Не святая троица

За окном стремительно вечереет. Ночь плавно ложится на город, окрашивая небо в темно-синие тона. Жители Токио вовсю готовятся ко сну, чтобы набраться сил и во всеоружии встретить новый рассвет, ничем не отличающийся от предыдущего. Солнце взойдет на том же месте. На полях раскроют бутоны те же цветы. Птицы исполнят благодатную песнь теми же голосами. Так что в нем нового? Ничего. Но так уж устроены люди. Они защищаются. Добавляют эти до гематом избитые «новый, новая, новое» ко всему, с чем неоднократно сталкивались, по двум причинам. Первая — они на собственной шкуре ощутили, как губительна рутина, потому и прикрывают до тошноты приевшееся красным словцом. Вторая — скорее, цель, чем повод. И ее задача — неустанно напоминать им о том, что любое, даже самое удивительное явление неизбежно превратится в рутину, если наблюдать за ним каждый день. Они помнят свою первую школьную линейку. Свой первый полет на самолете и первое путешествие. Первый сломанный на дискотеке каблук и первую прогулку по улице босиком. Помнят своего первого партнера, первый поцелуй, первый секс. Так ясно и отчетливо, словно это было вчера. Но сколько бы они ни переступали порог учебного заведения после, ни сходили с трапа и ни делили с кем-то постель — точную хронологию событий восстановить не удается. Потому что то, что когда-то было в новинку, переросло из переменной в постоянную. За исключением моментов, когда в их власти было привнести в обыденность нечто особенное. Возможно, именно этим и занимаются те, в чьих окнах по-прежнему горит свет. Кто-то жарит попкорн и шерстит видеохостинги в поисках стоящего фильма. Кто-то, уложив детей, наслаждается тишиной и долгожданным уединением за бокалом терпкого, красного вина. Кто-то читает книгу, поглаживая душу шелестом бумажных страниц. Кто-то слушает музыку, кто-то занимается любовью. И тогда, встретив очередной рассвет, эти везунчики смогут с уверенностью сказать не «о, это же та картина, которую я видел вчера», а «надо же, все прямо как в тот день, когда я познакомился со вселенной «Марвел» и стал фанатом Человека-Паука; когда я не рассчитала с дозой и набралась храбрости, чтобы забрать сыновей и уйти от мужа; когда я вдохновился произведением автора и набросал идею для своего романа; когда я записалась на уроки гитары; когда я предложил ей стать моей женой». Звучит воодушевляюще, не правда ли? Одна беда — есть среди неспящих и редкие, не блещущие мудростью исключения. Поддавшись старым привычкам, сидящая на полу Аика пристально разглядывает свой карточный веер в надежде, что заветный ход явится перед ней, как по волшебству. Но, к сожалению, реальность не терпит поблажек. И довольно скупа на чудеса. — Черт возьми, опять?! — возмущается она, одаривая своего соперника испепеляющим взглядом. — Признайся, ты на ходу сочиняешь правила?! — Не высокого же ты обо мне мнения, однако, — парирует оккупировавший диван Рюсей и подносит к губам жестяную банку чжухая, покрытую испариной. — А что мне остается? За прошедшие полтора часа ты трижды списал меня в утиль! Тут явно что-то нечисто. Мухлюешь, Шидо? — Пятнадцать лет прошло, а ты так и не научилась признавать поражение с достоинством, Хаякава? Скопившееся напряжение ищет выхода. Отчаянно простонав, она запрокидывает голову и гипнотизирует потолок, давящий на нее, как никогда прежде. Посчастливилось ли ей хоть раз обставить Рюсея в покер? Разумеется, нет. Сокрушить его в споре? Куда там. Раздеть до нитки в незамысловатом пасьянсе? И тут мимо. Так что настолько жизнеутверждающего мог нашептать ей бес-искуситель, что она преисполнилась амбиций и вообразила, что сегодня все будет иначе? — Знать бы, во что мы вообще играем. — Память отшибло? «Санми иттай», триста раз тебе говорил. — Не говорил. — Говорил! — Нет, не говорил! — Значит, сейчас говорю! — ловко выкручивается Шидо. Наклонившись над журнальным столиком, он наполняет ее бокал густым сливовым вином и жестом подзывает чокнуться. Элегантный способ разрядить обстановку. Вполне в его духе. — Все, гиена, брейк. Суши зубы и завязывай кусаться, пока клыки не обломились. Наступив гордости на горло, Хаякава принимает его завуалированное предложение о перемирии и делает щедрый глоток. А, получив свое, все же добавляет: — И название ты тоже выдумал. — Чем докажешь? — Опытом! — махом осушив фужер на треть, она выставляет перед Рюсеем раскрытую ладонь и по очереди загибает пальцы, которые, как подсказывает чутье, закончатся раньше, чем высеченные на подкорке примеры, — «Сюто панцу», «топпасуру кабе», «геппу юджин хана», «ному ваташи», не припоминаешь? — Какие классные наборы букв! Где ты их взяла? Дай угадаю — вставила в рот клавиатуру, распласталась на асфальте и вынудила толпу пробежаться по клавишам? — Все это — игры, в которые я с позором проигрываю тебе с тех пор, как мне стукнуло семь! — обороняется Хаякава. — Должна признать, наказания тоже не отстают. Держишь марку, Шидо. — Конкретика будет, или еще потреплемся? — подтрунивает он. — Кстати, о ней. Помнишь, как я продула тебе в несуществующий в природе «омамори муко», и ты установил свой член мне на заставку? — А толку? Ты весь смак иконками прикрыла. — Это я и пыталась объяснить учительнице, когда случайно отправила скрин экрана в школьный чат. Но она все равно отстранила меня от занятий на неделю. Не потрудившись вникнуть в суть ее претензий, Рюсей отмахивается дежурным: — Старой перечнице с курагой между ног никогда не понять, что такое истинное искусство. — А «нокку хаширу»? — проигнорировав его выпады, продолжает Аика: — Дни напролет ты заставлял меня стучаться в соседскую дверь, и только через месяц признался, что в том доме никто не жил! — Я планировал молчать еще столько же, но ты выбила костяшки и испортила мне всю малину. Я здесь жертва, а не ты! — И из мести ты настоял, чтобы я сыграла с тобой в «кису хомурэсу»? — Че за? — Напряги извилины. У меня язык не повернется озвучить то, во что ты меня впутал. — А-а-а, я понял! Это когда ты с бомжом сосалами сцепилась? — судя по гордости, звенящей в его голосе металлическими цепями, он не просто восхищен бескрайними пределами своей фантазии. Он в экстазе. — Безобидный чмок в щеку, — морщится Хаякава. — Только и всего. — Утешай себя, утешай. — Ты сам видел! И, к тому же, сфотографировал. Все задокументировано. Чмок в щеку и точка! — Щеку? Я даже не уверен, было ли это лицо! — издевательский хохот Шидо отскакивает от стен, простреливая перепонки шальной пулей. — Мужика от пьянки так раздуло, будто его через задницу надували. От такого давления все части тела на раз-два местами поменяются. Поэтому не льсти себе, Хаякава. С высокой долей вероятности, твои пухлые губки коснулись не щетины, а кое-чего похуже… Наивно полагая, что перепалка окончена, Рюсей теряет бдительность и слишком поздно замечает горделиво вздернутую бровь Аики. Забавляясь с напитком, плещущимся в бокале жидким золотом, она достает припрятанный в рукаве туз и провокационно заявляет: — И после всего этого ты утверждаешь, что я не умею проигрывать? Ощутив, как захлопывается капкан, он на мгновение округляет веки. Выходит, эта неугомонная зараза всё-таки нашла способ взять реванш и обскакать его если не в игре, то в словесной перепалке. Хитро. Расстроен ли он? Наоборот. Он убежден — коварство Хаякавы заслуживает похвалы. Обнажив острые как бритва клыки в разъяренном оскале, Рюсей проводит по ним кончиком языка и, пробуя на вкус каждый слог, протяжно пропевает: — Ах, ты ж змея… — Умереть не встать как долго я к этому шла, — ликует Аика. — Но у меня еще будет возможность насладиться триумфом. А пока… — просияв от удовольствия, она выдерживает паузу и хитро прищуривается. Пушистые ресницы отбрасывают тень, напоминающую еловую ветвь. В янтарных глазах мерцают созвездия. Подавшись корпусом вперед, она приподнимает уголки губ и кокетливо щебечет: — …лучше скажи, что мне снимать: футболку, штаны или сразу лифчик? Дразнится. Измывается. Проверяет на прочность, потому что кому, как не ей, доподлинно известно — Рюсей не нуждается в разогреве. Ему достаточно лишь искры, чтобы разгорелся пожар. Она может быть крохотной, как пылинка. Затухающей, как пламя свечи. Едва заметной, как затяжка на вязанном свитере. Но от него она не скроется. Соблазнять Шидо все равно, что дразнить льва куском отборного, парного мяса — любопытно и занимательно, но неоправданно коротко. К их общему утешению — на то и был расчет. Пошлая ухмылка как по щелчку рассекает его профиль от уха до уха. Взгляд теряет человечность. Становится диким, охотничьим. Он скользит по ее телу, словно мясницкий нож по освежеванной туше, и Аика готова поклясться, что наяву чувствует пронзительный холод металла, касающийся ее теплой, персиковой кожи. Именно с этого взгляда все и началось. Именно после этого взгляда они переступили черту. Именно из-за этого взгляда пару лет назад их дружба впервые приняла горизонтальное положение. И пускай досуха вылаканная бутылка джина тоже внесла свою лепту, вряд ли им довелось бы переспать, если бы Шидо не умел смотреть так. Концентрированный афродизиак, безотказно действующий на них обоих. Но, очевидно, не в этот раз. Потому что чем дольше Рюсей сканирует ее своим рентгеновским зрением, тем сильнее меняется выражение его лица. Почуяв неладное, Хаякава настороженно хмурится и намеревается выведать, что не так, однако не успевает она произнести и звука, как он теряет запал и, откинувшись назад, укладывается на диван со скучающим, даже немного разочарованным видом. — Ты что, в обмороке? — невзрачно ощетинившись, отшучивается она. — Типа того. — Сам предложил. Ну, вперед — раздевай и властвуй! — Что я там не видел? — огрызается он. — Третий сосок? Квадратный клитор? Сомневаюсь, что ты привезла бы подобные сувениры из своей кругосветки. Выплюнув последнюю фразу с едким пренебрежением, Шидо отворачивается и, уткнувшись носом в диванные подушки, ясно дает понять — диалог окончен. Вредничает. Капризничает. Пакостит. Потому что не только она, но и он ее знает. Рюсей прекрасно осведомлен — в этом мире Аика ненавидит лишь три вещи: пауков, вареную кукурузу и вопросы, оставленные без ответа. Потому и бросает ее на произвол судьбы, оставляя наедине с неразгаданной тайной. Что вдруг повлияло на его настроение? Вряд ли причина кроется в кочевническом образе жизни Хаякавы. Шидо был единственным, кто поддержал ее, когда она призналась, что собирается бросить учебу ради путешествий, сомнительных подработок и бесцельных скитаний по малоизвестным странам третьего мира. Он бы не изменил своего мнения. А случись такое — не подал бы виду. Потому что при всей своей эксцентричности и вспыльчивости, Рюсей с редкостной дотошностью контролирует, что и кому говорит. Если однажды он назвал кого-то врагом — тому человеку во веки не стать ему другом. Бедолага может вытащить его из передряги, спасти его кошку из пожара, уберечь самого Шидо от неминуемой смерти, но не удостоиться даже сухого, скомканного, отхаркнутого «спасибо», потому что Рюсей для себя уже все решил. И он не отступится. Что в очередной раз доказывает — если в их девятнадцать он сообщил Аике: «Валяй. И вези подарки», — значит, он по-прежнему на ее стороне. С учетом всех вводных, на ум приходит лишь один вариант. — Так вот ты о чем, — осознав масштабы катастрофы, неунывающая Хаякава и сама впадает в легкую тоску. Заведя руки за спину, она задирает подбородок к небу и находит в себе мужество озвучить то, что вертится на языке у них обоих. — Тяжело быть друзьями детства, да? Никаких секретов, никаких тайн. И ничего нового. — Полная шляпа, — соглашается Шидо. Махом приняв горизонтальное положение, он вливает в себя полбанки газированного напитка и, расставив ноги треугольником, замирает с понурым видом. — Не нравится мне это, Хаякава. Разве нам когда-то было скучно? Вон сколько прикольного ты перечислила, а теперь мы только и делаем, что убиваем тоску за игрой в карты, заливаемся бухлом и трахаемся. Будоражит, хоть удавись. — Причем за вымышленной игрой, — выпаливает она раньше, чем дергает за узды свой длинный язык. — Мертвого заебешь! Не выдумывал я ее! — ожидаемо взрывается Рюсей. А затем сбавляет тон на октаву и наконец сознается: — Я лишь чутка скорректировал правила. Но что мне оставалось, если в «Санми иттай» принято играть втроем? Предложить полтергейсту составить нам компанию? А-у, Каспер, ты здесь?! Давай к нам! Подолбимся в туза, будет весело! Стоит ли упоминать, что в его откровениях не было нужды? Пускай Аика и покинула Японию три года назад, родной язык она не забыла. А, проведя с Рюсеем с десяток лет, на носу зарубила — в названии кроется смысл. — Не заводись, — ласково шепчет она и подсаживается ближе. Расслабленно улыбнувшись, Хаякава кладет на его колени свою голову, внезапно ставшую до изнеможения тяжелой и, нежно поглаживая мощные бедра Шидо, смотрит на него снизу вверх. — Ты похож на кота, которому отдавили хвост. Надо встряхнуться. Есть мысли? — Нет. В башке пусто, как в только что посравшей жопе, — безрадостно сообщает он. — Твои варианты? — Х-м… Что, если я пробегусь по этажу и постучусь во все двери? Соседи подумают друг на друга и устроят массовую бойню. Кровавая баня в субботний вечер — звучит, как мечта, разве нет? — Отстой. — Загружу на свою страницу в фейсбуке твою голую фотку? — Теплее, но все еще не встает. — Тогда давай найдем бомжа и устроим ему рандеву с умопомрачительным французским поцелуем! На мгновение Рюсей воодушевляется. На загорелых щеках проступает алый румянец. В глазах вспыхивает костер — яркий, беспощадный, полный задора и страсти, присущий ему одному. Завороженная этим зрелищем, Аика с облегчением выдыхает. Но пламя гаснет, не успев разгореться, и Шидо уныло прижимает голову к груди. — Тоже проходили. Черта с два, должно же быть на этом свете что-то, чего мы еще не делали?! Несмотря на его мольбы, скрывающиеся за фасадом из злобы, отчаяния и гнева, она не торопится накидывать идей. Не потому, что попадание под горячую руку чревато последствиями. А, в случае с Шидо, еще и физическими увечьями. Загвоздка в том, что у нее их попросту нет. От удушающей безысходности пальцы сами тянутся к бокалу. Алкоголь прокатывается по пищеводу, обжигая слизистую. Осушив фужер до дна, она вновь располагается на нагретом местечке и, погружаясь в воспоминания, бережно накрывает запястье Рюсея своей ладонью. — Знаешь, когда я на пару недель осела в Сингапуре, я познакомилась с парнем. Хлюпик и нытик, каких поискать. У тебя бы от его вида кулаки как при дерматите зачесались. Но одну мудрую мыслишку он мне все-таки подкинул. Хочешь узнать какую? — Вещай. Но если она окажется занудной — в жбан за него схлопочешь ты. — Заметано. В общем, Малкольм — так его звали, он… он был убежден, что… — заправив за ухо выбившуюся из прически прядь каштановых волос, она откашливается, обдумывая, как преподнести информацию так, чтобы после услышанного Шидо не превратил квартиру в руины, а ее скелет — в погребенную под ними мумию, — …любые связи и отношения, будь они родственными, дружескими или любовными, напоминают игру. Не карточную или настольную. Скорее, компьютерную. Со множеством уровней, миссий и… — Хаякава, какая проспиртованная извилина тебе подсказала, что я намерен философствовать? — Заткнись и дай мне закончить, — требует Аика и, не встретившись с явным сопротивлением, сглатывает подкатывающий к горлу ком, чтобы договорить: — Поначалу ты горишь этим, потому что испытания и миссии не повторяются. И я поняла — так и есть. Сам посуди. Знакомство было нашим стартовым уровнем. Затем дружба. После — первая ссора, первое перемирие, первая разлука, первый секс, и так далее. Всегда находилось что-то новое, но… — Но? — Но рано или поздно уровни должны были кончиться. Игра пройдена, и как быть? Начать ее с начала? — Какой смысл? — Сменить диск? — Исключено, — тесаком отрезает Рюсей, уловив основной посыл ее россказней. — Поддерживаю. И, поскольку мы оба не созрели для того, чтобы вернуться к отправной точке или поставить другой диск, выход один. Дождаться, когда выйдет бонусный уровень. Тот, который мы еще не проходили. — Долго ждать? — Обновление не за горами. Зуб даю. А пока… радуемся тому, что в нашей власти возобновить игру с любого доступного отрезка, — многообещающе подмигнув, Хаякава плавно приподнимается и упирается подбородком в его аппетитные ляжки. — И, кажется, я припоминаю, где мы сохранились. Поглаживания перестают отдавать невинностью. Похоть, томившаяся внутри месяцами, застилает разум и вручает бразды правления первобытным инстинктам, зов которых не заглушить и не перекричать. Размеренно, методично подбираясь к ширинке его домашних штанов, Аика покрывается мурашками от предвкушения, как вдруг Рюсей хватает ее за подбородок и заставляет заглянуть ему в глаза. — Я знаю! Знаю, как пройти на следующий уровень! Хаякава… ты гений! Его уверенный тон и дьявольская ухмылка не оставляют сомнений — Шидо нашел выход. Но какой? Мурашки маршируют вдоль позвоночника. Пот выступает на лбу каплями утренней росы. Мышцы коченеют, словно она обнаженная прогуливается по Арктике в обнимку с пингвинами. Так уж исторически сложилось, что вопросы без ответа пробуждают в Аике не только любопытство, но и возбуждение — извращенное, искаженное, лишенное малейших намеков на адекватность. И, да. Рюсею и это известно. Вдоволь насладившись ее нетерпением, он мучительно медленно наклоняется к уху Аики и наконец произносит заветное, сакральное, призванное избавить ее от таинств и обеспечить долгожданную разрядку: — Как насчет анала? К ее огромному разочарованию, сакральностью здесь и не пахнет, а Шидо — клинически неизлечим. Ками-сама, и как она могла купиться? Соскочив с насиженного места, Хаякава бросает в адрес Рюсея пару-тройку нецензурных ругательств и направляется в кухню, вкладывая в шаги столько злобы, сколько умещается в глубинах ее души. — Я ведь на секунду даже поверила! Я, мать твою, поверила! А ты, полудурок, разыграл всю эту слезодробительную драму только для того, чтобы подкрасться ко мне спины?! Серьезно?! — А что не так? — состряпав невинную физиономию, издевается он. — По-моему, дельное предложение. — Да? В таком случае, неси страпон и становись на четвереньки. Я исполню твою мечту! — Моя наливная ягодка неприкосновенна, — завалившись на бок, Рюсей подмигивает и, хлопнув по выпирающим округлостям, гордо заявляет. — Я даже подумываю застраховать ее, как Джейло! — Тогда советую поторопиться, потому что уже через секунду я отделаю твои корнеплоды так, что их даже Геракл из земли не вытащит. — Ягода — это ягода, а корнеплод — это картошка. Может, зря ты всё-таки колледж бросила? Сцепив средний и большой пальцы в кольцо, Хаякава тормозит на пятках, судорожно вспоминая дыхательные техники, которые успела освоить за время странствования по Тайланду. Она никогда не была вспыльчивой. Наоборот, с самого детства ко всему относилась с завидной легкостью. Наказали родители? Да и плевать. Одноклассник не ответил взаимностью? Не он первый, не он последний. Поцапалась с близким человеком? Рано или поздно все равно придется помириться. А если нет — значит, такова судьба. Такой уж она человек. Вернее сказать, была им. Пока не встретила Шидо. Он-то и протащил ее за волосы по эмоциональной палитре. Окунул в каждую наполненную краской лунку и вычислил слабые места, способные пошатнуть ее внутреннее равновесие. Не из подлости. Из праздного интереса. Ему попросту в кайф выводить из себя тех, кто старается казаться неприступным. Холодным, отстраненным, сдержанным. Прячущим свои истиные эмоции под надежным замком. И, если у него получится его вскрыть — он не отстанет. Правда, в отличие от его предыдущих мишеней, Аике повезло больше. Она изначально была со щитом. Но прикрываться им вовремя до сих пор толком не научилась. — Завязывай нудеть и помоги мне с выбором, — открыв верхний ящик кухонного гарнитура, она приподнимается на носках и роется в куче шуршащих упаковок. — Чипсы, снеки или орешки? — Чипсы, — подхватывает Рюсей. — Поздно. Я дотянулась только до снэков. — Твой организм вообще слышал о такой штуке, как гормон роста? Ты как была лепреконом, так им и осталась. Даже в твоем лифчике с возрастом ничего не изменилось. — Тебе-то откуда знать? Не припомню, чтобы мы по малолетке показывали друг другу интимные места, — после разгромного заявления она смолкает и, на мгновение задумавшись, куксится и подчеркивает: — Лично я уж точно. — А как же летние каникулы, когда предки вывезли нас на горячие источники? — Нам было по семь. — А я о чем. Переступив порог гостиной, она отправляет пачку кукурузных крекеров в первоклассный полет, который заканчивается там, где начинается ехидная физиономия Шидо. По крайней мере, так предполагает заданный в навигаторе маршрут. На деле Рюсей ухитряется словить лайнер задолго до приземления, что еще больше злит Хаякаву. Но разве могло быть иначе? Звериные рефлексы этого пошляка выведут из строя даже самую навороченную электронику. Дождавшись, когда она припаркует свою пятую точку на расстеленном возле дивана ковре, он зубами разрывает фольгу и кладет закуску на журнальный столик. — К слову, твои боксеры тоже по швам от тяжести не рвутся. — Неужели? — скалится он, на берегу раскусив ее блеф. — Детка, каждый прожитый год жизни — это не триста шестьдесят пять потерянных дней, а плюс один сантиметр к длине моего члена. — И минус десять баллов айкью, очевидно, — не сдается Аика. — Что думаешь делать, когда тебе стукнет сорок? — Примотаю к бедру и сменю джинсы на шаровары. — А шестьдесят? — Обращусь к портному и попрошу забацать мне третью штанину. — А если шибко повезет, и дотянешь до восьмидесяти? — Стану носить зимой, как шарф! Или перекину через ветку и повешу тебя на нем, чтоб не бесила! После его провокационных заявлений Хаякава находит свое богатое воображение сущим проклятьем. Заливаясь хохотом, она смахивает слезы, осевшие на ресницах, и всецело осознает, как жутко она скучала. Она отреклась от дома и блестящего будущего, чтобы исполнить свою мечту и объездить весь мир. Не все это поняли. И, уж тем более, не все это приняли. Но тот, кому довелось это сделать, сидит напротив, даже не подозревая, что он — единственная причина, по которой она раз в полгода возвращается в Токио. Раздражающая, но от того и весомая. С ним она дышит в городе, затягивающем удавку на ее шее. С ним она открывает новые горизонты, не перемещаясь из страны в страну. С ним она никому ничем не обязана. Даже ему. Все, что закручивается между Аикой и Рюсеем — лишь миг, который вспыхнет и истлеет к завтрашнему дню. Его не следует обсуждать, о нем не стоит беспокоиться. Он нужен только для того, чтобы им обоим было, что вспомнить. Ну, или как в случае с «кису хомурэсу» — было, что забыть. — Надолго ты в Токио? — прерывает молчание Рюсей, уплетая хрустящие кукурузные ломтики за обе щеки. — Завтра улетаю. Я и так задержалась. — Ты здесь три дня. — А я о чем, — пряные специи приятно пощипывают слизистую. Пройдясь влажным языком по подушечкам пальцев, Хаякава вновь набрасывается на еду и уточняет: — Кстати, твой сосед не будет против, что мы опустошаем его запасы? — Не-е-е, — заверяет ее Шидо. — Он повернут на правильном питании. Жует одну траву, как горный козел. — Тогда откуда эти холестериновые богатства? — Это — мой ящик. Личный! — Ты оккупировал его территорию, а он тебе даже персональный уголок выделил? Как мило. Абсурдность ситуации не перестает удивлять Аику. Несколько месяцев назад Рюсей позвонил ей и похвастался о своем переезде к другу. Насколько она поняла, эти двое заключили пари: если во время матча Рюсей забьет гол, то они станут соседями. Как надолго — история умалчивает. Во имя чего — тем более. К закидонам Шидо она уже привыкла. Но почему второй парень на это подписался? Рюсей его шантажировал? Пытал? Бил током? Иного объяснения днем с огнем не сыщешь, потому что никто, будучи в здравом уме, не отважится жить с Шидо. Делить с ним быт все равно, что играть в классики на минном поле. — Еще бы. У нас высокие отношения, — разблокировав дисплей, он открывает мессенджер и, найдя нужный диалог, спешит продемонстрировать его Хаякаве. — Во, зацени. Она перехватывает гаджет и утыкается в экран. Шидо никогда не скрывал от нее содержимое своего мобильного — у него и пароля-то нет. Бери, когда хочешь. Смотри, что хочешь. Если вдруг он заставал ее за шпионажем, то молча ложился рядом и подсказывал, куда ей определенно следует залезть. А после — комментировал каждую сохраненную из интернета фотографию, подмечая размеры, ракурс, изгибы и формы несчастной модели, попавшей в его пубертатные руки. Не товарищ, а находка для исследовательской натуры Хаякавы, которая к двенадцати годам знала о порноиндустрии больше, чем самый отпетый секс-фетишист. И все благодаря истории браузера Рюсея. — Почему он записан у тебя, как «Душка»? — подавив едкий смешок, уточняет она. — Ты бы его видела… Он само очарование! Мысленно списав старого друга с гетеросексуальных счетов, Хаякава переходит к чтению переписки, предвкушая отыскать в ней если не извращенный флирт, то хотя бы любезное общение. Однако реальность совершенно не совпадает с ожиданиями. Среди десятков сообщений, отправленных Шидо, ответа удостоились лишь несколько, и те отписками в духе «мне некогда», «отвали», «как же ты задрал», «не пиши мне больше» и, отныне ее любимое, «чтоб тебя под завалами похоронило». Судя по дате, Токио в тот день знатно штормило из-за землетрясения. Лестное пожелание, нечего добавить. Кожей ощутив на себе взгляд Рюсея, негласно требующего признать его правоту, она собирается с мыслями и осторожно намекает: — Не хочу тебя расстраивать, но, по-моему, он тебя слегка… недолюбливает. — Гонишь? Сукин сын меня обожает! Что ж. Разрушать чужие иллюзии — не в ее власти. — Будь по твоему, — покорно уступает Аика и, передав Рюсею мобильный, обновляет свой бокал. — Кстати, рекомендую сменить чехол. У этого принт издалека напоминает сперматозоиды. — Это они и есть, — надменно отрезает Шидо, давая ей понять, что она ни черта не смыслит в современной моде. Внезапно раздавшийся стук в дверь вынуждает Хаякаву вздрогнуть. Накрыв ладонью грудь, из которой норовит выпрыгнуть испуганное сердце, она оборачивается на хладнокровно залипающего в телефон Рюсея. — Ты кого-то ждешь? — Не-а, — отмахивается он, не отлипая от новомодной мобильной игрушки. — Сто пудов рекламщики. Забей на них, сами отвалят. — А если нет? — Получат по тыкве. Стуки усиливаются. Удары становятся агрессивными до такой степени, что бокалы, покоящиеся на журнальном столике, скачут по поверхности, как детсадовцы, прыгающие на батуте. Кто-то, притаившийся по ту сторону порога, отчаянно жаждет попасть внутрь. Но с какой целью? — Твой сосед мог вернуться раньше? — Я заходил на флайтрадар час назад. Его рейс не вылетал. — Может, он заказал доставку продуктов к своему приезду? — в попытках перекричать непрекращающиеся толчки, Аика до предела повышает голос. — Предупредил бы. Вспомнив их оживленную переписку, скорее, смахивающую на сборище личных заметок, начирканных рукой Шидо, Хаякава с опаской заключает: — Сомневаюсь. Проверишь? Нехотя отстранившись от виртуальной битвы за мяч, Рюсей переводит хлесткий взгляд на слетающую с петель дверь и, провозгласив ее партнером по спаррингу, поднимается на ноги. — Если это не курьер, а очередной торгаш, вызывай скорую. Она ему понадобится. — Уже в процессе. Приготовившись к эффектному зрелищу, Хаякава до отвала набивает щеки едой и включает камеру. Трудно сказать, что хрустит громче — чипсы, зажатые между ее зубов, или суставы разминающего кулаки Шидо. Покончив с прелюдией, он варварски расправляется с замками, приближая момент истины. Дождавшись, когда Рюсей опустит ручку, взбудораженная Аика жмет на кнопку записи, как вдруг дверь открывается, и чье-то обмякшее тело трупом валится на пол. — Батеньки мои! — с доброй издевкой пропевает он и расплывается в хищной, садисткой ухмылке. — А кто это тут у нас?