — Почему вы не выбрали кого-нибудь из приближенных британцев, чтобы самим не пострадать?       — Вы им не откроетесь, — проговорил Темзенд. — Вас вначале нужно было бы убедить, что это именно наши люди. А, например, не та же проверка от Берхарда. Уверен, он может такое устроить, — он сделал небольшую паузу, обдумывая, что сказать дальше. — Им нужно было бы укрываться где-нибудь. Не каждый возьмёт на себя такую ответственность. Ведь на кону стоит не только добыча информации, но и доставление её до нужного места. Через Английский канал.       — Хорошо, я понял. Ты никому не доверяешь это важное дело, — обобщил Сенье, прикрывая глаза. — И, конечно же, ты не хотел со мной встретиться, — проговорил себе под нос Пьер, но так, чтобы Лондон услышал. Поэтому посмотрел на него украдкой, следя за реакцией.       Но он никак не отреагировал. Словно и не услышал. Лишь опустил усталый взгляд на стол, придерживая голову рукой, облокачиваясь. К чаю он так и не притронулся.       — Так мне нужно будет укрывать тебя от фашистов и рисковать своим положение, чтобы добыть для вас информацию. Я правильно понял? — переспрашивает Сенье, обобщая весь их диалог.       — Можно сказать и так, — отвечает ему Уильям, поднимая взгляд на Пьера. — Но Вам же тоже это выгодно, разве нет? Я думал, что Вы поддерживаете сопротивление, хоть и тайно.       Париж смотрит на него с минуты, после чего выдыхает, соглашаясь с чужими словами.       — Ладно, я согласен, — проговаривает Пьер. — Я постараюсь что-нибудь узнать, но не рассчитывай на какую-то прям полезную информацию.       Темзенд понимающе кивает. Порассматривав Уильяма ещё парочку секунд, Сенье задумчиво добавляет:       — У меня были некоторые заметки насчёт Берхарда и прочего, что связано с ним. Сейчас принесу.       Не дожидаясь ответа, Пьер встаёт со своего места и быстрым шагом направляется в свой кабинет. Зайдя в него, он подходит к своему деревянному столу, доставая ключи из кармана брюк, и вставляет его в замочную скважину. Провернув его несколько раз в отверстии, которое находилось в самом нижнем ящике, де Сенье открывает его. Он достает из него все ненужные бумаги, что находились там, и лёгким движением подевает дно выдвижного ящика. Пьер достаёт из него немного потрепавшуюся небольшую папку. Отложив её в сторону, он принимается укладывать все обратно по своим местам. Закрыв ящик и ещё раз провернув в нём ключ, чтобы закрыть, Сенье кладёт его обратно в свой карман и берёт в руки папку, оглядывая её. Медленно отойдя от стола, Пьер выходит из кабинета, направляясь к Уильяму на кухню.       Когда Сенье возвращается к Темзенду, сжимая папку в руках, то видит, как он, Уильям, аккуратно пил чай. Улыбнувшись, Пьер садится рядом со своим бывшим союзником.       — Как тебе чай? — спрашивает он, кладя папку на стол, подальше от чашек, чтобы на неё не пролился напиток.       — Неплохо, — односложно отвечает Темзенд, сразу же ставя чашку на стол, чтобы взять в руки папку, которую принёс Сенье.       Пьер садится на свой стул, что был рядом с Уильямом, и с интересом рассматривает британскую столицу. Лондон достаёт из папки блокнот, в котором де Сенье оставлял различные заметки и его примечания насчёт Берлина. Так же он достаёт из неё какие-то документы, которые Пьер посчитал относительно важными. Темзенд рассматривает всё с особой тщательностью. Перелистывая страницы блокнота, он иногда останавливался на них, пробегаясь по ним глазами. У Уильяма и так были тонкие губы, но когда он их сжал, они превратились в тонкую линию. А глаза выражали некое волнение, что удивило Сенье. Ведь он даже позабыл, что Лондон может волноваться. Это просто не укладывалось в его голове.       Если честно, то Пьер и больше половины своих записей там не помнит. И не сказать, что у него имеется желание вспомнить. Иногда у него пробегали мурашки по телу из-за осознания того, что он почти ничего не помнит после того, как Берлин решил его взять, сменив парижскую власть и сделав из Пьера свою марионетку. Но чаще Сенье думал, что это к лучшему. Хотя бы он не помнит всех своих унижений перед Берхардом, что радовало и придавала оптимизма. Он только недавно научился нормально бороться со своими кровавыми глазами, чтобы не терять свою личность окончательно.       Выйдя из мыслей, Пьер понимает, что их молчание уже начинает затягиваться. Поэтому Сенье, прокашлявшись в свой кулак, добавляет:       — Думаю, я тебе могу оставить эту папку. Там же есть что-то полезное?       Темзенд не вздрогнул, но было видно, что он находился до этого в своих мыслях. Поэтому его ответ был слегка заторможенным:       — Да... Здесь есть интересные моменты...       Пьер наклоняет голову в сторону, смотря на Темзенда, но не спрашивает о странном поведении Лондона. Во-первых, это было бессмысленно. А во-вторых, не так важно сейчас. На него и так слишком много навалилось, чтобы думать ещё и об Уильяме.       Сенье вздыхает, позволяя усталости обвеять его. Он переводит свой взгляд на окно, за которым тьма начала медленно брать вверх над тёплым днём, даруя свежесть и позволяя рассеянному свету луны освещать улицы. Пьер возвращает взгляд на Темзенда, рассматривающего теперь какие-то копии документов, которые Сенье сделал наспех. Он даже не был уверен, что они могли нести в себе какую-либо ценность для них.       Уильям казался слишком увлечённым этими бумагами. Даже было жалко его прерывать. Поэтому Пьер начал с того, что негромко позвал его.       — Уильям... — проговорил он, разнося слово по комнате. Но, не получив никакой ответной реакции, Сенье слегка нахмурился, продолжив уже твёрже и громче. — Уильям.       Однако Пьер лишь слышит шелест бумаги под пальцами Темзенда. Это начинало уже выводить из себя. И для того, чтобы привлечь чужое внимание, Парижу приходится повысить свой голос, почти рявкнуть и одновременно встать изо стола, опираясь на свои руки, что находились теперь на деревянной поверхности:       — Уильям Виндзор-Темзенд!       Стул, на котором сидел де Сенье, отзывается неприятным скрежетом об керамический пол, делая почти незаметные царапины на нём. Кажется, что эти слова помогают привести Лондон в чувства, выведя его из некого транса. Он опускает руки, в которых держал различные бумаги, на стол и тяжело вздыхает.       — Спасибо, мистер де Сенье, — начинает Уильям, из-за чего глаза Пьера слегка расширяются от удивления. — Пожалуй, я ознакомлюсь с этим материалом подробнее чуть позже. Сейчас не подходящее время, это верно...       Парижу требуется чуть дольше секунды, чтобы обдумать слова, сказанные Темзендом. Но после он немного расслабляется: его плечи опускаются, взгляд выражает усталость и нисхождение, напряжение становится не таким явным. А одна из рук Пьера приближается к его лицу, чтобы потереть переносицу и после медленно вскинуть ладонь перед Уильямом, показывая своё отрицание.       — Агх, нет-нет, я не это имел в виду, — проговаривает де Сенье с прикрытыми глазами, пока его аккуратный нос ещё слегка морщился. — Можешь просидеть здесь или в другой комнате хоть всю ночь. Мне всё равно, правда. Я хотел поговорить о другом, — он направляет свой немного уставший взгляд на Темзенда.       Его слова определённо заинтересовали Лондона. Он теперь сидел и смотрел на Пьера с немым вопросом в глазах, который решил не задавать.       — Как ты мог заметить, то с приходом Берлина моя квартира... Слегка изменилась, скажем так, — Сенье придирчиво клонит в сторону свою голову, отводя взгляд, пока говорит эти слова. Уильям лишь настороженно кивает. — В ней меньше места... Если переходить к сути, то я не был готов принимать гостей. Спальня у меня теперь одна, и, соответственно, нам придется там ютиться... — заканчивает он, словно эти все слова его отягощали.       Пьер может заметить, как Уильям замирает. Из-за чего их переглядки затягиваются на чуть больше минуты, что не доставляло удовольствие. Но Темзенд кивает ему, возвращаясь к изучению заметок, которые ему предоставил Париж.       — Да, хорошо, это не будет проблемой, — говорит он. И Сенье чувствует некое облегчение от этих слов. — Было бы странно винить Вас в таких обстоятельствах, — добавляет Уильям, не отрывая взгляда от бумаг.       Теперь Пьер замирает от его слов, слегка улыбаясь, пока Темзенд не смотрит на него.       — И то верно, — отвечает ему Сенье, а после переводит взгляд на кипу бумаги, что находилась неаккуратно на столе, создавая небольшой хаос. — Если хочешь, можешь провозиться с этими бумажками хоть до поздней ночи. Я тебя останавливать не стану. Только приберись потом за собой и будь аккуратен. Не дай Бог, ты меня разбудишь. Вилли, я серьёзно тогда сдам тебя этим-... — продолжает он, но его перебивает Лондон.       — Я понял, — говорит Уильям, не замечая чужого обращения к нему в уменьшительно-ласкательной форме. — Спокойной Вам ночи, мистер де Сенье, — желает ему Темзенд, несмотря на него.       Париж сначала несколько секунд смотрит на него с небольшим прищуром. А после кивает ему в ответ, с долей ласки и небольшой заминкой проговаривая:       — Спасибо... И тебе, Темзенд.       После этих слов он удаляется в свою спальню. Пока идёт, де Сенье думает, что до чего же в странную ситуацию он попал. Словно это был сон, что сейчас развеется, когда его голова коснётся мягкой подушки. Он уже ничего не понимал. После того, как огромные пласты его памяти исчезли, как по чьему-то велению, словно за одну секунду, жить стало сложнее и тревожнее для Пьера. Теперь он не мог быть уверен, что, когда проснётся, окажется в следующем дне, а не, например, через неделю или месяц, а может, через полгода.       Сенье помотал головой, когда зашёл свою комнату, прикрыв дверь. Ему хотелось отогнать тревожные мысли. Его рука сжимала приятно холодную ручку двери, что помогало прийти в себя. Не о том он сейчас думает... Но он так просто доверил Уильямом свою квартиру. Место, которое было важно для него. В котором точно можно найти уйму компромата на самого Пьера. О котором тот мог даже и сам не знать. А сейчас он просто собирался пойти спать? Наверное, в глубине души де Сенье всё-таки тешит себя тем, что Темзенд не пойдёт на такое. По крайней мере, сейчас. Проявит противную жалость к нему. Ведь Пьер сейчас находился в отвратительном положении.       Он не замечает, как перестаёт сжимать дверную ручку и подходит к своей постели. Сенье без сил валится на неё, почти падая лицом в подушку, и что-то устало мычит. Перевернувшись на спину, он некоторое время смотрит в потолок, после чего переворачивается на бок, поближе к стене, укрываясь одеялом.       Пьер почти мгновенно засыпает, что удивительно для него в такой период. То ли насыщенность дня на него так повлияла, то ли приезд Лондона, который одним своим таким действием зародил давно похороненную для самого Сенье надежду в нём. Конечно же, он сам никогда не признался бы в этом. И в том, что его надежда и вера в лучшее когда-либо затихали, превращаясь в гробовое молчание, и в то, что их ему вновь подарил Уильям своим приездом. Звучало слишком абсурдно, чтобы быть реальностью. Но, может, это была особенность двадцатого века?

***

      Грудь неприятно спёрло. Так, словно на неё надавили чем-то тяжёлым. Начав безудержно кашлять, раздирая себе горло, Пьер оперся о первый попавшийся комод. Глаза слезились, застывая мелкими бусинками в краю глаз. Когда резкий и безудержный порыв прошёл, Сенье старается сфокусировать свой взгляд и понять хоть что-нибудь. Но всё плывёт.       — Pierre, — говорит грубый голос, что заставляет Парижа испуганно оглянулся в его сторону, раскрыв больше глаза, из-за чего длинные ресницы касались век. — Ist es das, was Sie wollten? — со смехом на немецком проговаривает расплывчатая фигура.       — Что? — не понимающе спрашивает Сенье, рефлекторно переходя на немецкий.       — Я спрашиваю, — тихо начинает мужской голос. — ТЫ ЭТОГО ХОТЕЛ?! — резко переходит на крик мужчина, в чертах которого теперь Пьер мог узнать Берхарда, что грубо хватает его за плечи. — ДА?! — кричит он в чужое лицо.       От сковавшего его ужаса и одновременно удивления де Сенье не мог и проговорить и слова. Он лишь старался рассмотреть периодически расплывавшийся перед ним образ Берлина. Когда Пьер только собирается, чтобы хоть что-нибудь сказать и внести в ситуацию ясности, его тут же нагло перебивают.       — Ты же этого хотел добиться, верно? — Берхард перешёл на более спокойный тон, но выглядел не менее безумно. Его руки лишь сильнее сдавили чужие плечи, причиняя неприятную боль, но терпимую. — Постоянно изводил меня... Собой... Своим присутствием... Иногда неожиданной непокорностью... Ты мог стать Второй Столицей! Ты разве не хотел этого? — язык Шпрее говорит быстро, словно скороговорку, едва связанный бред, слегка заплетаясь. — Но теперь-то мы тебя перекроем, как нужно... — чужая рука притворно нежно касается и начинает поглаживать щеку Пьера, из-за чего он замирает, задерживая дыхание. Голос также меняется, переходя на более ласковый. — Головушка твоя перестанет засоряться прочим мусором, что не давал тебе познать истину и спокойно подчиниться... — Пока Берхард всё это говорил, его глаза хищно сузились.       Пьер почувствовал, как широкая ладонь поглаживает его по волосам, как декоративную собачку. Он старался перебороть свой страх, что оставался неприятно ныть в груди, и себя, чтобы нормально оглядеть и понять, о чём говорит ему Шпрее. Что он имеет в виду. И отстраниться получается даже слишком легко.       Отшатнувшись от Берлина подальше, его взгляд встречается с окном, откуда валил тревожный тёмно-оранжевый свет, что иногда смешивался с чёрным дымом. Пьер замирает перед ним, смотря на эту картину с неверием. Он тихо проговаривает на французском, качая головой: «Non... Non, non, non...».       Забыв про фигуру Берхарда, что должна была ещё находиться в помещение, Сенье подходит ближе к окну. Его сердце словно замолкает, переставая трепетать. Он слышит отдалённо похожую французскую речь, что прерывалась на крики. Их с каждой секундой становилось всё больше и больше, заставляя тревогу быстро подниматься внутри. Пьер старается дышать глубоко, чтобы успокоиться. Его руки мелко дрожат, находясь на подоконнике. Однако это приводит лишь к тому, что его дыхание становится лишь резче и прерывистее.       Отдалённые голоса становились с каждым разом всё громче, настойчивее и яснее. Уже совсем скоро Сенье смог разобрать, что некоторые из них говорили. Как оказалось, ему.       «Ты подвёл нас... Как и всегда...» — неустанно твердили родные голоса.       — Что? — удивлённо произносит Пьер, оглядываясь. Его небесные глаза широко раскрыты.       «Произошло почти то, что и было в прошлый раз... Может, Парижу просто нравится быть чужой марионеткой?» — донеслось язвительное.       — Это не так! — запоздало кричит в ответ де Сенье, теряясь на некоторое время.       «И зачем мы каждый раз даём тебе "второй" шанс, если ты постоянно нас подводишь...»       Пьер поджимает губы, молчит. Он закрывает свои уши руками, стараясь заглушить голоса, чтобы привести себя в чувство и начать мыслить рационально. Но фантомные, почти реальные для него голоса словно проникали под его кожу, в самое нутро.       «Подвёл... Не способен защитить свой же народ, что уж говорить о целой стране!»       Париж редко плакал. Можно даже сказать, что вообще не плакал, всегда стараясь сдержать их. Даже если был один. Поэтому резко проступившие слёзы, что почти сразу затуманили взгляд, не давая разглядеть обзор, удивили и слегка испугали одновременно. Пьеру же говорили вещи и похуже этих, и не один раз. Тогда что его так надломило?       «О да, определённо лучшим решением было лечь под Берлин, чтобы выкроить себе место в "новом" свете. Пока другие пытаются реально бороться!»       Все сказанные слова были ужасно гиперболизированы, отличаясь от реальности. Однако Пьер не мог уже выносить такого психологического, почти физического давления. Всё воспринималось слишком близко. Слишком глубоко ранило. Хотя не должно было.       «На Париж никогда нельзя положиться!»

***

      Де Сенье резко открывает глаза, сразу принимая сидячее положение. Его дыхание прерывистое и частое, словно он бежал марафон. Он прикладывает к своему лицу ладонь и чувствует холодные слёзы, что безудержно текли. Пьеру пришлось потратить минуту точно, чтобы осознать происходящее и мир вокруг.       «Это был сон?» — думает Париж, словно не веря самому себе. Неуверенность пронзила его, сковав тело.       Сенье тяжело вздыхает и трёт лицо ладонями. У него очень давно не было снов, особенно таких. Он даже забыл, как это ощущается. Отстранив от себя свои же руки, Пьер оглядывает полутёмное помещение, которое было его комнатой. Он переводит взгляд на светлую макушку, что находилась рядом, лёжа на своей руке.       «Абсурд» — думает Сенье, прежде чем лечь обратно, уткнувшись лицом в стену, что была обклеена обоями.       Его нос теперь неприятно шмыгал, что казалось слишком громким из-за давящей тишины. Пьер всё ещё старался переварить случившееся сейчас. Этот сон казался слишком личным. Из-за него он чувствовал себя сейчас уязвимым. Даже не столько перед Уильямом, который вроде как спал, сколько перед собой. И ему не нравилось это чувство. Сколько же раз за всю историю Сенье старался избегать его. Наверное, он сам и не скажет.       Пьер провёл ещё раз по щеке своей ладонью, ощущая влажные дорожки на лице, и посмотрел на неё. Взгляд казался слегка расфокусированным, но он всё ещё мог разглядеть лёгкие отблески влаги, что остались на ладони и его пальцах. Сенье уже забыл, что может проявлять такую слабость, как слёзы.       Как только Пьер собирался опустить свою руку и закрыть глаза, чтобы погрузится в сон, но не такой, какой был только что, он ощущает, как его обвивают чужие холодные руки. Де Сенье сразу напрягается, замирая и хмуря свои брови. Казалось, что и дышать он перестал. Пьер чувствует, как широкие ладони начинают слегка поглаживать его, стараясь, наверное, успокоить?       Сенье не может заставить себя обернуться, да и не особо он сам хочет этого делать. Было понятно, кто это сделал. Но вводило в замешательство другое: Для чего? Зачем? Чтобы что сделать? На это Пьер не мог ответить. Но он и не торопился отстраняться от Уильяма, который уже уткнулся лбом в его макушку. И Пьер слышит чужой, совсем тихий шёпот, который заставляет его невольно вздрогнуть:       — Мы правда поможем тебе... Только... Потерпи ещё немного...       На удивление, сейчас английский звучал намного приятнее, чём обычно. Такие проникновенные слова и нечаянное горячее дыхание, что задевало и обжигало, даровали мурашки, которые были приятными. Которые дарили последнюю надежду на то, что всё обязательно изменится.       Пьер не отвечает ему. Наверное, слишком наивно с его стороны верить в подобные, почти слащавые речи. Но сейчас, в том положении, в котором он находился, это было как глоток свежего воздуха. Ведь сейчас только и оставалось, что надеется и верить в лучшее.       Сенье не сразу замечает, что его слёзы выступили вновь. Те слёзы, которые он держал в себе слишком долго.