Неисцелимая

Тишина в доме на берегу моря была оглушающей. Не та комфортная тишина двух людей, которым не нужны слова, а тягучая, воющая пустота, в которой повис несказанный вопрос. Реджина стояла у огромного окна, глядя на то, как свинцовые волны бьются о скалы. В отражении в стекле она видела комнату — их комнату. И одинокую фигуру на кровати. Эмма лежала на боку, сжавшись калачиком, вцепившись пальцами в простыню на стороне Реджины. Ее плечи не вздрагивали от рыданий. Она была неподвижна, как камень. Слез уже не осталось. Они высохли ровно неделю назад, когда доктор произнес слово «неоперабельно» с такой чудовищной, медицинской бесстрастностью. Реджина чувствовала каждый мучительный вдох Эммы у себя в груди, как будто болезнь пожирала не легкие жены, а ее собственную душу. Она, всемогущая Злая Королева, сломавшая сотни судеб, не могла сломать эту одну-единственную, самую ненавистную — судьбу, которая забирала у нее ее Спасительницу. Она подошла к кровати, и пол скрипнул под ее весом. Эмма не пошевелилась. Реджина медленно, будбо боясь разбить, легла позади нее и прижалась лбом к ее спине, между лопатками. Она вдыхал ее запах — теперь уже смешанный с запахом болезни и лекарств, но все еще ее Эммы. — Я никуда не отпущу тебя, — прошептала она в ткань ее пижамы сдавленным, разбитым голосом. — Ни в одном из миров. Ни в одной из жизней. Эмма слабо сжала ее руку своей, холодной и почти невесомой. Ее голос был тихим, как шелест высохших листьев. — Я знаю, — просто сказала она. И в этой простоте заключалась вся бездонная, несправедливая грусть. Они нашли друг друга сквозь чащи, заклятья и годы ненависти. Они преодолели все. Все, кроме этого. Реджина зажмурилась, но слезы текли по ее щекам и впитывались в пижаму Эммы. Она целовала ее в макушку, в шею, в плечо, пытаясь запомнить каждую молекулу, каждую частичку тепла, которая еще оставалась в этом теле. Они лежали так, сплетенные воедино, пока за окном не стемнело. Две половинки одного целого, которое навсегда разбивала о скалы безжалостная реальность, не знавшая волшебства, способного исцелить самое страшное — неизбежность.