Вой на двоих

Ночь в «Невермор» была тихой, будто сама школа затаила дыхание после всех недавних событий. Энид сидела на кровати и нервно крутила браслет на запястье. С тех пор как она впервые обернулась в настоящую волчицу, её эмоции стали острее. Радость ярче, страх глубже. И беспокойство о людях, которых она любит… невыносимо сильнее. Она украдкой бросала взгляды на соседку по комнате. Уэнсдей сидела за письменным столом. Чёрные косы падали на страницы старого блокнота, куда она методично выводила заметки своим строгим почерком. Её спокойствие было обманчивым: под этой ледяной маской кипели мысли о том, что она слишком близко подошла к опасности. И о том, что Энид в очередной раз оказалась втянутой в её тьму. —Эй, - осторожно нарушила тишину Энид, —Знаешь, что нам нужно? —Массовый мор? - не поднимая глаз, ответила Уэнсдей. —Ха-ха, почти, - улыбнулась блондинка, натягивая одеяло на колени, —Нам нужно… выйти на крышу. Там сегодня видна луна и куча звёзд. Уэнсдей наконец оторвалась от записей, её тёмные глаза блеснули. —Звёзды — это холодные трупы, свет которых доходит до нас с опозданием в миллионы лет. Романтизация космических скелетов кажется мне нелепой. Энид закатила глаза, но мягко улыбнулась. —Может, я просто хочу побыть рядом. Без расследований, без монстров. Просто… ты и я. На мгновение Уэнсдей замерла. Это «ты и я» отозвалось чем-то острым внутри, почти болезненным. Она закрыла блокнот. —Ладно. Но, если мы упадём с крыши, я переложу ответственность за нашу трагическую смерть на тебя. Крыша оказалась пустой и прохладной. Луна висела над «Невермор», словно огромный фонарь, подсвечивающий их странную дружбу. Энид легла на спину, глядя в небо. Уэнсдей села рядом, скрестив ноги, будто готовилась к допросу самой Вселенной. —Знаешь, - пробормотала Энид, —В такие моменты мне хочется выть. —Романтичная форма нарушения общественного порядка, - сухо заметила Уэнсдей. И всё же, когда Энид поднялась на ноги, вдохнула ночной воздух и протянула горлу свой первый мягкий, протяжный вой. Уэнсдей не отвела взгляда. Это не было звериным рыком, скорее, песня, тихая и трогательная. — Ты пугаешь сов, - сказала Уэнсдей, но её голос звучал мягче, чем обычно. —И всё же… в этом есть странная красота. Энид резко повернулась к ней. —Ты только что признала, что что-то красиво?! Ты!? —Запиши этот момент в летописи. Но не жди, что он повторится. Энид рассмеялась и подошла ближе. —Попробуй со мной. Просто ради эксперимента. Уэнсдей смерила её ледяным взглядом. —Я не вою. Я предпочитаю заставлять других кричать от ужаса. Но спустя паузу, когда Энид уже хотела отступить, Уэнсдей приподняла голову и тихо, почти не слышно, выдохнула странный звук, что-то между шёпотом и слабым воем. Энид замерла, а потом улыбнулась так широко, что глаза блеснули в темноте. —Вот видишь? У нас получилось дуэтом. Уэнсдей прищурилась. —Если ты хоть кому-нибудь расскажешь об этом — я напишу на твоей могиле саркастичную эпитафию. Энид села рядом и на секунду позволила себе коснуться её плеча. В этом касании не было ни дерзости, ни страха, только тёплая уверенность, что даже самая тёмная ночь может делиться светом. А Уэнсдей, не отстранившись, подумала, что, возможно, это единственная форма близости, которую она готова допустить. Пока что. Ночь на крыше осталась между ними как тихий документ, короткая запись, которую никто не увидит и которую обе могли перечитывать в голове. Уэнсдей ходила по коридору через несколько часов после этого, будто ничего и не случилось: ровная походка, руки в карманах, лицо маска. Но когда Энид смеялась в столовой, Уэнсдей заметила, что её глаза сами по себе поворачиваются в ту сторону. Это было странно и неудобно, и именно из-за этого так тяжело от него было отказываться. Утро началось с маленьких нарушений привычек. Энид проснулась раньше обычного и застыла, слушая, в комнате было так тихо, что даже где-то в глубине школы можно было услышать, как падает пыль с антресолей. Она потянулась за браслетом, который всегда носила на правом запястье, а там вместо него — тонкая чёрная ленточка с запахом лаванды и ещё чем-то… чем-то сухим и холодным. Уэнсдей. Вместо привычного «где моя одежда» Энид улыбнулась невольно. Ленточка была аккуратно завязана на её запястье, как если бы она была талисманом. Энид провела пальцами по узелку, и тепло от кожи Уэнсдей вдруг показалось ей осязаемым. Это неправильно, думала она сразу же, потому что «правильно» было просто: быть собой, не путать роли, не вплетать в свои дни тех, кто мог навредить. Быть влюблённой в кого-то, кто с лёгкостью общается с тьмой, — казалось неправильным. Но неправильно и прекрасно — два слова, которые теперь шли у неё в голове подряд. Уэнсдей тем временем составляла список: «Причины, почему это плохо»; «Причины, почему это полезно»; «Причины, почему это неизбежно». Список был иронично аккуратен, с маркерами и линиями, и под каждым пунктом Уэнсдей писала краткие комментарии, которые чаще всего сводились к одному: не для записи. Она не любила, когда вещи становились сентиментальными, но в какие-то моменты она замечала, что дыхание Энид рядом звучит не как вторжение, а как ритм, к которому можно подстроиться. —Ты опять браслет у меня взяла, - сказала Энид, появившись в дверях с кружкой какао. Её волосы ещё были взъерошены, глаза добрые и сонные. —Я не «взяла». Я забрала доказательства твоей нелепой тяги к розовому, - ответила Уэнсдей, и в этом тоне не было ни упрёка, ни шутки. Просто факт. Энид подошла ближе и, не спрашивая, согнулась и быстро поцеловала Уэнсдей в лицо — один из тех поцелуев, которые уместны только между людьми, у которых есть общий секрет. Уэнсдей замерла, но не отстранилась. Её рука на мгновение коснулась головы Энид, и это прикосновение было почти случайным, как проверка на прочность. —Я всё ещё думаю, что это неправильно, - прошептала Энид, не отрываясь, —Но я не хочу, чтобы оно исчезло. Уэнсдей посмотрела на неё ровно, на секунду её лицо стало мягче, и в голосе появился не сарказм, а принятие. —Неправильные вещи интереснее правильных, - сказала она, —И иногда они полезнее. Прошло несколько дней, и их сближение стало измеряться не словами, а рутиной — маленькими, тихими уступками. Уэнсдей приносила Энид тёплый свитер, потому что «ты выглядела как замёрзшая мармеладка», — и Энид принимала это с благодарностью, не обижаясь на сарказм. Энид отвечала тем, что оставляла у Уэнсдей на подушке маленькие заметки с глупыми рисунками, которые Уэнсдей прятала в книге с записями и потом невзначай читала, когда думала, что никто не видит. Однажды, на прогулке по запущенной аллее за территорией школы, на них напали трое старшеклассников — подростковая жестокость из разряда «забавы над теми, кто отличается». Они смеялись над Энид за её яркие вещи, за волчьи привычки и толкнули её. Энид моментально напряглась, её шерсть на плечах встала дыбом. Она готова была ответить, но Уэнсдей встала перед ней как стена, и это было неожиданно страшно: Уэнсдей не кричала и не махала руками, но её взгляд был как нож. —Отойдите, - сказала она тихо. В её голосе не было угрозы, но в словах заключалась железная решимость. Один из парней усмехнулся, сделал шаг, и Уэнсдей дернула рукой. Жест лёгкий, почти академичный и парень оказался на земле, как будто кто-то выключил муляж. Остальные замерли и ушли, не глядя назад. Энид прижалась к Уэнсдей, и впервые за долгое время позволила себе не сдерживать слёзы страха и облегчения одновременно. Эта смесь была горькой и сладкой. Она знала, что её присутствие может привлечь опасность, и застыла в недоумении: почему Уэнсдей так защищает её? Это было нелогично, глупо и страшно приятно. —Ты рискуешь ради меня, - прошептала Энид, когда они уже шли домой быстрыми шагами. Её голос дрожал. —Я не рискую. Я корректирую статистику. Твои шансы на выживание увеличились сегодня на 100%, - Уэнсдей пыталась произнести это с привычной отчуждённостью, но рука, которая держала её запястье, была теплой и не отпускала. Энид улыбнулась сквозь слёзы. —Ты — странная форма заботы, - сказала она. —А ты — странная форма солнца, - ответила Уэнсдей, —Но да, я не даю тебе умереть. Пока что это факт. Энид положила голову Уэнсдей на плечо, очень осторожно, чтобы не нарушить порядок вещей и в ответ ощутила редкое от Уэнсдей движение: лёгкое и почти незаметное, как если бы та приняла эту близость за научный эксперимент. Уэнсдей не закрыла глаза, но её дыхание стало ровнее. Это было, возможно, самое близкое к признанию, на которое она могла решиться. Они оба знали, что это неправильно по каким-то общественным правилам: для Уэнсдей — потому что привязанность отвлекала от расследований и делала её уязвимой, для Энид — потому что её природа могла втянуть в опасность тех, кого она любила. Но «правильно» перестало быть мерой того, что важно. Их чувству было тесно в словах «хорошо» и «плохо». —Мы странная пара, - сказала Энид однажды вечером, лёжа у ног Уэнсдей и глядя на её профиль. —Мы пара двух несовместимых судеб, - согласилась Уэнсдей, —Но иногда несовместимое лучше совместимого. Меньше скуки. Энид рассмеялась и подняла голову, чтобы взглянуть прямо в её лицо. Там, в глазах Уэнсдей, не было театральной маски, было что-то ещё: тихое, решительное и почти честное. —Тогда давай будем неправыми вместе, - предложила она. Уэнсдей посмотрела на неё так, будто взвешивала риск, пользу и эстетическую ценность предложения. Потом кивнула. —Хорошо. Но никаких громких признаний при свидетелях. Я не выдержу лишнего сентиментального шума. Энид положила ладонь на её руку медленно, будто проверяя, не исчезнет ли контакт и Уэнсдей не отдернула её. Их пальцы сомкнулись в молчаливой сделке: они будут идти вместе, медленно и аккуратно, совершая по пути маленькие преступления против правил, в первую очередь против собственных предрассудков. И это было одновременно неправильно и единственно верно. День начался с редкой тишины. Ни нападений, ни тайн, ни угроз. Солнце заливало комнату, а Энид ворчала, что оно слишком яркое. Уэнсдей только приподняла бровь: —Ты жалуешься на солнце? Это, пожалуй, единственная вещь, которую я готова поддержать в твоём репертуаре жалоб. Энид села на кровати и прищурилась: —А может, мне просто нужно оправдание, чтобы остаться в комнате и провести день с тобой? Уэнсдей не ответила сразу. Она подняла взгляд от книги и изучала её с таким же выражением, с каким рассматривала подозреваемых. Энид заёрзала. —У тебя странная привычка делать комплименты, маскируя их под допрос, - наконец сказала Уэнсдей. —А у тебя странная привычка воспринимать всё как преступление, - Энид усмехнулась и опустилась обратно на подушки, —И всё же ты остаёшься здесь. Со мной. Весь день они провели в полудрёме. Чтение, тёплый какао, смех Энид, комментарии Уэнсдей, похожие на приговоры. Между делом — прикосновения, которые выглядели случайными: локоть к локтю, пальцы, скользящие по странице книги, которую держала Уэнсдей, ладонь, задержавшаяся на плече. К вечеру Уэнсдей сидела на подоконнике, глядя на двор. Энид подошла сзади и обняла её, положив подбородок на её плечо. —Ты знаешь, - сказала Энид тихо, —Я всё время боюсь, что, если прижмусь слишком сильно, ты исчезнешь. —Я не призрак, - голос Уэнсдей был сух, но мягче, чем обычно, —Хотя мысль стать им в будущем меня не пугает. —Я серьёзно, - Энид крепче обняла её, —Мне кажется, ты можешь раствориться, если я моргну. —Абсурд, - Уэнсдей повернула голову и впервые так близко посмотрела на неё, —Я не растворюсь. Я, скорее яд, чем туман. И, прежде чем Энид успела пошутить, Уэнсдей осторожно коснулась её губ. Поцелуй был резким, почти экспериментальным, как будто она проверяла гипотезу. Энид затаила дыхание, но через секунду улыбнулась в ответ и углубила его, мягко, осторожно. Когда они отстранились, Уэнсдей произнесла: —Теперь ты официально заражена. —Ну тогда я не хочу лечиться, - прошептала Энид, касаясь её щеки. Они сидели так ещё долго. В комнате постепенно сгущались сумерки. Энид тихо перебирала пальцы Уэнсдей, а та не отдёргивала руку. —Знаешь, - сказала Уэнсдей, —Это неправильно. Всё это. Мы слишком разные, слишком противоположные. —А я думаю, что именно поэтому это правильно, - ответила Энид. Уэнсдей усмехнулась и позволила себе положить голову на её плечо. Это было тихое признание без слов. В тот вечер они не обсуждали ни монстров, ни расследований. Просто сидели рядом, две несовместимые половины, которые странным образом нашли друг друга. И Уэнсдей впервые за долгое время подумала: если это ошибка — я готова её повторять.