Снежное дерби

Рин неподвижно сидит перед панорамным окном в холле. Исаги не видел его с тех пор как автобус привез их всех, довольных и окрыленных победой, со стадиона обратно в “Блю Лок”, не слышал, чтобы тот заходил в комнату, хотя остальные ребята после изнуряющего матча тут же повалились спать, как убитые. Но догадывается — Рин до сих пор расстроен и зол из-за того, что решающий гол забил Исаги, а не он. Не то что бы Исаги чувствовал себя виноватым, нет, он счастлив и воодушевлен, но, глядя на Рина, сам немного злится. Пусть соберется уже и снова станет тем соперником, на которого Исаги равняется, с которым хочется играть и спорить на футбольном поле. Но сперва пусть хотя бы выспится. — Рин, — Исаги решается подойти. — Ты вообще ложился сегодня? Рин не отвечает и не двигается, не отводит глаз от окна. Это обескураживает и раздражает сильнее. — Тебе нужно выспаться, Эго наверняка уже сегодня придумает для нас новые тренировки… — Снег пошел, — перебивает его Рин. Исаги не сразу понимает, о чем он, но, повернувшись к окну, тоже видит это. Снежный покров укрыл все вокруг, снега так много, что деревья, утопающие в снежных шапках, склоняются под тяжестью необычного груза. Их зеленые листья пробиваются сквозь белую пелену, создавая причудливый контраст. — Но это невозможно, — произносит Исаги. — Сейчас июль. — Ты веришь глазам или календарю? — усмехается Рин. — Может, это не снег, а что-то другое? — качает головой Исаги. — И что же выглядит как снег, но не снег? — Не знаю… Пепел? — Исаги подходит к окну и кладет ладони на стекло. Оно холодное. Нет, обжигающе ледяное! — Нет, все-таки снег… — А еще этот снег убил доставщиков еды, — Рин наконец поднимается и становится рядом. — Чего?! — недоуменно смотрит на него Исаги. — Видишь там машину? — указывает пальцем Рин. Исаги присматривается. Из-за стены кружащихся в воздухе снежинок он не сразу замечает очертания белой Хонды с эмблемой службы доставки на боку. На ней в “Блю Лок” каждую неделю привозят продукты. Он кивает. — Они приехали утром, — продолжает Рин. — Снег уже шел. Вышли из машины, пошли к служебному входу и вдруг попадали разом. С тех пор так и лежат там. — Даже сейчас? — Исаги присматривается, ему даже кажется, что он видит в снегу чью-то руку, но он не уверен. — Да. — Но с чего ты взял, что они умерли?! — А, по-твоему, они прилегли отдохнуть в снегу на пару часов? — раздраженно цедит Рин. — Не знаю. Но если им плохо, им, наверное, нужна помощь… Рин пожимает плечами, и Исаги не выдерживает: — Черт, Рин, да что с тобой не так? Там люди, возможно, умирают не первый час, а ты тут сидишь и смакуешь свои обидки! Доставщики — те немногие, кому открыт допуск в “Блю Лок”, и хотя общаться с “узниками” им нельзя, но доброжелательное “Привет, чемпионы!”, подкрепленное искренней улыбкой никто не запрещал. Именно это стоит перед глазами, когда Исаги бросается к двери: та, разумеется, закрыта, но, к счастью, не электронным замком. Значит, можно выбить. Он отступает, чтобы принять разбег, и в этот момент Рин хватает его за запястье. — Сдурел? — Им нужно помочь! — Исаги пытается вырваться, но Рин только сжимает руку крепче. — Да пусти ты! — Ты, видимо, не понял. Они. Умерли. Из-за. Снега. Хочешь повторить их судьбу? — Да откуда ты знаешь, что из-за снега?! Вдруг им просто стало плохо? — Двум крепким молодым мужикам одновременно стало плохо, — вздыхает Рин и разжимает хватку. — И тут как раз снег посреди июля, вот же совпадение. Включи уже мозги, Исаги. Тут что-то не так. Исаги открывает рот, чтобы ответить, но не знает, что сказать. Он трет запястье, на котором пульсируют следы пальцев Рина, и смотрит на белую пустыню за окном. Снежинки, словно бриллианты, переливаются всеми цветами радуги в лучах пробивающегося сквозь серые тучи солнца. И это так же красиво, как и зловеще. — Нужно позвать Эго, — решает Исаги. — Он разберется. Где он? — Он не приезжал со вчерашнего вечера, — Рин снова садится у стены напротив окна. — Мы одни тут. И похоже, мы тут застряли. *** — Эго должен был уже приехать, — говорит Бачира. С тех пор, как Исаги сообщил всем про снег и то, что, возможно, случилось с курьерами, они толпятся в холле, забыв про завтрак и ежедневную утреннюю тренировку, и никак не могут решить, что же делать. Баро считает, что снег — это всего лишь снег, и называет их трусливыми придурками. Остальные в разной степени ошарашены и напуганы, они недоверчиво смотрят на водоворот снежинок за окном. — Он мог просто попасть в пробку, — пожимает плечами Чигири. — Из-за снегопада наверняка парализовало движение. — Точно, — соглашается Бачира. — Это все объясняет. Значит, нужно просто подождать. — А пока можно сходить пожрать! После вчерашней игры слона готов съесть! — заявляет Раичи. — Ну, идем? Исаги тоже не прочь перекусить, но из головы не идет мысль о курьерах, замерзающих посреди снежной пустыни. — И мы их, что, просто бросим там? — спрашивает он. — Они же там насмерть замерзнут… — А ты уверен, что там вообще кто-то есть? — Наги подходит ближе к окну. — Я не вижу никого. Я и машину уже с трудом различаю. — Я сам их не видел, но Рин говорит, что они там… Рин? Исаги поворачивается к Рину. Тот стоит у окна в отдалении от остальных и в ответ на оклик кидает на него недовольный взгляд. — Что, Исаги? — Расскажи всем еще раз, что ты видел. Рин раздраженно отворачивается: — Не буду я по сто раз рассказывать. Они лежат там. Точка. — Черт, значит, нужно пойти и занести их в помещение! — отрезает Баро. — Но дверь закрыта, — говорит Бачира. — Это вообще не проблема, — усмехается Баро. — Ну что, кто со мной? Исаги смотрит на него, потом переводит взгляд на снежную пелену за окном и трет предплечья, от волнения царапая их ногтями. — А может, лучше дождаться Эго? Он действительно не уверен, что стоит выходить на улицу. С одной стороны, здравый смысл нашептывает ему, что ничего страшного не должно случиться, ведь он видел снег много раз в своей жизни, и единственная опасность, которую тот представлял — это вероятность переохладиться и слечь с простудой. С другой, Рин вел себя слишком уверенно. Тогда, пару часов назад, когда они стояли здесь вдвоем — что-то было в его словах, в том, с каким звериным упорством он не дал Исаги открыть дверь. Исаги никогда прежде не видел его таким разъяренным и одновременно… испуганным? И этот страх словно передался через прикосновение пальцев к запястью, проник под кожу и тугим комком пульсировал теперь где-то за грудиной. — Он всегда был тут в девять, — не поворачиваясь к ним, говорит Рин. — Сейчас половина второго. За это время он уже должен был добраться, даже с учетом пробок. — Намекаешь, что он не приедет? — спрашивает Наги. Рин молчит. Исаги вглядывается в почти скрывшуюся за сугробами Хонду за окном, делает глубокий вдох и, наконец, решается: — Еще подождем. Может, приедет. Пойдемте обедать. Но, разумеется, Баро плевать на его решения, в жизни он такой же упрямый, как и на поле. — То есть, ты дрейфишь выйти на улицу, Исаги, только потому что он так сказал? — Баро криво усмехается, глядя на Рина. — Так и знал, что вы никчемные трусливые придурки. Ступайте в столовку, а я помогу курьерам. Снега они испугались… Рин плотно сжимает губы, но ничего не отвечает. Несколько долгих секунд Исаги видит происходящее, будто в плотном тумане: вот Баро идет к двери, а остальные расступаются перед ним. Вот разбегается и врезается в дверь плечом. Еще и еще раз. На четвертый она поддается, и туман рассеивается. Сердце подскакивает к горлу, и Исаги бросается вперед. — Баро, стой! — Исаги, не надо. — Рин встает на его пути, и Исаги едва не врезается ему в спину. — Пусть идет. Дверь за собой закрой, герой. Он поразительно, просто невероятно спокоен, Исаги не понимает, как это возможно, когда сам он волнуется так, что во рту пересыхает и становится трудно дышать. — Сам закрой, сыкло! — усмехается Баро, а в следующую секунду распахивает дверь и исчезает за стеной буйствующей метели. Исаги прилипает к стеклу. В холле повисает звенящая тишина, кажется, что никто даже не дышит, наблюдая за Баро. Он делает шаг, по колено утопая в снегу, потом другой, и еще, и еще. С каждым новым его шагом Исаги чувствует, как воздух свободно врывается в легкие, и тревога отступает. Ничего не случилось. Все в порядке. Баро был прав, они струсили на ровном месте, а снег — это всего лишь снег. И тут Баро падает. Перед глазами Исаги это происходит будто в замедленной съемке: он не видит лица Баро, но еще мгновенье назад тот бодро продвигался сквозь сугробы, и вот уже Исаги видит только его спину в темно-синем тренировочном комбинезоне. В глубине сознания бьется слабая надежда на то, что Баро просто оступился и сейчас встанет, или же он и вовсе придуривается, чтобы напугать их посильнее, но вот-вот поднимется и заржет во весь голос. Исаги даже бормочет беззвучно: “Ну, давай же, вставай!”. Но проходит миг, и еще один, и снова. Баро лежит неподвижно, уткнувшись лицом в снег. Тишина взрывается миллионом звуков. — Закрывайте дверь, живо! — орет Рин. — Ему нужно помочь! — кричит кто-то. — Занесем его внутрь! — Хотите к нему присоединиться? — Отойдите все! — непривычно громко говорит Наги. В руках у него швабра, которой он захлопывает дверь, не приближаясь к ней. На пороге мокро от наметенного ветром снега, и все, синхронно замолчав, отступают подальше. Исаги поворачивается к окну, за которым Баро виднеется темным, припорошенным снегом пятном. Рин оказался прав: выходить было нельзя. И Баро больше нет. *** Они выдвигают разные догадки о происхождении снега. Юкимия считает, что это — экологическая катастрофа, Наги — что климатический эксперимент. Звучат и версии о биологическом оружии, и даже о вторжении инопланетян. Мысль о ядерной зиме они отметают — тогда бы солнца не было видно. Все это абсолютно не важно. Исаги не принимает участия в дискуссиях. Он даже не знает, сколько времени прошло с тех пор как не стало Баро. Он почти сразу ушел в спальню и лег в кровать в надежде, что уснет, а наутро окажется, что все произошедшее — просто нелепый ночной кошмар. И ему даже удалось, когда вымотался в конец, сотрясаясь от выворачивающих нутро беззвучных рыданий. Но после пробуждения мгновенно накрыло осознанием, что кошмар — это их новая действительность. А Баро больше нет. С тех пор он почти постоянно спит, лишь изредка просыпаясь, чтобы закинуть в себя немного еды, которую ему заботливо приносят Бачира и Наги, или отлучиться в туалет. — Пошли со мной, — говорит Наги. — Все в кладовой, пересчитывают запасы и решают, как их теперь делить. Они там головы друг другу поотрывать готовы, но тебя они послушают. Он ставит поднос с онигири не первой свежести на пол и присаживается на край его матраса. Исаги жмурится от бьющего по глазам яркого света. — Баро не больно-то меня послушал, — цедит он. — Нам всем хреново, Исаги, — Наги перекатывает смартфон из одной руки в другую. — Но Баро сам принял решение, и никто не виноват, что он погиб. Ты не виноват, Исаги. Умом Исаги понимает это, но принять и смириться не так-то просто. Прошло еще слишком мало времени. — Не получилось никуда дозвониться? — Неа, — криво усмехается Наги. — Эта штука тут бесполезна. Заряжаю, только чтобы играть. Помогает отвлечься. Хочешь? Исаги качает головой. План Эго, заключавшийся в том, что, для полной сосредоточенности на тренировках, они должны быть полностью отрезаны от внешнего мира, теперь играет с ними злую шутку. Связь в “Блю Лок” надежно глушится, и смартфоны можно использовать разве что в качестве будильника и калькулятора. А другого способа связаться хоть с кем-то, позвать на помощь или просто узнать хоть что-нибудь о событиях во внешнем мире, они пока не нашли. У Исаги не получается принять смерть Баро, а когда он думает еще и родителях — где они, в порядке ли? — становится еще тоскливее. — Я за родителей переживаю, — говорит он. — Мы далеко от стадиона живем. Вдруг они не успели добраться до дома… — Успели, — уверенно произносит Наги. — Снег начался только под утро, они наверняка уже доехали. — Но что, если они вышли на улицу? Так же, как Баро… — Если будешь думать об этом — свихнешься. Я предпочитаю верить, что все в порядке. И родители нас заберут отсюда, как только смогут. — Но уже который день пошел?.. Второй? — Третий, — усмехается Наги. — У тебя уже, похоже, крыша едет, в днях путаешься. Заканчивай грызть себя, пошли к нам. Исаги благодарен ему за попытки растормошить, и от понимания, что он в этой дерьмовой ситуации не один, действительно легче. Но мысль, что это смертельное нечто снаружи — навсегда и, возможно, оно уже убило или вскоре убьет всех, кто ему дорог, не отпускает. — Да, ты, наверное, прав, — он решает не заражать Наги своим пессимизмом. — Иди, я догоню, только зубы почищу. — Хорошо, — кивает Наги, подвигая к нему поднос. — И поешь, а то скоро за тарелку этой гадости морды бить придется. Но когда за Наги закрывается дверь, Исаги понимает, что не готов пока идти к остальным. Там слишком шумно и тревожно, и все слишком напоминает о том, что среди них больше нет Баро. Исаги больше никогда не сыграет с ним на одном поле, не скопирует его новый прием, не увидит львиного упорства в желании забить очередной гол… Глаза предательски жжет, и он вскакивает на ноги, смахивая слезы тыльной стороной ладони. Нужно взять себя в руки. Нужно чем-то занять голову. Но он не знает, чем, поэтому бесцельно бродит по коридорам “Блю Лок”. В холл он не заглядывает, боясь ненароком увидеть Баро, хотя наверняка того уже полностью засыпало снегом, ведь метель не прекращается. Он слышит голоса, доносящиеся из столовой — раздраженные, больше похожие на ругань, — но, постояв с минуту у порога, проходит мимо. Чем дальше он идет, тем сильнее ощущение, будто стены вокруг сжимаются, нависая над ним тяжелым давящим куполом. Пожалуй, впервые Исаги воспринимает “Блю Лок” не как место, где правит футбол, а все они собрались, чтобы развить свои лучшие качества, а как тюрьму. Мрачную бетонную ловушку, в которой они все заперты и вскоре окажутся погребены заживо. Баро просто не повезло стать первым. От боли и отчаяния трудно дышать, слезы бессилия заволакивают глаза, Исаги останавливается, привалившись к стене, и стискивает зубы, сдерживая рыдания. И тут слышит звук стучащего по полу мяча. Он подходит к дверям ближайшего спортзала, замирает. Удар. Еще удар. Кто-то со всей дури лупит мячом о стены, и этот звук проникает в сознание, такой знакомый и родной, и будоражит в душе воспоминания о необыкновенной радости, которой еще совсем недавно было наполнено все его существование. Радости от матчей и голов, от пьянящего вкуса победы и удовольствия, которое дарила игра с лучшими соперниками. Исаги осторожно приоткрывает дверь и проскальзывает в спортзал. Рин бросает на него короткий взгляд, сдувает со лба прилипшую челку и снова бьет по мячу, направляя тот прямиком в правую девятку. Его футболка мокрая от пота и липнет к телу, вычерчивая упругие линии мускулов. Похоже, он играет тут не первый час, и Исаги совсем не удивлен. Напротив, в этом есть что-то знакомое и стабильное, меткой стрелой связывающее безоблачное прошлое с невыносимым настоящим. — Пасуй мне, — выдыхает он, и Рин, не споря, отдает ему мяч. Они играют молча, с рьяным упорством сталкиваясь ногами и плечами. И с каждой секундой, с каждым мгновением, когда удается отобрать мяч у Рина, обвести его и забить, Исаги становится легче. Боль и страх трансформируются в решимость, которая делает тело невероятно гибким и проворным. Футбол — это жизнь. Футбол именно с ним, с Рином заставляет Исаги чувствовать себя необыкновенно сильным, способным преодолеть даже самые тяжелые испытания. В конце концов, Рин цепляет Исаги, пытаясь увести мяч у него из-под ног, взмахивает руками и падает прямо на него, всем весом припечатывая к полу. Болит подвернутая щиколотка и живот, куда Рин угодил локтем, но Исаги почему-то невероятно, почти истерически весело. Прерывистое дыхание Рина щекочет лицо приятным жаром, губы Исаги застывают в улыбке, когда он смотрит Рину в глаза. Безумным наваждением всплывает странная мысль, что еще секунда — и Рин поцелует его. Или же он сам поцелует Рина. Это такая необъяснимая, непонятная и неожиданная идея, что Исаги сам пугается этой внезапной тяги. И не может ей противостоять. Между ними миллиметры, с ресниц Рина слетает капля пота, обжигает губы Исаги. И он почти решается сделать движение навстречу, когда Рин скатывается с него и садится рядом, потирая ушибленный локоть. — Нам придется выйти на улицу, — говорит он. У Исаги не сразу получается стряхнуть с себя внезапный морок. Он садится и крепко зажмуривается, только после этого получается отвести взгляд от влажно поблескивающих губ Рина. — Зачем? — спрашивает он, с трудом успокаивая дыхание. — Еды в кладовой не так много. Скоро она закончится. — Да, Наги сказал, что там уже чуть ли не дерутся. — Я знаю. — Ты, кстати, мог бы сходить разнять их… — Почему я? — Рин поворачивается и смотрит ему прямо в глаза. — Ты наш лидер, — бесхитростно отвечает Исаги, и только потом понимает, как это глупо звучит теперь. Их жизнь больше не вертится вокруг футбола, и Рин такой же заложник в этой ловушке. Ему наверняка так же горько и страшно, хотя по нему и не скажешь. — Поэтому я собираюсь пойти на улицу, — Рин пропускает его реплику мимо ушей. Он задумчиво крутит мяч, перекатывая его из одной ладони в другую. — А там что? — Машина, Исаги. Доставка еды. Она там который день уже простаивает. — Может, не надо? Может, если урезать пайки, нам удастся продержаться, пока кто-нибудь не приедет? — А если никто не приедет, Исаги? — Рин поворачивается, и от его взгляда холодный узел скручивается в животе. Таким же взглядом он смотрел тем утром, когда говорил, что снег убивает и они застряли здесь. Тогда Исаги до последнего не хотел ему верить, сейчас глупая надежда тоже стремится перебить голос здравого смысла, который почему-то очень похож на голос Рина. — Как мы выйдем? — Исаги подкатывает к себе мяч, раскручивает и волчком направляет обратно к Рину. — У тебя ведь уже есть какой-то план, да? Он не знает, почему, но это кажется само собой разумеющимся — что у Рина есть план. На поле, в самой безнадежной ситуации, все они играют на Рина, зная, что тот непременно придумает, как разобраться с хитрым соперником. Просто нужно помочь ему. Да, сейчас они не на поле, и все вообще по-другому, сейчас больше нет лидеров и эгоистов, но Исаги по-прежнему готов довериться и сделать все, что от него требуется, если Рин придумал, как им добраться до машины. — Я видел в кладовке противогаз, — говорит Рин. — Осталось найти одежду с длинным рукавом. И доработать ее так, чтобы снег не попадал на кожу. — Можно заклеить все прорези скотчем, — предлагает Исаги. — Да, пожалуй. — Думаешь, этого будет достаточно? Рин раскручивает мяч и катит его обратно Исаги. — Не знаю. Надеюсь. Другого выбора у нас нет. Исаги нервно сглатывает. Возможно, этого окажется мало. Возможно, снег просочится сквозь одежду или забьется в легкие, или как он там убивает, мать его!... Исаги отчаянно, почти болезненно не хочется, чтобы кто-то еще умер. От мысли, что этим кем-то может оказаться Рин, сердце опять начинает частить. — Я пойду с тобой, — выпаливает он. — Возможно, там только один противогаз. — Тогда я пойду один, — Исаги до хруста сжимает кулаки. — Ты несешь чушь, Исаги. — Чего это чушь? — Ты не справишься один, там много продуктов. — Верно. Но и ты не справишься, — парирует Исаги. — Подумаем завтра, — бросает Рин и поднимается на ноги. — Сейчас я — спать. Когда они выходят в холл, Исаги смотрит в окно. В вечерней темноте зловеще кружатся снежинки. *** — Может, подождать хотя бы, пока снег не закончится? — предлагает Карасу. После завтрака они коротают время в тренажерном зале. Усиленные тренировки помогают развеяться и согреться, снегопад сделал свое черное дело, и теперь в помещениях “Блю Лок” зябко, как в промышленном холодильнике. — Он идет уже четвертый день, неизвестно, закончится ли он вообще, — Юкимия накидывает на плечи полотенце и поправляет очки. — Но и еды у нас осталось максимум на сутки. — Значит, нужно пробовать выйти, — констатирует Наги. — Осталось решить, кто пойдет. Исаги с силой накручивает педали велотренажера, украдкой поглядывая на Рина. Тот сосредоточен на жиме ногами и полностью равнодушен к дискуссии. Или просто делает вид. Исаги не спал всю ночь, размышляя над идеей Рина, и, в конце концов, пришел к мысли, что так не пойдет. Он еще не смирился со смертью Баро. Он не готов потерять Рина или еще кого-то, он сломается тогда и уже не сможет собрать себя из обломков. Должен быть другой способ. Но они торчат тут уже не первый час, взвешивая все “за” и “против”, и за это время никаких новых предложений никто не выдвигает. — Имейте в виду: тот, кто пойдет, может уже не вернуться, — говорит Исаги в надежде, что еще получится все обернуть вспять. Все тут же замирают и замолкают задумчиво, и в повисшей тишине слышно только, как поскрипывает платформа под ногами Рина. — Давайте разыграем? — неуверенно предлагает Бачира. — Сначала сыграем три на три до пяти голов, а потом игроки победившей команды сыграют друг с другом один на один и… — И в итоге пойдет самый вымотанный. Гениально, — Рин спускает ноги с платформы, садится и обводит всех вопросительным взглядом. — Еще бредовые идеи будут? — Остальные молчат. — Значит, иду я. Никто не пытается спорить, и он, подхватив полотенце, встает и направляется в душ. Исаги соскакивает с тренажера и спешит за ним, толкает почти захлопнувшуюся перед носом дверь, запирает за собой и прижимается к ней спиной. — Почему ты так рвешься пойти? Это опасно. Ты умереть можешь. В душевой приятно тепло, Рин уже отвернул кран с горячей водой и стянул верх тренировочного костюма. Исаги с трудом удается смотреть ему в глаза, взгляд так и соскальзывает ниже, оценивает поблескивающие от пота мускулы, и это сильно мешает сосредоточиться, а Исаги очень нужно быть предельно серьезным. — Потому что меня бесит сидеть здесь и делать вид, что все как-то само собой наладится, — Рин снимает штаны с трусами и заходит под душ. — И лучше сдохнуть там, чем ждать, пока от голода мы не начнем жрать друг друга. Еще вопросы? Взгляд невольно застывает на его упругих ягодицах, и Исаги сжимает кулаки, до боли впиваясь ногтями в мякоть ладоней. Он не понимает, какого черта происходит. Они мылись вместе десятки раз, и никогда прежде у него не возникало желания вот так стоять и пялиться, не в силах оторваться. — Ты упрямый придурок, — он жадно следит, как струи воды скатываются по пояснице Рина, исчезая в облаке пара, обволакивающего крепкие бедра. — Я не вижу толпы желающих, — Рин поворачивается к нему лицом, и Исаги стыдливо отводит взгляд. — Как и кучи других вариантов. У тебя есть варианты, Исаги? Нет? Значит, решено. — Я пойду с тобой, — Исаги решительно сжимает кулаки. — Зачем тебе это? На этот вопрос Исаги и сам себе не может ответить. Все его существо хочет забиться в глубину спальни и ждать, пока кто-то придет, спасет их и все станет как раньше. Только Рин прав: этого может никогда не случиться. И тогда Исаги никогда не простит себя за то, что Рин отправился один туда, откуда мог уже не вернуться. — Потому что… я так решил. И точка. — Хорошо, — неожиданно легко соглашается Рин. — А теперь дашь уже помыться? Исаги кивает, напоследок мажет взглядом по его усеянной крупными каплями груди и выскальзывает за дверь. Прохлада тренажерного зала вмиг помогает взбодриться и прочистить мозги. — Я иду с Рином, — говорит он в ответ на молчаливые вопросы в глазах ребят. — Может, не стоит? — хмурится Наги. — Лучше пусть пойдет кто-то один, а если экипировка выдержит… — Нет, — перебивает его Исаги. — Он не может пойти один. — Почему? — Потому что, — Исаги лихорадочно придумывает ответ, понимая, что “Я не хочу смотреть через стекло, как он будет умирать” прозвучит как так себе аргумент, — один он не сможет донести всю эту еду. Наги хмыкает, очевидно, этот довод его не убедил. Но что-то он считывает с лица Исаги, который все силы бросает на то, чтобы выглядеть хоть немного настолько же решительным, как Рин, поэтому не спорит: — Значит, нужно искать два противогаза. — И одежду, — подключается Бачира. — Нужно что-то с длинными рукавами. Куртки бы, там холод собачий, но у нас их нет. — Я видел спецовки уборщиков в кладовке, когда пересчитывали еду, — говорит Хиори. — Думаю, они подойдут, если не найдем ничего лучше. — И резиновые сапоги там были, — кивает Бачира. — А на руки можно вратарские перчатки. Наблюдая за их деловитой суетой, Исаги успокаивается. Он знает, что страх никуда не делся, просто затаился внутри и непременно вылезет наружу позже. Но сейчас он невольно улыбается, грея в душе надежду, что все получится. Рин выходит из душа, распаренный и растрепанный. Смотрит на него пронзительно и кивает едва заметно. Исаги улыбается шире. Все получится. *** — Так, еще тут надо заклеить, — Чигири вертится вокруг него, как заботливая мамочка. Отматывает скотч и оборачивает тройным слоем там, где перчатки соприкасаются с краем рукава спецовки. — Отлично. Рядом Бачира так же колдует над Рином. Тот выглядит очень забавно в своем прикиде, напоминая убийцу из фильма “Мой кровавый Валентин”, только кирки не хватает. Исаги старается не лыбиться — момент все же предельно серьезный, — но не может сдержаться. — Здесь давай еще один слой, — Наги указывает на верх его сапог. Отходит на шаг и в очередной раз придирчиво осматривает его с ног до головы. — Ну, вроде все сделали. Теперь это. Он протягивает Исаги противогаз. К счастью, их оказалось ровно две штуки, причем второй нашелся в тот момент, когда Исаги уже разнервничался и начал вспоминать, как мастерили противогаз из пластиковой бутылки в одном из видео на “Ютуб”. Исаги надевает противогаз, делает глубокий вдох, проверяя, не задохнется ли раньше, чем выйдет за дверь. Из отражения в зеркале на него смотрит еще один кровавый Валентин. Чигири повязывает ему на голову разорванную футбольную манишку на манер капюшона, аккуратно закрепляет ее скотчем и, отступив, становится рядом с Наги. Смотрит внимательно, а потом кивает: — Готово. Исаги кивает в ответ и поворачивается к Рину: — Как ты? — Идем, — голос Рина звучит непривычно глухо сквозь противогаз. Он поворачивается, надевает рюкзак с заранее приготовленными щетками для снега и неуклюже шагает к двери. — Вы отойдите подальше, — говорит Исаги остальным и тоже накидывает лямки рюкзака на плечи. — Удачи, — Наги уже вооружился шваброй. — И это… возвращайтесь. Исаги хочется успокоить его, пообещать им всем, что все будет хорошо, но когда он встает рядом с Рином перед дверью, голос застревает в горле, а от удушающей паники трясутся колени. Мгновение, которое Рин тратит на то, чтобы повернуть ручку, кажется липкой бесконечностью. Ветер сразу швыряет в лицо колкую снежную крошку, она оседает на стеклах противогаза, скрывая обзор. Рин первым перешагивает порог, Исаги идет за ним и тут же по колено проваливается в снег. За спиной хлопает дверь, отрезая путь назад. Он трет стекла перчатками, но их быстро заволакивает снова. На улице слишком холодно, тоненькая спецовка — не подходящая одежда для такого пронизывающего мороза. Исаги боится, что они просто не смогут добраться до машины, замерзнув насмерть раньше. Еще сильнее он боится потерять Рина из виду, поэтому следует за ним, как примагниченный, иногда едва не врезаясь ему в спину, когда тот останавливается. Он вертит головой по сторонам и наконец находит то, что ищет: продолговатый сугроб прямо напротив панорамного окна “Блю Лок”. — Рин, — зовет он, указывая пальцем. — Там Баро! — И что? — глухо отвечает тот. — Он мертв уже четвертый день. Пошли! Он прав, Баро уже ничем не помочь, им нужно двигаться дальше, пока еще есть силы. Но перестать смотреть на место, где под толстым слоем снега упокоено тело Баро, не так-то просто. То и дело оглядываясь, Исаги все же оступается, запутавшись в ногах, и валится в сугроб. — Исаги? Ты как? — Нормально. Кажется, — Исаги пытается встать, получается не сразу, руки то и дело проваливаются в рыхлый метровый снег. — Давай руку, — Рин возвращается к нему, неуклюже хватает рукой в перчатке его запястье и поднимает на ноги. Исаги спешно отряхивается, понимая, что это почти безнадежно: если снег попал на кожу, ему, скорее всего, конец. Он все ждет, когда наступит та мучительная немощь, которая скосила Баро, но ничего не происходит. Только холод еще сильнее пронизывает тело под невесомой спецовкой. Он уже собирается идти дальше и тут замечает что-то черное в сугробе возле своих ног. Он наклоняется и поднимает находку — та оказывается застывшим трупиком птицы с разинутым клювом и скрюченными лапками. — Рин, смотри, — произносит он, держа крохотное тельце на протянутой руке. — Да. Их много тут. Не успели спрятаться, когда пошел снег, — отвечает Рин. — Идем. И Исаги послушно бредет за ним, стараясь ступать след в след, пока Рин протаптывает им дорогу среди сугробов. — Надеюсь, ты помнишь, где машина, — усмехается он, — потому что я ничего не вижу. — Помню. Уже рядом. Исаги невольно улыбается. Они отошли достаточно далеко от здания и они все еще живы, значит, план Рина сработал и все их приготовления оказались не напрасны. Они живы, живы, живы! Внутри клокочет неудержимая радость, последний раз Исаги испытывал такую пять дней назад, когда забил решающий гол в матче с молодежной сборной. Кажется, это было так давно, будто в прошлой жизни… И вместе с воспоминанием приходит другое: о том, с какой холодной яростью смотрел на него Рин, сидя в раздевалке после игры. Тогда Исаги сомневался, будет ли Рин когда-нибудь разговаривать с ним снова, захочет ли опять гонять мяч бок о бок. Он не уверен и сейчас: да, в сложившихся обстоятельствах Рину приходится общаться с ним, но хочет ли он? Может быть, он просто терпит назойливость Исаги, потому что некуда бежать с этого корабля, а на самом деле злится каждый раз, когда приходится иметь с ним дело? От мысли, что, если — когда? — их спасут, Рин пропадет из его жизни навсегда, становится почти физически больно. — Рин! — не выдерживает он. — Да? — Ты меня ненавидишь? Рин резко останавливается. Исаги жалеет, что не видит его лица за маской противогаза. — Лучшего времени не нашел? — бросает тот и указывает кулаком на высокий сугроб. — Пришли. Вот машина, помоги отряхнуть снег. Исаги не отпускает мысль, что Рин изящно ушел от ответа, но он послушно присоединяется к освобождению машины из снежного капкана. — Лопату нужно было брать, — замечает он. — Справимся, — Рин старательно орудует щеткой, локтями и ладонями с другой стороны сугроба. Спустя десять минут им удается откопать двери со стороны водительского и переднего пассажирского сидений, и тут обнаруживается, что они не открываются. — Заперты? — спрашивает Исаги. — Или замерзли? Его уже трясет от холода, хочется бросить все и бежать назад, в спасительное тепло. Но пока Рин держится, он не позволяет себе расклеиться и сдаться. — Нужно откопать курьеров и проверить, нет ли при них ключей, — дрожащим голосом говорит Рин. — Если нет, придется вернуться за горячей водой. Обе перспективы приводят Исаги в ужас. Он никогда в жизни не видел мертвых людей, и воображение заботливо подсовывает ему картины одна кошмарнее другой. Но и от мысли, что придется возвращаться, а потом переться сюда снова, тело леденеет, хотя, казалось бы, куда уж сильнее. — Долго будешь стоять? — недовольно бросает Рин. Он уже начал рыть руками снег неподалеку от машины, и Исаги ничего не остается, кроме как присоединиться к нему. — Какой же д-д-дубак, — выстукивает он зубами. — Ты точно уверен, что т-т-тело здесь? — Я надеюсь. Это совсем не обнадеживает. Исаги собирает последние силы, вспоминает все моменты в жизни, когда он прикладывал максимум упорства, тренировался через боль и усталость, чтобы добиться результата. Сейчас только это упорство, выуженное из глубин организма, помогает не рухнуть в объятья холода и немощи. Им везет. Вскоре из-под снега начинают выступать очертания человеческого тела. Сперва Исаги отворачивается, борясь с подступившей к горлу тошнотой, но так копать неудобно, и, собрав в кулак остатки воли, он смотрит на “находку”. Тело выглядит не так жутко, как он рисовал себе мысленно. Оно даже на человека не похоже, скорее на манекен или куклу в человеческий рост, с мертвенно синей кожей и искаженными в гримасе муки чертами лица. — Есть! — подскакивает Рин, уже успевший обшарить карманы покойника. В руках у него ключи от машины. Им везет дважды. Исаги упрашивает вселенную, чтобы этого оказалось достаточно, и, кажется, та слышит его мольбы: после нескольких попыток попасть ключом в замерзший замок, Рин все же справляется и распахивает дверь. В салоне так же холодно, как и снаружи, на заднем сидении Исаги видит покрытые инеем коробки с готовой едой. Потом они проверяют багажник — тот открывается на удивление легко и плавно, — стаскивают рюкзаки и, понимая друг друга без слов, начинают складывать “добычу”. Путь обратно с увесистым грузом кажется Исаги в три раза длиннее, для каждого нового шага приходится прилагать все большие усилия. Он думает, что последние несколько метров до входа в “Блю Лок” ему и вовсе придется ползти, но он недооценивает себя. — Отряхивайся как следует, — говорит Рин и стучит в дверь кулаком. Исаги старательно смахивает с себя снег и, перевалившись через порог, бессильно оседает на пол. Он видит, как Наги ловко закрывает дверь шваброй, и понимает, что нужно раздеться, на нем наверняка еще осталась тонна снега и нельзя, чтобы он попал на кого-то из ребят. Но от тепла, контрастным душем окутавшего промерзшее до костей тело, последние силы покидают его. Он даже не протестует, когда Рин подходит и принимается аккуратно снимать с него капюшон, затем противогаз с перчатками, спецовку, просто поворачивается и поднимает руки, машинально, как шарнирная кукла. Он слишком, чертовски сильно устал… *** — Как же классно! — Исаги подставляет спину под струи горячей воды, чувствуя, как будто заново рождается. Впору бы смущаться, потому что Рину пришлось раздевать его, бесчувственного и продрогшего, и практически тащить до душевой, но Исаги слишком хорошо сейчас, чтобы волноваться о чем-то, кроме удовольствия от обволакивающего тело тепла. — Мы все-таки сделали это, мы смогли! Интересно, на сколько дней нам хватит этих запасов? Может, нас все же спасут до того, как они закончатся? Они, как могли, оттянули смерть, и внутри теперь обманчивая легкость, которой Исаги позволяет завладеть собой целиком. Пусть ненадолго, пусть завтра будет новый день и новые трудности, но сейчас ему хочется только радоваться их маленькой победе. Рин молчит. Исаги нехотя отлипает от стены — так и тянет остаться под живительной влагой навечно, — и заглядывает в соседнюю кабинку. Рин стоит, прислонившись лбом к мокрому кафелю, и водит кулаком по члену рваными, короткими движениями. Умом Исаги понимает, что нужно убраться, прежде чем Рин его заметит, но не может пошевелиться. Рин идеален сейчас — то, как он жмурит глаза и стискивает зубы, как рывками вздымается его грудь, как струи воды лижут его натренированное тело. Исаги никогда не видел ничего прекраснее. Исаги инстинктивно опускает руку на свой член — стоит так, что яйца сводит от боли, — и собирается вернуться в кабинку и додрочить там. И в этот момент Рин оборачивается. — Твою мать. — Бормочет он, сдувая с губ льющуюся воду. — Твою мать. — Повторяет Исаги, запоздало прикрывая пах ладонью, впрочем, Рин явно успевает увидеть все, что он пытается спрятать. Кровь приливает к лицу, и Исаги хочется, чтобы кафель под ним разверзся и поглотил его, желательно навсегда. А в следующую секунду Рин хватает его за руку, затягивает в свою кабинку и вжимает спиной в стену. Исаги нервно сглатывает, собираясь все объяснить, хотя он ни хрена не знает, что сказать. Да, Рин, я пялился на тебя и у меня встал, ты охуенный, и я хочу тебя до дрожи. Исаги чувствует себя жалким. И у него все еще стоит, что сводит на нет любые попытки убедить, что Рин все не так понял. Рин ничего не говорит, только смотрит совершенно безумным расфокусированным взглядом на его губы, и это распаляет сильнее, чем все увиденное до этого. За все семнадцать лет и сколько-то там дней жизни. А потом Рин целует его с неожиданным напором, обхватывает ладонью затылок и вминает в стену, прижимаясь всем телом. Исаги открывает рот, послушно пуская его язык, и подается вперед, втираясь пахом в бедра Рина. Он никогда не занимался этим раньше, даже не мечтал о таком. И он млеет и плавится, каждое прикосновение — губ Рина, его сильного тела, — вызывает вспышки невероятного удовольствия, пронизывающего все его существо. Не разрывая поцелуй, Рин просовывает руку между их животами, обхватывает ладонью оба члена и начинает двигать ею неторопливо, но ритмично. Исаги выгибается, хватаясь за его плечи — это невозможно, невероятно, невыносимо приятно. И ему хочется тоже поучаствовать, тоже сделать Рину хорошо, поэтому он лихорадочно водит руками по его спине и бокам, замирает, когда добирается до ягодиц, а потом осторожно сжимает ладони. И — блядь! — Рин подается навстречу и стонет ему в рот, начинает дергать рукой быстрее, дышать чаще. Исаги уже ничего не соображает, тело живет инстинктами, кричащими, что нужно брать и принимать, как можно больше, все, что Рин готов ему дать. Он слепо тычется губами в шею Рина, скользит пальцами по плечам, и тот трется о него, стонет, не сдерживаясь. Рин кончает первым, упирается лбом ему в плечо и сотрясается всем телом. Исаги срывается мгновением позже. Внутри все сжимается, и он выплескивается в ладонь Рина, пока тот глушит его стон губами. Так они стоят с минуту, успокаивая дыхание. А потом Рин отстраняется, ловким движением повязывает полотенце вокруг бедер и, ничего не говоря, выходит из душевой. Исаги изможденно сползает вниз по стене и вытягивает ноги на мокром полу. В голове сигнальными огнями мерцают два вопроса. Что это было? И что теперь делать? *** — Это похоже на вход на парковку, — говорит Карасу. Исаги надеется, что все именно так. Он снова продрог до костей, и упрашивает мироздание, чтобы за закрытыми дверями парковки было хоть немного теплее. Решение предпринять новую вылазку вместе с Карасу уже на следующий день после предыдущей пришло неожиданно. После пересчета продуктов выяснилось, что теперь запасов хватит где-то на неделю. А дальше — пугающая неизвестность. “Блю Лок” находится в пригороде, причем, никто не знает, насколько далеко хоть до какой-нибудь цивилизации. Со стадиона их привезли на автобусе, и у Карасу возникла идея, что тот все еще может быть где-то здесь, возле здания или на парковке, если таковая в “Блю Лок” имеется. — Но у нас только два противогаза, — выразил сомнения Рэо. — Если удастся завестись, можно подогнать его прямо ко входу, — уверенно парировал Карасу. — И тогда получится перебраться в него, не задерживаясь на улице. А если он на парковке, доберемся по одному, по очереди. — А как мы заведем его без ключей? — не унимался Рэо. — С этим уж я справлюсь, — многозначительно хмыкнул Карасу. Исаги тоже одолевали сомнения. Если автобус все это время находился на улице, в нем вряд ли можно дышать без противогаза. Он смотрел на Рина, молча чеканящего мяч обеими ногами по очереди, и ждал, что тот тоже выразит опасения, но Рин затею Карасу никак не прокомментировал. Со вчерашнего вечера он не проронил ни слова и вообще словно изо всех сил старался не оставаться с Исаги наедине. Исаги одновременно радовался этому и злился: с одной стороны, ему было жутко неловко после того, что произошло между ними вчера, с другой — он испытывал мучительную, просто жизненно необходимую потребность поговорить с Рином. О чем угодно, просто услышать снова его голос, обращенный к нему. Рин его такой возможностью не побаловал, напротив, он вел себя до странного отрешенно, а когда начались разговоры о том, кто пойдет на поиски автобуса, и вовсе ушел из спортзала. Тогда Исаги вызвался сопровождать Карасу, в глубине души надеясь, что Рин хотя бы выйдет проводить его, когда они соберутся на вылазку, поможет с экипировкой... Сейчас он жалеет о своем геройстве. Рин так и не пришел. Исаги колотит от беспощадного холода. Карасу ловко взламывает замок на двери куском арматуры, который они нашли в кладовой. Исаги переваливается через порог. Да, это действительно парковка. Нет, здесь ни капельки не теплее. Зато в темноте просторного помещения виднеется белое пятно автобуса. — Отлично, у нас есть транспорт, — говорит Карасу. — Теперь осталось его открыть. Он долго готовился к этому моменту до начала вылазки, поэтому теперь ему требуется всего несколько минут на то, чтобы разжать дверь с помощью хитрых самодельных приспособлений. — Готово. Они заходят в салон, Карасу захлопывает двери и, усевшись на водительское сидение, принимается шарить повсюду, разыскивая ключи. Исаги проходит вглубь салона и садится в кресло, в котором он провел всю дорогу на матч с молодежкой и обратно. От воспоминаний подтачивает в груди: ведь это совсем недавно было, еще недели не прошло. Но тогда их одолевали совсем другие надежды и заботы, а теперь та жизнь кажется такой далекой, почти нереальной. У них до сих пор нет никаких догадок о том, что случилось с внешним миром, и остался ли там хоть кто-нибудь в живых. Поэтому план с участием автобуса простой: добраться до какого-нибудь супермаркета и пополнить запасы еды. А дальше уже решать по обстоятельствам. — Черт! — выдыхает Карасу после нескольких попыток завести автобус ключами, которые он все же обнаружил за козырьком над водительским сиденьем. — Он не заведется. Бак совсем пустой. — А если слить топливо с Хонды? — Исаги подходит и смотрит на безжизненную приборную панель. — Не выйдет. Здесь дизель, а там бензин. Не заведется. Черт, черт, черт! — Карасу со всей силы бьет ладонями по рулю. Исаги разочарованно вздыхает: их единственный шанс покинуть “Блю Лок” оказался пшиком, спустя неделю еда у них закончится и да начнутся Голодные игры. Когда они добираются обратно, он почти не в состоянии разговаривать. И хотя ему очень стыдно, он позволяет Карасу рассказать остальным нерадостные новости, а сам отправляется приходить в чувство в душе. Рина он среди собравшихся в холле не видит, не встречает его и по дороге в душевую. Это трудно, Исаги почти физически ощущает его отсутствие. Ему нужно, чтобы Рин был здесь, ему хочется спросить, какого черта происходит, сказать, что он совсем растерян и не знает, как быть дальше. Болезненное одиночество стальной цепью сжимает сердце так, что трудно дышать. И он знает, где искать Рина, но каждый шаг на пути в знакомый спортзал отзывается внутри пугающей неуверенностью. Рин тренирует пробежку с мячом. Исаги слишком устал, чтобы играть в футбол, поэтому просто садится у стены и наблюдает, как Рин носится из одного конца зала в другой. Легкий, по-кошачьи изящный и такой недостижимо далекий. — Мы нашли автобус, — говорит Исаги, не зная, что еще сказать. — Я в курсе, — не останавливаясь, проскальзывает мимо него Рин. — Он никуда не поедет. — Ага. Исаги трет ладонями колени, ему впервые неуютно на чужой тренировке. Все было гораздо проще, когда он воспринимал Рина только как соперника. А теперь они вот — не друзья, не партнеры на поле, не любовники. Кто? — Осталась только Хонда, — предпринимает он последнюю попытку завязать диалог. — Если у нее еще жив аккумулятор, — хмыкает Рин. — Иначе она тоже бесполезный кусок железа. — Нужно проверить, — качает головой Исаги. — Завтра поговорим со всеми. — Опять пойдешь геройствовать? — Рин вколачивает мяч в сетку с центра поля. — Пошел бы, но я не разбираюсь в машинах, — вздыхает Исаги. — Мне страшно, Рин, черт, мне так страшно… Он не ждет, что Рин станет подбадривать или успокаивать, ему было бы даже легче, если бы Рин сказал, что тоже напуган, ведь он же наверняка напуган, не железный же. Но Рин не признается в такой слабости. Он кладет мяч на пол, катит его на Исаги и спрашивает: — Играем? *** Исаги думал, что после вылазки и часа игры с Рином один на один будет спать как убитый, но что-то толкает его встать посреди ночи и спуститься в холл. Он надеется увидеть, что снег наконец закончился, а вместо этого видит Рина, который усердно закрепляет экипировку скотчем. — Ты далеко собрался? — Волна негодования подскакивает к горлу. Что бы Рин ни задумал, зачем делать это одному, неужели ему настолько трудно попросить поддержки? Пусть даже не у Исаги. — Я собираюсь завести Хонду и поехать за помощью. Или за припасами. Как повезет. — Рин так буднично говорит о том, что хочет угнать их единственное средство передвижения, не посоветовавшись ни с кем, что Исаги теряет дар речи от изумления. — Но ты не можешь уехать один. — Почему? Исаги пытается придумать хоть один убедительный довод, но быстро сдается: — Просто не можешь. Нужно разбудить всех, обсудить… — Могу. Ключи у меня. Рин смотрит на него тяжелым взглядом, Исаги ждет движения ресниц, вдоха, хоть какого-то знака… Но Рин не шутит. Исаги понимает, что всегда идеализировал его, старался оправдать, но где-то в глубине души скребется мысль, что, может быть, Рин на самом деле такой, каким кажется — холодный и равнодушный. Идеальный эгоист, каким Эго хотел видеть каждого из них. И плевать ему на всех. В том числе, и на Исаги. А значит, он должен остановить Рина. Не дать ему уйти и забрать их последнюю надежду на спасение. Даже если для этого придется Рина ударить — от одной мысли Исаги мутит. Но он должен… — Пойдешь со мной? — спрашивает Рин так внезапно, что Исаги вздрагивает всем телом. — А остальные?.. — У нас только одна машина. И всего два противогаза. Решай быстрее, — Рин отворачивается, продолжая проверять экипировку. Исаги нервно прикусывает нижнюю губу. Ему не хочется бросать ребят и тем более уходить вот так, тайком, посреди ночи. Но, с другой стороны, так он сможет проследить, что Рин не свалит в неизвестность, бросив всех тут мучительно умирать. Он старательно гонит от себя мысль, что это все — ерунда и, на самом деле, ему просто хочется пойти с Рином. За Рином. — Но мы ведь вернемся? — уточняет он. — Найдем припасы и вернемся сюда? И если не найдем — тоже вернемся. Пусть ты меня ненавидишь, но остальные-то не виноваты ни в чем… — Одевайся уже, — раздраженно перебивает его Рин. В темноте дорога до машины кажется бесконечной. Исаги до сих пор не уверен, что принял правильное решение, но он упустил момент, когда Рину можно было помешать: драться сейчас — значит, угробить их обоих. Не произнося ни слова, они счищают снег с лобового стекла и передних дверей Хонды и забираются в салон. Стекло полностью затянуто инеем и быстро запотевает изнутри, Исаги сомневается, что они вообще смогут уехать: ничего же не видно. Но Рин, не колеблясь, поворачивает ключ в замке зажигания, и, потарахтев с минуту, Хонда все же двигается с места. Медленно, то и дело буксуя, они отъезжают от здания, под гору машина катится легче, и вскоре “Блю Лок” исчезает из вида. На смену приходит картина заснеженного ночного леса, которая была бы завораживающей, если не знать о ее убийственной опасности. — Где ты научился водить? — спрашивает Исаги, когда звенящая тишина становится совсем невыносимой. — Саэ научил, — коротко бросает Рин. — Давно еще. — Саэ крутой, — мечтательно протягивает Исаги. — Он мой ровесник, а уже играет в Европе. — Когда мне будет столько же, сколько ему, я тоже буду играть в Европе, — говорит Рин. Исаги замирает, жалея, что не видит его лица из-за противогаза. — Тебе нет семнадцати? — Мне шестнадцать. — О. Исаги нервно трет руки в перчатках друг о друга. Он никогда не задумывался, что Рин младше него. Не то что бы это что-то меняло, Рин всегда ведет себя так уверенно, что Исаги в его присутствии порой ощущает себя назойливым малолеткой. И, кажется, он давно уже по уши влюблен в эту уверенность. — Что случилось у вас с Саэ? — спрашивает он, не зная, что еще сказать, лишь бы не молчать. — Не твое дело. — Ладно, — он послушно затихает. Вот и поговорили. За окном проносятся километры снега, дорога тянется через лес, и деревья провожают их мрачными тенями. Исаги старательно приглядывается, но не видит ничего, похожего на место, где еще могли бы находиться выжившие люди. — Плохо дело, — цедит Рин. — Топлива мало. — Значит, нужно возвращаться, — говорит Исаги. — Здесь ничего нет. Рин… — Еще рано. Смотри по сторонам. Ищи машины. Может, удастся слить бензин. Исаги старательно оглядывается, но это безнадежная затея — кругом только деревья и снег. — Рин. Возвращаемся. Ну же… Рин не отвечает. Исаги кладет руку на его предплечье, но тот раздраженно стряхивает ее. — Сказал же, рано! — Рин… Черт, Рин! Туша мертвого лося возникает на дороге так неожиданно, что Исаги успевает только непроизвольно закрыть лицо руками. Рин со всей силы выкручивает руль, стремясь обогнуть препятствие, но то ли ошибается с просчетом габаритов, то ли чудес его молниеносной реакции оказывается недостаточно. Они цепляют лося правым бортом, визжат тормоза, и Исаги в ужасе смотрит, как перед лобовым стеклом неуправляемой Хонды проносятся деревья. От удара ремень безопасности до боли врезается в грудь, обжигая даже сквозь слои одежды. Срабатывают подушки безопасности, но он все равно чувствует привкус крови во рту. Пытается пошевелить руками и ногами — вроде бы все цело. — Рин, — оборачивается, отстегивая ремень. — Ты как? — Бывало и лучше, — Рин шевелится. Это хороший знак. Из его плеча на уровне груди торчит огромный кусок разбитого лобового стекла. А вот это — фигово. Это просто кошмарно. — Сейчас, потерпи, — Исаги придвигается к Рину, освобождает от ремня. — Я помогу тебе. Сердце колотится как сумасшедшее, он в панике. — Экипировка порвалась, — говорит Рин. — Хорошо, что мы взяли с собой скотч. — Да, сейчас, — Исаги тянется за скотчем, а потом взгляд снова замирает на багровом от крови куске стекла. — Так не заклеить. Нужно его вытащить. — Так вытащи. — Хорошо, — говорит Исаги, но все ни хрена не хорошо. Он боится причинить Рину еще большую боль. А может, стекло вообще нельзя вытаскивать? Вдруг Рин тогда истечет кровью? Но если оставить как есть, он точно погибнет, в экипировке брешь, в машину наметает снег через трещины в стекле, а еще они совершенно точно никуда уже не едут и придется выходить наружу. Черт! Черт-черт-черт! — Исаги, — здоровой рукой Рин хватает его за предплечье. — Слушай меня. Ты. Должен. Вытащить. Стекло. Сейчас! И коротко вскрикивает во весь голос, когда Исаги без предупреждения выдергивает осколок из раны. К огромному облегчению, кровь не брызжет фонтаном, но по ткани мгновенно расползается темное пятно. Он незамедлительно заклеивает прореху скотчем и устало плюхается на свое сиденье. — Что-то еще болит? — спрашивает он. — Все, — вымученно усмехается Рин. — И что нам теперь делать? — Возвращаться пешком. Тачка дальше не поедет. Исаги тяжело вздыхает: по его подсчетам, они умчали от “Блю Лок” не меньше, чем на десяток километров. Ночью гораздо холоднее, чем днем. У них нет никаких шансов. — Мы замерзнем насмерть, — устало говорит он. — Не обязательно. А если останемся тут — точно замерзнем. — Тогда идем, — Исаги открывает дверцу и выходит в ледяную неизвестность. *** Это оказывается даже сложнее, чем он думал. Рин не врал, говоря, что у него болит все: каждый шаг дается ему с трудом, и Исаги приходится держать его, чтобы не рухнул в ближайший сугроб. Ноги заплетаются, тело уже почти ничего не ощущает от холода, в голове — странное отупение. Исаги не знает, каким чудом они все еще передвигаются. — Мы не дойдем, — вздыхает он, останавливаясь. — Нужно отдохнуть. — Нельзя. — Голос Рина звучит измученно, но Исаги слышит в нем привычную твердость. — Мы замерзнем. Исаги вяло усмехается: легко ему говорить, ему не приходится практически тащить на себе другого человека. Не то что бы Исаги против, он ни за что не оставит Рина, просто ему нужна передышка. Пара минут покоя. Всего чуточку. — Исаги! — Рин трясет его за плечи. — Не смей засыпать! — Я не засыпаю, — встряхивается Исаги, понимая, что вот так вот и наступает смерть от переохлаждения: тебе просто ужасно, до одури хочется спать. — Тогда идем, — Рин тянет его за собой, и Исаги делает еще несколько вымученных шагов. — Тебе что, не холодно? — Холодно. — И как ты терпишь? — Надо, вот и терплю, — Рин почти висит на нем, и Исаги думает, что было бы проще, поменяйся они местами. Рин выносливый и сильный, он идеально владеет своим телом, и хотя Исаги всегда стремился сравниться с ним, сейчас ему кажется, что он так же далек от Рина, как они — от спасительного тепла “Блю Лок”. Как же он, мать его, жалок… — Исаги, смотри! Там! Исаги следит за указательным пальцем Рина и видит то, что каким-то образом не заметил, когда они проезжали эти места на машине. Среди высоченных сосен темнеет махина двухэтажного строения. Когда они подходят ближе, оказывается, что это огромный коттедж в скандинавском стиле. С ассиметричной крыши свисают блестящие нити длинных сосулек, ни в одном из окон не горит свет, но это и не важно. Пусть здесь даже и нет людей, зато есть тепло. Тепло — это все, что им сейчас требуется. — Эй! — он изо всех сил стучит в стеклянную дверь и кричит во весь голос. — Есть кто?! Пожалуйста, откройте! Нам нужна помощь! — Там никого нет, — говорит Рин. — Разбей стекло. — Холод напустим, — сомневается Исаги. — Там много комнат и наверняка есть отопление, все не промерзнет. Разбивай же, ну. Исаги колеблется с секунду, а потом принимает разбег и со всей силой бьет в дверь ногой. Стекло поддается с третьей попытки, и, расчистив образовавшийся проем от осколков локтями, он просачивается внутрь помещения, помогает перебраться Рину и растягивается на полу, дыша тяжело и часто. Долгожданное тепло умиротворяет и усыпляет. И они все еще живы, надо же! Рин лежит рядом, Исаги смотрит на него и лениво присаживается: — Сейчас я помогу тебе раздеться. Он не знает, откуда берутся силы, закоченевшие пальцы не слушаются, он кое-как стягивает с себя экипировку и берется за обмундирование Рина. Первым делом снимает противогаз: Рин не реагирует, глаза его закрыты, длинные ресницы ритмично подрагивают. Он спит. Какое-то время Исаги просто сидит, глядя в его расслабленное лицо, на котором проступают белесые пятна от обморожения: не хочется тревожить, когда Рин так намучился. Но, с другой стороны, глупо спать на полу, когда в доме наверняка есть не одна кровать с одеялом, а сейчас им нужно все доступное тепло. — Рин, — зовет он. — Я боюсь испачкать тебя снегом, помоги мне. Рин не реагирует. Исаги для верности трясет его за здоровое плечо. Ничего. — Черт! Похоже, Рин потерял сознание от боли. Новая волна паники липкой паутиной обволакивает горло. Исаги кое-как снимает с него одежду и бросается исследовать дом: где-то тут может быть аптечка и хоть какое-то обезболивающее. Бинты и антисептик тоже придутся кстати. Он плутает по бесконечным лабиринтам спален и ванных комнат, он никогда не был в таких роскошных домах и плохо представляет, как тут все устроено. Под руку попадается что угодно, кроме необходимого, он даже находит глицериновый крем — в детстве мама мазала им его лицо, когда он допоздна гонял мяч по уличной коробке в сильные морозы. Исаги сует его под мышку — Рину пригодится, — и ищет дальше. Блистер с ибупрофеном все же находится в одной из многочисленных ванных, Исаги наливает из-под крана воду в стакан и возвращается к Рину. Тот вяло взмахивает ресницами, и Исаги выдыхает от облегчения. — Я нашел Ибупрофен, вот, — Рин послушно открывает рот, и Исаги кладет таблетку ему на язык. — И нужно обработать рану. Сможешь идти? — Не знаю. — Давай. Я помогу. Он наклоняется, позволяя Рину опереться на себя, рывком поднимает его с пола и ведет в ближайшую спальню. Там он снимает с Рина всю одежду, кроме трусов, и оглядывает масштаб повреждений. Помимо рваной раны на плече, по груди неаккуратной кляксой расползается темный синяк. — Может, ушиб. А может, и ребра сломаны, — он щедро поливает рану антисептиком. Рин недовольно шипит. — Жить будешь. Он старательно накладывает бинт. Кожа под пальцами все еще холодная, и только теперь Исаги замечает, что Рина колотит всем телом. Ему и самому все еще нестерпимо холодно, но за хлопотами Исаги осознает это только сейчас. Он натягивает на Рина одеяло и встает с кровати: — Отдохни. Я тоже пойду полежу. Тут куча спален. — Не уходи, — Рин хватает его за запястье и властно — откуда только силы взялись? — тянет обратно в кровать. Исаги не протестует. Ничего особенного, просто необходимость. Вдвоем они быстрее согреются, только и всего. Он забирается под одеяло, стараясь не касаться Рина никакими частями тела, и прикрывает глаза. Лежит так с минуту, дольше не выдерживает, открывает — Рин совсем близко, Исаги чувствует коленом его ледяные пальцы. Рин смотрит на него, не моргая. — Я хочу играть в футбол, — вдруг говорит он. — Что, прямо сейчас? — Конечно, нет, Исаги! — Рин вспыхивает, но продолжает спокойнее. — В целом. Я всегда хотел играть в футбол. Я не представлял свою жизнь без него. — И не надо! — горячо поддерживает Исаги. — Вот пройдет это все, и снова сыграем. — А если нет? Если ничего больше нет? И Саэ нет, поэтому уже не важно, что у нас случилось. И клубов, и Европы… — Все есть, — убежденно говорит Исаги. — Просто нужно подождать. — Ты сам-то в это веришь? Если бы кто-то остался там, нас бы уже забрали. Столько времени прошло, люди уже нашли бы способ выходить на улицу. Мы ведь нашли. Исаги не знает, что ответить: в словах Рина — простая беспощадная логика. А вот то, что Рин вообще заговорил об этом, выдает надлом, который явно не только что появился, он зрел все эти дни, а авария и травма все только усугубили. Исаги с самого начала поражался тому, как Рин держится. Его стойкость восхищала почти так же, как и его поразительный футбол. Возможно, именно потому, что и здесь ему хотелось равняться на Рина, Исаги сам до сих пор не сломался. Но прямо сейчас Рин — не их сильный лидер, не номер один в списках Эго, не футболист даже. Прямо сейчас ему больно и страшно, и хотя он все еще держится, Исаги чувствует: Рину нужна сейчас поддержка. Нужна помощь, о которой он никогда не попросит вслух. Нужны слова, от которых надлом внутри него так и останется лишь трещиной, а не начнет расти, разваливая на куски его самообладание. — Я буду верить, пока не убежусь в обратном. Рин долго молчит. Исаги волнуется, он так долго подбирал слова. — Обещай, что еще сыграешь со мной, — наконец произносит Рин. — Даже если там ничего больше нет. А, Исаги? — Конечно, Рин. Конечно, — говорит Исаги и осторожно накрывает его холодную ладонь своей. Рин кивает и переплетает их пальцы. *** Они спят не меньше суток. Исаги понимает это, потому что когда просыпается, за окном снова темно. Рин рядом горячий, словно печка: у него то ли жар, то ли угрелся так под одеялом. Он просыпается, только когда Исаги осматривает рану — та, на удивление, выглядит неплохо, — и снова проваливается в дрему. Жаропонижающих Исаги во время своих поисков нигде не встречал, вся надежда, что Ибупрофена будет достаточно. Он продолжает изучать их новое убежище: все в его интерьере, от изысканной дубовой мебели до премиальной бытовой техники, кричит, что здесь явно жили очень обеспеченные люди. И теперь Исаги не удивляет, что хозяев тут нет, у таких миллионеров может быть и несколько подобных коттеджей. Он запускает телевизор в одной из спален, долго ищет, как переключиться с главного экрана с иконками приложений на трансляцию обычных каналов. Наконец удается, но на широком, во всю стену, экране тут же возникают крупные буквы на синем фоне: “Внимание! Оставайтесь в укрытии и не покидайте его до дальнейших указаний”. Исаги щелкает каналы — везде одно и то же. Он гасит телевизор и переходит к компьютеру. Тот подгружается мгновенно, но в углу экрана, руша все надежды узнать хоть какую-то информацию, уныло висит значок “Нет сети”. Исаги нервно кусает губы и теребит волосы. Так хочется выяснить хоть что-нибудь о том, что происходит в мире. Он обшаривает весь дом в поисках телефона. Ни-че-го. Что ж, остается надеяться, что родители просто следуют указаниям и не выходят на улицу. Может, они даже и пытались, наверняка ведь волнуются за него и хотят забрать домой, но вдруг там военные кордоны и комендантский час. Исаги видел такое в американских сериалах. Он набредает на кладовку с огромными запасами дорогих консервов и тоскливо вздыхает. Этой еды в “Блю Лок” хватило бы, чтобы продержаться месяц как минимум. Но теперь нет машины, чтобы ее туда доставить, да и водитель не в лучших кондициях. Хотя… Здесь наверняка есть гараж, и машина у богатеев непременно должна быть, а возможно, и не одна. Уверенности добавляет связка ключей с брелоком для сигнализации, найденная в блюдце с мелочью и кредитками в одной из просторных гостиных. Исаги копается в шкафах с хозяйственными принадлежностями и вскоре находит ящик с инструментами. Лома среди них нет, но обнаруживается гвоздодер — пойдет, им, если что, получится взломать дверь. Он пихает гвоздодер под мышку и идет к выходу. По пути заглядывает в спальню к Рину — тот спит, разметавшись по кровати, одеяло скаталось в ногах, грудь рвано вздымается от частых вдохов. Но, похоже, умирать в ближайшее время Рин не собирается, и Исаги решает не тянуть с вылазкой. В стенном шкафу возле двери он находит подбитую мехом кожаную куртку, та велика ему на пару размеров, но это ерунда, зато в ней будет гораздо теплее, чем в старой экипировке. Обмотав стыки скотчем, он в последний раз смотрит на себя в зеркало — как же не хватает Рина, тот бы сразу подметил, где нужно укрепить защиту. Исаги тяжело вздыхает: делать вылазку одному страшно до чертиков, но он единственный, кто в состоянии сейчас пойти на разведку. Он выходит за дверь и тут же замечает перемену: снег прекратился, теперь он не сыплет с неба, только лежит на земле поблескивающим в лучах лунного света покрывалом. Исаги следует мимо вереницы декоративных пихт, высаженных возле дома, то и дело дотрагивается рукой до стен. Кажется, если перестать это делать, случится непоправимое, порвется невидимая связующая нить, которая придает ему пусть слабую, но уверенность, что он не сгинет в беспощадном холоде безмолвного ночного леса. Он не имеет права исчезнуть. Его представления об обеспеченности не подводят: за углом дома действительно стоит гараж. На то, чтобы вскрыть рольставни, у Исаги уходит не меньше получаса — он слишком боится порвать одежду или ненароком оголить кожу, поэтому осторожничает. Но когда ворота наконец поддаются и он наощупь находит выключатель на стене, помещение заливает ровным прохладным светом — и стальная хватка, стискивающая сердце, слабеет. Черный Ниссан Патфайндер в обволакивающих лучах светодиодов кажется бесценным божественным подарком. Исаги нажимает кнопку на брелке сигнализации, и машина задорно помигивает фарами в ответ. Он проверяет, что двери разблокированы, устало оседает на водительское сиденье и осторожно водит руками по рулю. Включает печку — работает! Тело тут же окутывает приятным теплом, и клонит в сон, бой с которым Исаги безнадежно проигрывает. Когда он приходит в себя, уже светает. Он опускает ворота гаража, подкладывая под них найденную неподалеку еловую ветку, чтобы потом было проще открыть, и спешит обратно в дом. Рин сидит на полу в прихожей и, кажется, дремлет. Исаги удивлен — зачем он из кровати-то вылез? — но ему не терпится сообщить Рину радостную новость, поэтому он решает повременить с вопросом. Он снимает противогаз, скидывает одежду, бросая ее прямо на пороге, и делает шаг навстречу. Рин открывает глаза и смотрит на него пронзительным холодным взглядом. — Я думал, ты ушел. Кинул меня тут. От этого несправедливого упрека в груди ярким пламенем вспыхивает негодование. — Я бы так не поступил. В отличие от некоторых. — О чем ты? — О том, как ты пытался свалить из “Блю Лок”, посреди ночи, один! — Я же позвал тебя с собой. — Рин встает, придерживаясь рукой за стену. — Потому что я застукал тебя. — Я бы вернулся за тобой. — Ты бы встретился с лосем и никуда уже не вернулся, — раздраженно хмыкает Исаги. — Я бы объехал его, если бы меня никто не отвлекал, — протестует Рин. И Исаги понимает: тот действительно в это верит. Верит, что смог бы в одиночку провернуть безумную вылазку, вернуться невредимым и всем помочь. Верит, что сможет справиться с любой задачей лучше остальных, как справлялся с самыми безнадежными вызовами на футбольном поле. Это его напускное превосходство кажется настолько по-детски наивным, что Исаги не знает, чего хочется больше: врезать ему от души или прижать к себе и не отпускать примерно так никогда. Рин смотрит на него гневно, не моргая, явно думает, что еще сказать в упрек, и Исаги невольно улыбается. — Придурок, какой же ты придурок, — шепчет он и подается вперед раньше, чем успевает испугаться и одуматься. Рин не двигается с места, каменеет всем телом, но не отшатывается. Его губы пряно жгутся, и Исаги прижимается к ним своими, закрывает глаза, растворяясь в этом мучительно терпком огне. Спустя растянувшуюся вечностью секунду он отстраняется, ловит лихорадочный блеск в глазах Рина, и неловкость берет верх над храбростью. — Я это… Ходил машину искать. Нашел. Там Ниссан, все работает. Теперь мы сможем вернуться. У меня ключи есть… — Исаги, ты совсем дебил? — с надрывом цедит Рин. И хочется возмутиться, почему дебил, он же большое дело провернул, нашел машину, и вообще там снег закончился, как же он забыл сказать… Но тут Рин тянет его на себя здоровой рукой, впечатывается спиной в стену, болезненно морщась, и обратно прижимается к его губам. Его пушистая челка щекочет лицо, Исаги отводит ее в сторону — Рин смотрит на него затуманенным взглядом, — и снова целует, медленно и вдумчиво. Где-то на периферии сознания вертится мысль, что надо быть осторожнее, у Рина наверняка все еще болит после аварии. Но тот не протестует, когда Исаги проскальзывает рукой между их телами и, забравшись под его футболку, очерчивает кончиками пальцев линии литых мышц. Рин протяжно стонет ему в рот и зарывается рукой в его волосы. Исаги тает. Он думал, в такие моменты Рин еще более напористый и уверенный в себе, чем на поле, возможно, даже резкий и грубый, но все совсем не так. Он невероятно податливый и чувствительный. Между ног тянет, и хочется прикосновений. Исаги исступленно трется пахом о бедро Рина: между ними слишком много одежды. Он пытается выпутать Рина из футболки, и тот шипит недовольно, когда рукав цепляет больную руку. — Ты уверен? — тут же напрягается Исаги. Может быть, все слишком быстро и стоит подождать, хотя мысль об этом просто невыносима, но если Рину больно, он потерпит… — А похоже, что я не уверен? — Рин сам справляется с футболкой, отшвыривает ее в сторону и снова притягивает его к себе. Не расцепляясь ни на секунду, сталкиваясь локтями и зубами, они перебираются в спальню. Исаги хочет включить свет, хотя уже достаточно светло, но ему нужно видеть больше и лучше. Но Рин падает в кровать и тащит его за собой, вертит ногами, пытаясь снять штаны, и Исаги, усмехнувшись, помогает ему и стаскивает свои следом. Внизу живота еще горячее и больнее, хочется всего и сразу, успеть как можно больше, пока Рин вот такой — открытый и позволяющий. У него очень мало волос по всему телу, только на ногах и в паху, и Исаги мычит от удовольствия, припадая губами к коже над его пупком — та приятно мягкая, горячая и солоноватая от пота. — Как ты хочешь? — он отрывается неохотно. — Можешь меня трахнуть, — Рин следит за ним из-под полуопущенных ресниц, и от его тона Исаги окатывает нестерпимым жаром и тут же — противно липким холодом. Он на самом деле не знает, что и как делать, он ничего подобного никогда не делал и даже в фантазиях так далеко не заходил. Хочется одновременно доставить Рину максимум удовольствия и не ударить в грязь лицом. Поэтому он выдыхает осторожно: — Может, ты меня? — С радостью, но не могу, — Рин улыбается едва заметно. Исаги переводит взгляд с его лица на повязку на плече, потом обратно. Да, похоже, выбора у них маловато, и Исаги все же придется рулить самому. Стремно, как же стремно. Но мысль, что и Рин вряд ли большой мастер в этом деле, чуточку успокаивает, и Исаги, вдохнув поглубже, как перед прыжком в холодную речку, оттягивает резинку трусов Рина и рывком спускает их до колен. Рин дрожит, вытягиваясь на постели, головка его члена блестит от выступившей смазки. Это невероятно будоражит. Исаги делает еще один резкий вдох и обхватывает член губами. Рот наполняет пряная горечь, волна жаркого возбуждения стекает в пах Исаги, застывая там пульсирующим комком. — Ох, блядь, Исаги… — протяжно стонет Рин, выгибается, жадно толкаясь навстречу ласкам. Его руки ложатся на плечи Исаги, не давят и не направляют, просто двигаются в такт движениям его головы. Исаги кажется, что он вот-вот кончит, просто так, с членом Рина во рту и не дотрагиваясь до себя. Но возбуждение чуть спадает, когда Рин мягко отстраняет его от себя и вкладывает в ладонь тюбик глицеринового крема, который успел нащупать на столике. Исаги недоверчиво переводит взгляд с тюбика на лицо Рина: тот растрепан, разгорячен, искусанные губы влажно поблескивают. Исаги сглатывает нервно. У них так себе смазка, Рин ранен… Если бы мог, Исаги подождал бы до лучшего момента, но он может никогда уже не наступить. А если дать заднюю сейчас, Рин может больше и не предложить. Впрочем, он и так не предложит, Исаги ведь непременно облажается, он же ни хрена не умеет. Че-е-ерт! — Думаешь… стоит? — выдыхает он, надеясь, что Рин сам передумает. Но Рин невероятно, удивительно спокоен, в то время как Исаги колотит. — Я хочу, — решительно заявляет он и властно закидывает колено на бедро Исаги, притягивая его к себе. — Ты же не сдрейфил, Исаги? Исаги затыкает его поцелуем, так проще не думать. Он жадно врывается в его рот языком, понимая, что уже не отступит, не остановится, как бы оно в итоге ни вышло. Отключает мозг и позволяет инстинктам полностью взять над собой верх. Он подводит обильно смазанный палец к анусу Рина и проталкивает его в одуряющий жар. Внимательно смотрит в лицо Рина — тот деревенеет весь, губы сжимаются плотно в гримасе боли. Исаги останавливается, собираясь немедленно все прекратить, но тут Рин расслабляется. Взмахивает ресницами и шепчет ему в губы: — Ну. И это все? Исаги мучительно стонет, возбуждение новым витком скручивает внутренности, и он больше не может сдерживаться. Рин невероятно отзывчивый и такой охуенный, что у Исаги окончательно сносит крышу от мысли, что он здесь, с ним, и Исаги собирается трахнуть его. О, Господи, боже мой, да! Он цепляет губами крошечный розовый сосок Рина, слегка прикусывает и добавляет второй палец. Рин мечется, то хватаясь за плечи Исаги, то комкая в кулаках простыню. Исаги торопится, потому что боится кончить раньше, чем вставит ему — это будет фиаско, ему не хочется разочаровывать Рина сейчас. Он наощупь подводит головку члена к анусу, толкается, сперва аккуратно, потом смелее. И охает, ощутив, как член, преодолев сопротивление тугих мышц, проскальзывает внутрь. Рин вскрикивает и замирает. Исаги напряженно смотрит в его зажмуренные глаза. — Я облажался, да? Мне перестать? Он не уверен, что сможет теперь остановится, но ему придется, если только Рин попросит… — Не так глубоко, — бормочет тот, приоткрывая глаза, и Исаги мгновенно движется назад. — Вот так, да. Так хорошо… Приободренный этими словами, Исаги снова толкается вперед, коротко и не сильно, Рин вскрикивает и захлебывается стоном, сжимается так плотно и жарко, что Исаги утыкается губами ему в плечо, чтобы заглушить крик. Это слишком классно, слишком, до одури приятно, и ему кажется, что он готов делать так бесконечно, ему вообще не хочется отстраняться от Рина ни на миллиметр. Бедра сами начинают двигаться быстрее, Рин бьется под ним, толкаясь навстречу, с каждым разом принимает все смелее и глубже, и Исаги срывается, до боли стискивает зубы и выплескивается, кажется, целую вечность. Силы испаряются, но когда Рин отпихивает его и, сжав свой член, начинает остервенело водить по нему ладонью, Исаги отталкивает его руку. Сжимает сам, плотно и крепко, делает всего несколько рваных движений, и Рин выгибается, бессвязно мычит сквозь стиснутые зубы и выплескивается ему в кулак. С минуту они лежат молча, стараясь отдышаться. Потом Рин, морщась, переворачивается на бок спиной к нему, вытягивается и замирает. Исаги смотрит ему в затылок, испытывая непреодолимое желание обнять и прижаться, и размышляет, не перебор ли это. — Я не ненавижу тебя, Исаги, — вдруг сонно бормочет Рин. — Я хочу тебя победить. Всех хочу победить. “Да ты уже победил… — думает Исаги. — Но можешь победить еще. Сколько угодно раз…” Он не говорит этого вслух, просто прижимается губами к его шее там, где линия роста волос, и засыпает. *** Когда они просыпаются снова, Рину не лучше. Исаги даже чувствует себя виноватым — Рин мог плохо соображать из-за жара, но он-то, Исаги, должен был все осознавать и не дать сиюминутным желаниям взять верх над здравым смыслом. — Нам бы уехать сегодня, — говорит он, меняя повязку на плече Рина и изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие. Это непросто: каждое прикосновение к коже Рина возвращает его в блаженную дымку, владевшую им несколькими часами ранее. — Но ты вряд ли сможешь теперь вести машину. — Я справлюсь, — тот смотрит мимо него, и черт его знает, что творится сейчас у него в голове. Исаги нервно тормошит волосы. Рину не понравилось то, что было вчера? Исаги уверен, что это не так. А что тогда? Ему больно? Неловко? Он сожалеет и хотел бы все забыть, как страшный сон? Исаги кажется, что сердце сейчас на куски порвется от этой неопределенности, но он никак не решается задать нужный вопрос. — А дальше что? — вдруг поднимает на него взгляд Рин. — В смысле? — Ну вот приедем мы в “Блю Лок”, — пожимает плечами Рин. — И что потом? Запасы рано или поздно кончатся. Исаги выдыхает: вот оно что. Рин грузится не из-за их близости, и от этого чуточку легче. — Еще найдем. Или нас найдут. — Я не верю в чудеса, Исаги, — хмыкает Рин. — Неделя прошла. Мы прыгнули выше головы, добравшись сюда, выжили чудом и никого не встретили. Исаги невольно улыбается, придвигается ближе и накрывает ладонью его руку. — А я верю, — говорит он. — Знаешь, я ведь собирался бросить футбол. — И почему я не удивлен? — Нет, серьезно. Был важный матч, я отдал пас, хотя должен был пробить сам, напарник промазал и мы продули. Я все ненавидел: себя, команду, футбол этот чертов… Я хотел все закончить. Рин ерзает, как будто ему скучно, но Исаги видит: он ждет продолжения. — И тут пришло письмо от Эго. Меня позвали сюда. И я все еще играю. Я забил молодежке. Я даже мечтать о таком не смел. — И, по-твоему, это чудо? — А разве нет? — Ты любишь футбол, — Рин раздраженно закатывает глаза. — Рано или поздно ты бы вернулся к нему. И ты классно играешь, тебя наверняка заметили бы и без Эго. — Тебе нравится, как я играю? — улыбается Исаги. — Я этого не говорил. — Нет, ты именно это сказал. — Пошел ты! — Рин фыркает и отворачивается, но Исаги видит, как дрожат уголки его рта в попытке сдержать улыбку. Он слепо, непреодолимо счастлив. Рину нравится его футбол, Рину нравится он, у них есть еда и машина, и все не так уж паршиво, на самом-то деле. — Без Эго я бы тебя не встретил, — говорит он. — А без тебя не заиграл бы и вполовину настолько хорошо. Чем не чудо? — Иди уже перетаскивай консервы, Исаги, — Рин так и не поворачивается. — А то с твоими мотивационными речами мы до завтра не уедем. Исаги не спорит. У него уходит примерно час и три ходки на то, чтобы перенести все найденные запасы долгоиграющих продуктов в багажник Патфайндера. Он уже собирается вернуться за Рином, когда слышит резкий визг тормозов со стороны подъезда к дому. Он выглядывает из гаража: из припаркованного синего микроавтобуса выходят рослые мужчины в цветастых куртках и противогазах. Впору радоваться — это первые живые люди, которых Исаги видит с тех пор, как пошел снег. Но что-то настораживает, заставляет остаться в тени гаража. Исаги быстро понимает, что: новоприбывшие вооружены. И явно не похожи на военных, которые собираются их спасти. — А вот это хороший домик, тут должны поживиться, — один из них, запрокинув голову, осматривает коттедж. — Надеюсь, хозяева будут сговорчивыми, — отвечает ему другой. — В жопу разговоры, — бросает третий. — С прошлыми пытались говорить, в итоге мне всю рожу разодрали. Будут выебываться — стреляй сразу, и дело с концом. Сердце Исаги молотом колотится в груди. Это мародеры. Исаги не то что бы удивлен, он знал, что рано или поздно к этому придет: в ситуации, когда мир на грани вымирания, всегда начинается борьба за оставшиеся ресурсы. Такое тоже в сериалах показывали. Он только не ожидал, что это случится так быстро. Двое мародеров подходят к дому, к ним спешит третий, сколько еще людей в автобусе, Исаги не видит. — Твою мать, кажется, тут кто-то уже потоптался! — незнакомцы останавливаются напротив разбитой стеклянной двери. Пока что никто из них не замечает дорожку следов, ведущую к гаражу, но это лишь вопрос времени. Рин. Один в доме, раненый и обессиленный. И люди, готовые пустить пулю в лоб без лишних разговоров, направляются прямиком к нему. Исаги сжимает кулаки и резко выдыхает, стекло противогаза тут же запотевает. Он не знает, как, но он должен вытащить Рина оттуда. Он засовывает ключи от машины в бутсу — неудобно, но, если схватят, есть шанс, что не найдут их сразу. Потом подбирает в глубине гаража массивный гаечный ключ — бесполезная штуковина против огнестрела, но что уж поделать, лучше ничего нет, — и выскальзывает на улицу. Идти напролом бессмысленно, но он видел в доме еще один вход сзади, можно попробовать добраться до него, а там уже думать дальше. Часть пути удается пройти, прячась среди пихт, но дальше следует открытое пространство, и Исаги понимает — тут-то он и попадется. Он отчаянно смотрит на спасительную дверь, до которой нужно каким-то образом преодолеть не меньше трех десятков метров. Черт! Он выметает последние сомнения из головы, рывком бросается к двери. И почти успевает. — Ну-ка, бросай свою игрушку, не то мозги вышибу! — раздается за спиной, и холодный металлический щелчок оружия подкрепляет угрозу. Исаги опускает гаечный ключ в снег и медленно оборачивается. — Вот так, хорошо, — рослый незнакомец в черном противогазе тычет в него стволом охотничьей винтовки. — А теперь иди-ка в дом. И не рыпайся. Исаги послушно плетется обратно к главному входу, незнакомец шагает следом. Когда они заходят в коттедж, тот с порога орет: — Эй, Юки! Кажется, я нашел, кто увел всю жратву! Навстречу им выходит здоровяк в спущенной на шею балаклаве. Руки его забиты татуировками так, что кожи почти не видно. — В спальне еще один, — говорит он. — Рёске сказал, Рин Итоши, футболист какой-то… Исаги вздрагивает: они нашли Рина. И он в порядке, как минимум, пока. Следом приходит другая мысль — Рёске, Рёске… Откуда он знает это имя?.. — Эй, чего встал? — его обидчик уже стянул противогаз и куртку, и теперь упирает дуло винтовки ему в грудь. — Раздевайся давай и шагай к своему приятелю. Исаги покорно снимает одежду и идет за ним в спальню. Рина он видит еще из коридора, тот сидит на кровати, хмуро глядя в пол, но когда Исаги заходит, мажет по нему оценивающим взглядом и чуть заметно кивает. Исаги садится рядом с ним. — Ого, и ты тут, Исаги! — доносится из дальнего угла спальни, пока он поочередно изучает лица мародеров. — Не думал, что когда-нибудь еще тебя увижу. Исаги оборачивается на голос и наконец вспоминает. Первый день в “Блю Лок”, вышибалы. Сильнейший игрок. Кира Рёске. — Кира… — выдыхает он. — Он самый, — улыбается Кира. Они плохо расстались в последний раз, но Исаги все равно рад его видеть — знакомый среди мародеров увеличивает их шансы выбраться из передряги с наименьшими потерями. — Я так рад, что ты в порядке, — говорит он. — Ну, учитывая все происходящее. Снег этот… Мы думали, живых людей уже и не осталось. — А это ты зря, — Кира все еще улыбается, но глаза его смотрят холодно. — Радуешься, я имею в виду. — Что?.. — Все просто, Исаги. Ты мне жизнь разрушил, тогда, своим пасом. Раз — и Кира Рёске, которым уже молодежная сборная интересовалась, стал Кирой Рёске, позорно вылетевшим из проекта “Блю Лок” в первый же день. Думаешь, после этого меня завалили кучей предложений? Исаги моргает недоуменно. Тут мир вообще-то летит в тартарары, а Рёске решил, что сейчас самое время выкатить обидки? Да и вообще странно обижаться на то, что он просто играл по правилам. — Я не хотел. Ты это… Прости. Рёске молчит с секунду, а потом улыбается одними губами: — Нет, ты хотел, Исаги. Ты мог ударить по слабому, но ты хотел выбить сильнейшего игрока. — Рёске, потом будешь счеты сводить, — прерывает его здоровяк в наколках. — Где припасы из этого шикарного домика? Вы их сперли? — Здесь ничего и не было, — подает голос Рин. — Похоже, хозяева тут давно не появлялись. Но если чего найдете — все ваше. — Разумеется, — хмыкает здоровяк. — А сами вы откуда? — Из “Блю Лок” они, — бросает Рёске. — Можно и туда заглянуть, когда я был там в прошлый раз, жрачки было немерено. — Там ничего не осталось. Иначе бы мы не пришли сюда, — говорит Рин. — Какая жалость, — здоровяк скрещивает руки на груди и начинает вышагивать взад-вперед по комнате. — И что же нам с вами теперь делать? — Отпустите нас, — предлагает Исаги. — Зачем мы вам? — Зачем они нам? — здоровяк оборачивается, оглядывая товарищей. Похоже, он у них лидер. — У этого брат в Европе играет, — один из мародеров, щуплый парнишка примерно одного с ними возраста, кивает на Рина. — Значит, там большие бабки крутятся. Придержим его, а потом потребуем выкуп… — И что вы будете делать с деньгами сейчас? — холодно усмехается Рин. — А пацан шарит, — смеется здоровяк. — Зачем бабки, если все можно взять просто так? Исаги уверен, Рин имел в виду не это, но инстинкт самосохранения советует молчать. — Тогда пристрелим просто и дело с концом, — фыркает другой мародер. — Зачем зря патроны тратить? — говорит тот, что схватил Исаги. — Оставим их тут, заберем противогазы. Сами сдохнут. — А это хорошая мысль, — задумчиво произносит здоровяк. Исаги с ним совсем не согласен, но все же это лучше, чем получить пулю в лоб. — Жратвы я не нашел, — в спальню заглядывает невысокий пожилой мужчина — да сколько же их тут? — Зато тут есть бильярд и винный погреб. — Прекрасно! — хлопает в ладоши здоровяк. — Тогда пойдем передохнем, — он смотрит на Рина и Исаги по очереди, — а вы сидите тут, позже еще поболтаем. И чтоб без глупостей, ясно? Ты постережешь их, Камуи. — Эй, я тоже хочу выпить и в бильярд… — обиженно тянет пожилой. — Потом Танака сменит тебя. — Ну ладушки. Дверь за ними захлопывается, щелкает замок. Исаги вздыхает, понимая, что расслабляться рано: мародеры все еще могут передумать, вернуться и пристрелить их. Особенно после свидания с винным погребом. — Пронесло пока что, — говорит он вполголоса. Бильярдная на другом конце коттеджа, но под дверью дежурит Камуи, так что лучше не привлекать лишнего внимания. — Ты как, в порядке? Рин держится за плечо и смотрит на него с осуждением. — На хрена ты дал им поймать себя? — Спешил к тебе на помощь, — выпаливает Исаги. — И как, помог? Надо было спрятаться и дождаться, пока они свалят. Потом я бы открыл окно… Исаги перебивает возмущенно: — Ну извини, что волновался за тебя. Они тебя ранили? Откуда кровь? — Повязка слетела, — качает головой Рин. — Нужно валить отсюда, пока они не передумали оставлять нас в живых. — Как? Экипировка осталась в холле. Но ключи от машины у меня, спасибо, что спросил. — Мой противогаз и спецовка под кроватью, — пропускает упрек мимо ушей Рин. — Видел в шкафу шубу. А вот с противогазом для тебя нужно что-то решать… — Гараж недалеко от этой спальни, — говорит Исаги. — Думаю, смогу добежать, задержав дыхание. — Отлично, — Рин поднимает палец, призывая прислушаться. Из глубины дома теперь раздается ритмичная громкая музыка. — Кажется, им там понравилось, значит, какое-то время у нас есть. — Один возле двери, — напоминает Исаги. — Он захочет присоединиться к ним, — говорит Рин. — И когда отойдет, мы свалим. Кстати, что это за Рёске? Не помню его в “Блю Лок”... — Он из Мацукадзе. Я проиграл ему, когда был матч между школами. А потом выбил из “Блю Лок” в первый день, когда мы играли в вышибалы. Я хотел выбить Игараши или Бачиру, но передумал, это было слишком просто, а вот Рёске был среди нас сильнейшим. — Похоже, ты теперь его злейший враг. — В голосе Рина — плохо скрываемое восхищение, и Исаги невольно улыбается. Он находит в стенном шкафу меховой полушубок и уже собирается достать его, когда слышит копошение за дверью. — Прячь все, — резко выдыхает Рин, заталкивая обратно под кровать спецовку с противогазом. Исаги едва успевает захлопнуть створки шкафа, когда дверь открывается и в комнату заходит Рёске. В спину ему долбят басы — что-то из кей-попа, кажется. Рёске прикрывает дверь и направляет дуло винтовки на Исаги. — Ну а теперь поговорим. — О чем? — Исаги предусмотрительно отходит от шкафа — не хватало еще, чтобы Рёске догадался про их план побега. — О том, как это несправедливо, что я больше не играю в футбол, а ты голы молодежке забиваешь, Исаги. — Никто больше не играет в футбол, — замечает Рин. — У нас апокалипсис, как-никак. — Заткнись, — Рёске наводит на него винтовку, и Рин, демонстративно поднимает руки. Рёске снова поворачивается к Исаги. — Ты не считаешь, что будет справедливо, если ты тоже больше никогда не выйдешь на поле, а, Исаги? Исаги вздыхает тяжело: с одной стороны, нелепые обвинения уже надоели, ведь вины за ту ситуацию Исаги совсем не испытывает. С другой — у Рёске оружие, а значит, и карт-бланш в выборе темы для беседы. — Черт, Кира, были такие правила и я просто играл по ним. И я не знал, что твоя карьера не заладится после этого, думал, ты круто играешь и за тобой очередь из скаутов выстроилась… — Да срать, что ты там думал! — рявкает Рёске. — И на апокалипсис срать. Даже если завтра он закончится, ты в футбол больше не сыграешь, Исаги. Он улыбается безумно и опускает дуло винтовки, целясь Исаги в колено. — Эй, стой, — Рин вынуждает Рёске снова перевести оружие на него. — Если завтра апокалипсис закончится, футбольная федерация отвалит вам за Исаги кучу денег. При условии, что он останется цел. — Думаешь, мне не похер? — Тебе — может быть, а что насчет твоих товарищей? — Им хватит и того, что заплатит за тебя Саэ Итоши, — ухмыляется Рёске. — Кстати, а ты чего так за Исаги впрягаешься? Наоборот, должен радоваться, что я устраню твоего конкурента. — Он один из лучших игроков своего поколения, — с непроницаемым лицом произносит Рин. — Я хочу обыгрывать его, а не устранять. — И все? — хмыкает Рёске. — Ну уж извини. Я хочу прострелить ему колени. — Ты бы все равно вылетел из “Блю Лок”, — равнодушно бросает Рин. — Что? — Я играл против тебя дважды. В первый раз ты три раза не забил из убойных моментов, во второй — удалился за симуляцию. Исаги польстил тебе, ты очень посредственно играешь. Исаги восхищен и зол одновременно. Провоцировать человека с винтовкой — глупо, но то, как искажается лицо Рёске после слов Рина, вызывает циничное удовольствие. — А ты что, самый умный? Думаешь, лучше всех в футболе шаришь? — Рёске тычет Рину винтовкой в больное плечо, тот шипит и оседает обратно на кровать. — А знаешь, что… Исаги, возьми эту штуковину и сломай ему ногу. Исаги прослеживает за его взглядом: фигурка древней богини на прикроватном столике сделана, кажется, из меди и выглядит весьма увесистой. — Хватит, Кира, — он не решается подойти, так как боится, что Рёске выстрелит в Рина, хотя все его нутро жаждет вцепиться в дуло винтовки и сделать так, чтобы Рёске перестал причинять Рину боль. — Тебе я нужен, вот и разбирайся со мной. Рёске оборачивается, продолжая упирать ствол винтовки в грудь Рина. — Защищаешь его? — ухмыляется он. — А он — тебя… Не знал, что вы такие друзья. Ладно. Тогда снова сыграем. В “вышибалы из футбола”. Ты можешь сломать ногу ему, а можешь — себе. — И ты все равно пристрелишь нас обоих, — подмечает Рин. — Обещаю, что не стану, — говорит Рёске. — Что я, зверь какой-то? К тому же, так будет совсем не интересно. Я даже отпущу вас обоих, но в футбол один из вас никогда не вернется. Ну, так что, Исаги? Ты или он, выбирай. — Блядь, не буду я выбирать! — сжимает кулаки Исаги. — У тебя совсем крыша поехала… — Тогда я просто его застрелю, — пожимает плечами Рёске. — Можешь хоть нас обоих застрелить, — хмыкает Рин. — И все равно останешься отбросом, которому не место в футболе. — Заткнись! — Рёске резко бьет его прикладом винтовки по лицу. Исаги бросается к ним, но Рёске отскакивает в сторону и мгновенно берет его на мушку. Раздается угрожающий механический щелчок, Рин вздрагивает. Исаги притормаживает, гнев в голове полыхает тысячей лампочек, таких же красных, как кровь, ползущая по пальцам Рина там, где он зажимает разбитый нос. — А ну, не дергайся! — цедит Рёске, покачивая дулом винтовки. — Стой где стоишь. — Разбирайся со мной! — не выдерживает Исаги. — Это я тебя уничтожил, я лишил тебя футбола. Хочешь, ноги мне прострели, хочешь, просто убей, но его не вмешивай! Рёске оглядывает его оценивающе и чуть заметно улыбается. — Ох ты ж, как все серьезно. Любишь ты его, что ли? — Иди на хер. — Тогда я, пожалуй, его еще разукрашу. Исаги не успевает запротестовать, Рёске снова бьет Рина, на этот раз прямиком по раненой руке. Тот сгибается, хватаясь за окровавленное плечо, но для этого приходится убрать руку от лица, и кровь из носа фонтаном брызжет на белую простыню. — Перестань, — просит Исаги. Пульс бешено долбит по вискам. Лицо Рина бессильно-тусклое, и оттого алый след под носом кажется особенно ярким. Он же так истечет кровью… Черт, че-е-ерт! Нужно что-то сделать, сейчас, немедленно, но что, мать его, что? — Ты можешь остановить это в любой момент, Исаги, — Рёске смотрит ему в глаза с холодной насмешкой. — Выбери, кому сломать ногу. И уйдете живыми оба. Или смотри, как я ему башку продырявлю. Но перед этим еще отмудохаю. — Ублюдок! — Рин скалится красными зубами, в его глазах, таких ярких на бледном лице — сто оттенков ярости. — О да, — улыбается Рёске и прижимает винтовку к его щеке, так что дуло вминается в кожу. — Пиф-паф! — Саэ не заплатит за мертвого брата, — Исаги использует последний козырь. — У нас останешься ты и футбольная федерация, — усмехается Рёске. — Ну, решай, пока мне не надоел этот аукцион неслыханной щедрости. Исаги смотрит, как подрагивает его палец на спусковом крючке. Это невыносимо — то, что Рёске забавляет все происходящее и он играет с ними, как кот с попавшими в ловушку мышами. Когда он стал таким? Почему Исаги не замечал раньше? Неужели эта жестокость всегда была в нем, а нынешнее положение и ощущение безнаказанности просто вытянули наружу все самое темное, что таилось в его душе? Он больше не может смотреть, как Рёске мучает Рина, это почти физическая пытка. И он заставляет сознание отключиться, унестись далеко. Остается только тело, которое способно механически выполнять команды. — Хорошо, Кира. Не стреляй. Я все сделаю. Рёске расплывается в довольной улыбке и отводит от Рина винтовку. — Вот и молодец. Если провернешь все быстро, ему будет не так больно. Он уверен, что Исаги предпочтет сломать ногу Рину. Что Исаги слишком любит футбол, чтобы навсегда лишиться его. Неделю назад Исаги тоже думал, что любит футбол больше всего на свете. Он берет со стола статуэтку. — Исаги!.. — медь холодит ладонь, но взгляд Рина промораживает до костей хлеще, чем снежное царство снаружи. — Ты обещал, что мы еще сыграем. Исаги смотрит на него пустыми глазами. Он даже представить не может, что лишит Рина футбола. Рин никогда его не простит. А значит, выбор не такой уж сложный. — Я тоже очень хотел бы сыграть с тобой снова. Прости, — криво улыбается он дрожащими губами, и Рин зажмуривает глаза, когда он замахивается статуэткой. Ему много раз доставалось по ногам во время игры, но сейчас боль другая — резкая и жгучая, Исаги кричит в голос и сгибается пополам. — Ни хрена себе! — сквозь выступившие на глазах слезы он видит расплывающуюся фигуру Рёске, тот подходит ближе и произносит восхищенно. — Офигеть, ты выбрал себя! Да ты псих полный! Исаги задирает штанину. На коже огромная ссадина, по краям уже начинает проступать кровь. Но ни торчащих костей, ничего такого… — Кажется, она еще не сломана, — глухо выдыхает Рёске, опустив винтовку, и тянется, чтобы закатать штанину выше и рассмотреть все в деталях. — Бей снова. И это его ошибка. Исаги плохо соображает от боли, но он видит брешь в обороне, и инстинкт срабатывает раньше, чем разум успевает сказать “стоп”. Он замахивается и бьет, вкладывая в удар всю свою силу и ярость, и Рёске не успевает ни закрыться, ни выстрелить. Это гол с пенальти в верхнюю девятку, такие не берутся. Падая, Реске сносит все со столика и вдобавок бьется об него лицом. Исаги завороженно смотрит ему в затылок — Рёске лежит неподвижно. Секунду. Еще одну. Наверное, он умер. Похер. — Исаги, — Рин кладет ладони ему на плечи, разворачивает к себе. — Эй, смотри на меня. Исаги с трудом фокусирует на нем взгляд. Нога жутко ноет, но, похоже, она действительно не сломана, раз он все еще может опираться на нее. — Это было громко, нас могли услышать. Нужно убираться отсюда. Идти сможешь? Исаги жмурится, прогоняя дымку, отделявшую его от мучительного “здесь и сейчас”. — Придется, — выдыхает он, хотя план с задержкой дыхания теперь кажется практически невыполнимым, ведь бежать он точно не сможет. — Тогда бери мой противогаз. — А ты? — Возьму его, — Рин кивает на Рёске, и только теперь Исаги видит противогаз, вывалившийся у того из внутреннего кармана куртки. — А одежда?.. — Некогда, — мотает головой Рин. — Они ничего не заклеивают скотчем, значит, без этого можно обойтись. Он натягивает противогаз и открывает окно, Исаги помогает ему перелезть через подоконник и выбирается на улицу следом. Ледяная свежесть тут же окутывает тело, ногу дергает при каждом шаге, и дорога до гаража кажется бесконечной. Но они добираются. И никто их не преследует. — За руль придется сесть тебе, — говорит Рин, когда они заходят в гараж. — Как нога? — Пойдет, — отстраненно произносит Исаги. — Но я никогда не водил. Он понимает, что выбора, собственно, нет — Рину хуже, он явно держится на чистом адреналине. От мысли, что они почти выбрались из полнейшей задницы, но могут не доехать до “Блю Лок”, потому что Исаги припаркует Патфайндер в ближайшей канаве, почему-то становится смешно. — Я объясню, — Рин останавливается возле машины, смотрит хмуро. — Ты чего? — Я, кажется, Киру убил, — Исаги смеется. Ему до одури больно, и страшно, но эмоции, которые он старался подавить, брызжут на него все разом, и он никак не может успокоиться. — Может, и не убил. — Я думал, мы друзья… — Ну что сказать, друзья у тебя так себе, — вздыхает Рин. — Открывай машину. Исаги достает ключи из бутсы — нога так ноет, что он почти не испытывал дискомфорт из-за них, пока шел. Они забираются в салон, и он впивается пальцами в руль, как в спасательный круг. — Что теперь? — Отлично. Здесь автомат, — осматривается Рин. — Это совсем просто. Левой ногой жми на левую педаль и одновременно на вот эту кнопку. Исаги послушно делает, что он говорит, и машина откликается ревом заводящегося двигателя. — Теперь снимай с ручного тормоза. Вот так. Исаги улыбается: надо же, у него получается, и он даже ничего не сломал! И тут на пространство перед лобовым стеклом выходит долговязый мужчина в черном противогазе — тот самый, что сегодня однажды уже схватил Исаги, — и направляет на них ствол винтовки. — Куда намылились, ублюдки?— командует он и бросает за спину. — А ну, вышли из машины, живо! Исаги застывает, вцепившись в руль так сильно, что болят костяшки напряженных пальцев. Они были так близко, они почти уехали, а теперь… — Рычаг в самый низ и на газ, Исаги, — вполголоса произносит Рин. — Но он прямо перед нами… — Жми давай! Исаги жмурится, но слушается, и машина рывком трогается с места. У мародера срабатывает инстинкт самосохранения, и, вместо того чтобы выстрелить, он отпрыгивает в сторону, но опаздывает на долю секунды. От удара лобовое стекло Патфайндера рассекает паутиной трещин, тело тяжело перекатывается по крыше и остается позади, когда машина выносится из гаража. — Вправо. Теперь прямо, — командует Рин. — Не отпускай газ, Исаги. — Они приедут за нами, — бормочет Исаги. — Мы убили двоих. Они точно приедут за нами! — Поэтому гони быстрее. — Но они приедут прямо в “Блю Лок”, тут больше некуда! И у них оружие, Рин! — Там и подумаем. — Блядь, мы убили двоих, Рин!.. — Один под вопросом. И они хотели убить нас. — Все равно. Блядь! Бля-я-ядь! — Исаги роняет голову на грудь, жмурится и с силой прикусывает нижнюю губу. Машину тут же ведет в сторону. — Успокойся, Исаги. Успокойся! На дорогу смотри! — рявкает Рин, и Исаги испуганно отлавливает руль. — Не кричи на меня. — А ты не тупи, — цедит Рин, но тут же добавляет мягче: — У нас не было другого выбора. Исаги дышит тяжело и часто — за приступом безудержного смеха пришла острая нехватка воздуха, — но постепенно успокаивается. Рин прав. Их бы убили. Рёске хотел убить Рина. Рёске хотел навредить им. Нога пульсирует от боли, не давая забыть ни на секунду. Дерьмо, вот же дерьмище… Стрелка спидометра застыла на отметке в сто девяносто, кажется, Патфайндер не может гнать быстрее. Деревья за окном сливаются в сплошной темный частокол, Исаги поглядывает в зеркало заднего вида — преследователей не видно, но надолго ли? “Блю Лок” синей громадой из стекла и бетона вырастает на их пути, и Рин коротко бросает: — Тормози. Исаги несмело отпускает педаль газа, жмет на тормоз, и Патфайндер плавно останавливается в нескольких метрах от входа в здание. И только когда они выбираются из машины, Исаги видит, что Рин уже еле стоит на ногах. Исаги подходит к нему, без слов забрасывает его руку себе на плечо, и они бредут к двери. Исаги уверен, что звук подъезжающей машины наверняка привлек внимание ребят, и сейчас те следят за ними через окно. Он взмахивает рукой, и дверь им открывают. — Исаги, Рин? — Наги встречает их первым, оглядывает оценивающе. — Где вы были? Что случилось? Исаги и рад бы рассказать, но последние десять метров до двери с травмированной ногой, полубессознательным Рином и лютым пронизывающим холодом высосали из него всю энергию. — Рин ранен, — едва слышно произносит он. — Нужно остановить кровь… И ногу хорошо бы обработать охлаждающим спреем, думает он, но сил, чтобы сказать это вслух, уже нет. Кто-то накидывает ему на плечи одеяло, и больше он ничего не помнит. *** — Проснулся? — нависает над ним Бачира. — Перелома нет вроде, но ушиб сильный. Я побрызгал аэрозолем, теперь должно стать полегче. Исаги трет глаза, постепенно приходя в чувство. Нога сейчас не болит, но Исаги ее почти не чувствует. Наверное, так даже хорошо. — Рин? — В порядке. Игараши зашил его рану. — Ого! — Да, все офигели. Он в монастыре научился… — Круто! — Не круто. На хрена вы вообще одни уехали? Исаги виновато смотрит в пол. Ну что тут скажешь-то? Что вкрашился в Рина и побежал за ним, как последний придурок, вместо того, чтобы остановить? Это как-то совсем жалко звучит. — Мы еду привезли. Вы разгрузили? — Да. Но могли бы поделиться планами, поехали бы вместе. Мы тут потом еще противогазы нашли. И ходили вас искать. Недалеко, правда. Холодно, как-никак. Бачира и не упрекает вроде, просто озвучивает факты, но Исаги чувствует себя таким же разбитым, как после матча, когда Рин забрал Бачиру из его команды. Он обещал тогда, что они будут играть вместе, а в итоге чуть не лишил себя футбола в принципе. — Он один бы ушел. Я не мог позволить, — говорит Исаги отчаянно. И мысленно просит “Только не задавай больше вопросов, пожалуйста!”, потому что он сам себе-то с трудом все внятно объясняет. Бачира хмурится, вглядываясь в его лицо, а потом вдруг улыбается и забрасывает руку ему на плечо: — Ну ладно, главное, вы вернулись. И целыми. Относительно. Исаги осторожно зеркалит его улыбку, с сердца словно булыжник огромный сваливается. — Да. Жить будем. — И даже играть будете. Но не сразу. — Об этом пока рано думать, — соглашается Исаги. — Эти люди… Они наверняка придут мстить за своих. — Да. Мы готовимся. Карасу и Юкимия караулят внизу, они скажут, если кто-то появится. — К чему готовитесь? — хмурится Исаги. — У них оружие. — А у нас численное преимущество. И мы на родном поле, — отвечает Бачира. — Мы их переиграем. — И какая стратегия? — Заставим их разделиться и обезвредим по одному. У нас мощные удары. Плюс эффект неожиданности. Все получится! Его глаза горят таким безумным азартом, что Исаги очень хочется верить. Но жизнь — это не футбольный матч. Там, если ошибутся, они всего лишь проиграют, тут — могут погибнуть. — А если не сработает? Если кого-то ранят? — Не будь таким пессимистом, Исаги. Мы справимся, — отвечает Бачира. — Жаль, твой удар нам не поможет. Исаги хмурится недоуменно, и Бачира добавляет: — Да-да, вы с Рином — на скамейке запасных. И даже не спорь. Исаги и не собирается, игрок из него сейчас так себе. — Ладно, пойду посмотрю, как там подготовка. А ты отдыхай пока. Как только Бачира уходит, Исаги закатывает штанину и осматривает ногу. Черный кровоподтек от колена до лодыжки выглядит угрожающе, но на ощупь ничего не болит. Исаги выбирается из кровати, пробует присесть и попрыгать — не идеально, но терпимо. Кто-то заботливо оставил в спальне костыль, однако Исаги решает не брать его, надеясь, что доберется до спальни Рина хотя бы к завтрашнему утру. Впрочем, может, уже утро, он не знает, сколько проспал, и окончательно потерялся во времени. Рин тоже еще спит. Его лицо снова здорового оттенка и такое красивое в сонной безмятежности, что Исаги готов смотреть на него бесконечно. Он убирает челку, которая наверняка щекочет Рину щеку, и садится рядом. Черт, это глупо и сопливо — сидеть вот так и пялиться, но Исаги все равно. Он за последнюю неделю наворотил столько глупостей, что на две жизни хватит. О некоторых он ничуть не жалеет. — Как нога? — спрашивает Рин, не открывая глаза. Как он только узнал, что Исаги здесь, аэрозоль унюхал, что ли? — Вроде хожу. Бачира заморозил ее, сейчас не болит. Тебя тоже подлатали. — Да. В повисшей тишине слышно, как ребята что-то бурно обсуждают этажом ниже. Исаги совсем не знает, о чем говорить, но так не хочется уходить, и он принимается с важной сосредоточенностью перешнуровывать бутсу. — Он бы не выстрелил, — неожиданно выдает Рин. — С чего ты взял? — Не так просто решиться убить кого-то. А он тот еще слабак. Он не стал бы. — Знаешь, мне не хотелось проверять. Рин с удовольствием потягивается в кровати, его футболка задирается, обнажая упругий живот, и Исаги невольно залипает на нем, напрочь забыв о шнурках. — Значит, себя считаешь сильнейшим? — Рин смотрит на него из-под полуопущенных ресниц. — Чего? — Вышибалы. В первый день ты выбил Рёске, потому что считал самым сильным соперником. И вчера выбрал сломать ногу себе. Исаги переводит взгляд на его лицо, хмурится. Рин вопросительно приподнимает бровь. Бред какой-то, и ладно Рёске свихнулся и придумал для них это тупое соревнование, но с какого хрена Рин это так воспринимает? Впрочем, может, обезболивающие так на его мозгах сказываются или не проснулся до конца еще? — Если бы тебе сломал, было бы лучше? — Я не знаю, как я бы поступил, — Рин кажется растерянным, отворачивается, увлеченно изучая стену. Раздражение давит изнутри, рвется наружу неугомонным вулканом, и Исаги понимает, что этот поезд уже не остановить. И будь что будет. — Для меня это не игра была, не соревнование тупое. Я не стал бы тебя ломать. И не мог смотреть, как он ломает. Я тебя люблю вроде как. Рин молчит. Пауза такая долгая, и Исаги жалеет, что не может затолкнуть обратно свою чрезмерную откровенность. Он такой дурак, ну зачем? Рин, конечно, ничего подобного не чувствует и не оценит. Теперь стыдно, тянет сбежать и больше не попадаться Рину на глаза лет эдак миллион, и вряд ли получится сделать это изящно, ведь он еле ходит. Твою ж мать!.. Он отчаянно смотрит на дверь и почти решается, когда Рин произносит неожиданно: — Я ничем таким раньше не занимался. — В смысле? — Сексом, — Рин огрызается, как будто это должно быть очевидно из контекста предыдущего разговора, но это ни хрена не очевидно, да еще и внезапно, и Исаги удается выдавить из себя только глупое: — Аа. — А с тобой мне хочется, — Рин добавляет и отворачивается. Кажется, он смущен донельзя. — Постоянно, блядь, хочется. — Ага, — Исаги лыбится глупо. Ему тоже постоянно хочется, и, видимо, это самое большое признание, на которое он мог надеяться от Рина. — И прямо сейчас тоже, — вздыхает Рин. — К нам гости в любой момент могут приехать, — сердце колотится как чумное и в штанах приятно тянет, но Исаги цепляется за остатки разума. — Еще же не приехали. — Ты ранен. — Я в порядке. — А если ребята зайдут?.. — Мы быстро, — Рин притягивает его к себе, целует жарко и жадно. Исаги больше не пытается придумывать новые аргументы, он не железный, в конце-то концов. И насчет “быстро” Рин может не волноваться, Исаги, кажется, готов кончить, не снимая штанов. Его ведет от запаха Рина, от прикосновений к его раскаленной коже, это невыносимое, невероятное блаженство, которое каждый раз пронизывает его как в первый. В голове — только обрывки несвязных мыслей, руки действуют отдельно от разума. Он снимает с Рина штаны, выпутывает из трусов красивый длинный член, смело накрывает губами головку. Распластывает ладонь на животе Рина, чувствуя, как тот вздымается от учащенного дыхания. Как же классно-то, блин. Умопомрачительно!.. — Я так кончу сейчас, — выдыхает Рин. Исаги нехотя отстраняется, смотрит на него расфокусированно — он ведь именно для этого и старается, разве нет? — Здесь нет ничего. Придется так, — бормочет он. — Найди, — Рин произносит так требовательно и жадно, что Исаги чуть ли не до крови прикусывает губу, чтобы не спустить. Он лихорадочно мажет взглядом по сторонам — рядом кровать Арю, на ней сумка с кучей блестящих баночек и пузырьков. Исаги вытаскивает одну, пытается прочитать, что написано на этикетке, но Рин выдергивает ее у него из рук и с коротким “Пойдет” отвинчивает крышку. Исаги смотрит, как его перепачканные белым пальцы ныряют в промежность, и со стоном упирается лбом ему в колено — нет, ну это невозможно, невыносимо, он не дотерпит… — Давай, — зовет Рин, и Исаги ложится на него, снова целует мягко и коротко. И входит без лишних раздумий. Не напирает, дает привыкнуть, хотя член, кажется, вот-вот лопнет от нестерпимо горячего давления вокруг. Рин замирает, вцепившись пальцами в его предплечье, прикрывает глаза, шумно дыша открытым ртом. Исаги ждет, не двигаясь, кажется, даже не дышит. А потом Рин расслабляется и тихо стонет, пуская его глубже. И Исаги больше не сдерживается. Из него рвутся эмоции, от того, как он любит Рина, хочет его, какой тот горячий и красивый, невозможный, охуенный. Исаги не знает, что из этого произносит вслух, и ему плевать. Рин отвечает беспорядочными рваными стонами, цепляет губами подбородок Исаги при каждом его толчке, лихорадочно шарит ладонью по его спине. Теперь уже не хочется быстро, теперь Исаги все отдал бы, чтобы растянуть это мгновение в вечность. Он медленно выходит, шипя от прикосновения холодного воздуха там, где соединялись их тела. Рин стонет с недовольным протестом, цепляясь за свой ноющий член, бормочет: — Я еще не… — Я знаю. Давай так. Исаги помогает ему перевернуться. Рин охотно слушается, когда Исаги стаскивает с него футболку, обнажая блестящую от пота спину. И тонко дрожит, когда Исаги входит снова, с медленным, но неумолимым нажимом. Тогда он стонет хрипло, вцепившись в простыню до побелевших костяшек пальцев, упирается лбом в подушку и выгибается, принимая его так откровенно, так невозможно прекрасно. Исаги тянет его к себе, Рин впечатывается спиной в его грудь, запрокидывает голову на плечо. Он не открывает глаза, только прерывисто стонет и судорожно дышит в такт ритму Исаги. И так удивительно-обжигающе сжимает его там, что дольше держаться Исаги не может. — Давай сейчас, — Исаги шепчет, вжимаясь губами в его шею, и ускоряется, двигаясь коротко и часто. Он обхватывает ладонью член Рина, дергает ритмично, но рвано. И когда горячая струя брызжет в кулак, он срывается. Его колотит и ломает, ему невыносимо хорошо, ноги подкашиваются, и он падает, подминая Рина собой и продолжая инстинктивно покачивать бедрами. Рин дрожит под ним, шумно дышит в подушку, и Исаги готов лежать так бесконечно, или даже больше. — Раздавишь, — бормочет Рин, и он нехотя скатывается на спину, уставившись пустым взглядом в белый потолок. А потом произносит устало, но довольно: — Так мы теперь вместе или как? — А не понятно, что ли? — Рин бросает раздраженно, и Исаги улыбается, смакуя на вкус это поразительное “вместе”. *** Спустя пару часов Отоя сообщает, что синий микроавтобус остановился возле здания. — Я пойду с Бачирой и Наги, — говорит Исаги. — И какой от тебя толк? Раньше это показалось бы обидным, но сейчас Исаги понимает, что так Рин выражает предельное беспокойство. Как уж умеет. — Никакого, — он разводит руками. — Но мне как-то один парень сказал, что лучше сдохнуть, пытаясь, чем ждать, пока все само собой наладится. Рин, фыркает, качая головой, и Исаги добавляет: — Я помогу им. Координировать буду. — Тогда я пойду с Карасу и Отоей. Координировать, — говорит Рин. И вот это уже фигово, Исаги было бы легче, если бы Рин отсиделся в спальне, но он понимает, что не имеет права удерживать его, когда сам рвется в пекло. — Ладно, — вздыхает он, не зная, что еще добавить. Не попадись? Не умри? Вернись ко мне, пожалуйста? — Удачи. — И тебе. Исаги уже почти скрывается за поворотом, когда Рин снова окрикивает его: — Эй, Исаги! — Да? — И не геройствуй больше, мать твою. — Хорошо, — Исаги улыбается коротко и идет навстречу самому сложному матчу в своей жизни. Наги и Бачира занимают позиции в просторном коридоре перед столовой на втором этаже. Со своего места Исаги хорошо слышно, что происходит в холле перед входом, но ничего не видно. Они прислушиваются и выжидают. Скрипит открывшаяся дверь, по зданию гулким эхом разлетаются звуки шагов. — Вот это здание они отгрохали! — доносится снизу. Исаги узнает голос здоровяка в татуировках. — Тюрьма для футболистов, — этот голос он узнает тоже. Рёске. Жив, значит. Хреново. — Рёске, — одними губами говорит он Бачире, и тот кивает, не шелохнувшись, весь как натянутая пружина. Они не знают, решат ли противники разделиться сразу или пойдут всей кучей в одну сторону, поэтому просто ждут. Бачира затаился возле выхода с лестницы на второй этаж, он напряженно смотрит на ступени. А потом поднимает один палец и заносит ногу над мячом. Шаги становятся громче. Бачира пасует пяткой на Наги, тот ловит мяч мыском, подкидывает в воздух. На долю секунды мир перед глазами Исаги рассыпается на отдельные фрагменты. Он видит фигуру с ружьем на вершине лестничного пролета, видит зависший в воздухе мяч, просчитывает траекторию полета и необходимую силу удара. Пружина сжимается. Наги бьет так сильно, что не удерживается на ногах и оседает, упершись кулаками в пол. Мяч несется вперед как пушечный снаряд. Их план — попасть в голову и сразу вывести противника из строя. Но человек — это не семь метров футбольных ворот. Удар приходится в район груди, причем, соперник успевает среагировать и погасить его, выставив руки с винтовкой перед собой. — Вот же суки! — вопит он. Но тут навстречу ему выходит Бачира, мяч удобно откатывается под его левую ногу, и Бачира сразу бьет. С близкого расстояния заблокировать удар у противника не получается, мяч врезается ему в ухо, да так удачно, что, не устояв на ногах, мужчина валится на лестницу и скатывается вниз. Они подходят к краю пролета и смотрят оценивающе: противник шевелится, но выглядит совершенно дезориентированным. Наги подбирает валяющееся на ступеньках ружье и говорит. — Этого нужно связать чем-то. Исаги кивает. Кажется, у них получается. В команде соперника теперь на одного игрока меньше. Бачира остается караулить, держа мяч под ногой на случай, если придется вырубить противника снова, а они с Наги идут в столовую. От адреналина Исаги почти не больно, и у него даже получается практически не отставать от Наги. Но в столовую тот вбегает первым и принимается вываливать содержимое ящиков на пол: — Никаких веревок. Как назло. — Может, простынями? — предлагает Исаги, и они, не сговариваясь, направляются в ближайшую спальню. И тут раздается выстрел. Они замирают, глядя друг на друга, сердце Исаги тугим комом шевелится в горле. — Ступай, я здесь закончу! — коротко выкрикивает Наги, и Исаги бросается в сторону, откуда донесся звук. Доковыляв до спортзала, он заглядывает внутрь. Юкимия и Хиори вяжут своего противника веревками от прыгалок. Снова гремит выстрел. — Где это? — выдыхает Исаги. — В районе тренажерки, — бросает Хиори. — Беги, я следом! В голове у Исаги взрывается сверхновая, ослепляет на секунду. В тренажерном зале дежурят Рэо и Чигири. И где-то там же, возле комнаты на нижнем этаже, где проходил их самый первый отбор — Карасу и Отоя. И Рин. Исаги срывается с места, такого спринта он не совершал никогда в жизни. Нога тут же ноет, напоминая о травме, но он замечает это, только когда добирается до цели. Рэо прячется у двери в зал. — Где он? — Исаги останавливается рядом и упирается руками в колени, пытаясь отдышаться. — За скамьей для жима, — Рэо бросает разочарованно. — Я промахнулся. И мяч там остался. Чигири погнал за другим, но черт знает, как теперь достать этого урода! Он осторожно высовывает голову, и новый выстрел тут же пробивает дыру в двери в сантиметрах от его лица. Исаги оттаскивает его подальше. Что же делать? — Нужно заставить его расстрелять всю обойму. Тогда будет шанс подобраться к нему, — говорит Рэо. — Как? — Не знаю. Исаги задумывается: можно попробовать бросать внутрь предметы, бутсы, например, как минимум пару пуль противник на них потратит. Он собирается предложить идею Рэо, когда за спиной вдруг раздается коротко и хлестко: — А ну-ка повернулись и отошли от двери! Не то продырявлю башку вашему приятелю. Исаги медленно оборачивается. Здоровяк уже избавился от противогаза и смотрит на них злым холодным взглядом. Чигири перед ним держит руки поднятыми и смотрит в пол, дуло винтовки упирается ему в спину. Исаги сглатывает нервно. У них не получилось. Они проиграли. — Танака, выходи! — командует здоровяк. — Ублюдки у меня на мушке. За его спиной застывает Хиори, все еще сжимая в руках мяч. Исаги едва заметно качает головой — нельзя. — Не стреляйте, пожалуйста! — умоляюще произносит он. Незнакомец дергает Чигири на себя, прикрываясь им как живым щитом, и грубо командует: — Сейчас вы соберете всех, кто у вас тут остался, и мы решим, что с вами делать. Исаги дышит через раз. Взгляд скачет по сторонам, вылавливая происходящее отдельными кусочками паззла. Дрожащие губы Чигири. Кривая ухмылка на небритом лице здоровяка. Шумное дыхание Рэо рядом. Снова Чигири, смотрит неотрывно прямо ему в глаза. И переводит взгляд коротким движением, как делает в матчах, указывая на свободную зону. Исаги смотрит туда и видит в глубине коридора Наги, сжимающего в руках трофейное оружие. Он снова сцепляется с Чигири глазами, и тот едва заметно кивает. Исаги переводит взгляд на Наги и кивает тоже. Дальше все занимает считанные секунды. Чигири резко бьет своего обидчика локтем в живот и, бросившись в сторону, падает на пол. Исаги рывком влетает в Танаку, обеими руками хватается за его ружье, направляя ствол в потолок. Наги стреляет. Кто-то орет “Сука!”, Исаги перестает понимать, что происходит вокруг. Он валится вместе со своим противником, тот изо всех сил брыкается, но Исаги удается выдернуть оружие из его рук и отбросить в сторону. Болят бока, живот и травмированная нога, похоже, ей снова досталось, на Исаги сыплется град ударов, и сам он тоже бьет что есть мочи, не видя, куда попадает и попадает ли. В ушах безбожно шумит, кажется, ему на помощь приходит Рэо, и постепенно кулаки противника достигают его все реже. А потом Чигири оттаскивает его, все еще машущего руками, и бормочет: — Все, Исаги, все уже. Исаги отползает, глядя на разбитые костяшки пальцев, сердце еще колотится безумно, адреналин бьет в виски бешеной пульсацией. Неужели все? Неужели они справились? — Исаги! — в коридор влетает Карасу, бегло оглядывается по сторонам, выцепляя его взглядом. — У нас проблема. В голове безбожно шумит, одна-единственная мысль “Сколько еще это будет продолжаться?” бьет по натянутым до предела нервам. — Что еще? — выдавливает он, судорожно хватая ртом воздух. — Там еще один, — чеканит Карасу. — Он взял Рина. И хочет разговаривать только с тобой. Исаги сжимает кулаки, глядя, как содранная кожа на пальцах окрашивается красным. Ну разумеется, все не могло так просто закончиться, пока в деле Рёске. Он поднимается и хочет бежать, но действие заморозки, похоже, закончилось, и теперь на ногу почти не получается наступить, поэтому к лестнице он бредет с черепашьей скоростью. Рёске он видит еще с пролета, на том теперь черный противогаз — похоже, снял с товарища, которого они переехали на машине. И вместо винтовки у него теперь короткоствольный пистолет. Которым он упирается Рину в затылок, стоя возле открытой нараспашку уличной двери. — Я не могу стрелять, — говорит Наги, добравшийся к пролету раньше него. — Боюсь попасть в Рина. Тяни время, я попробую прицелиться. Исаги кивает, хотя понятия не имеет, что можно сделать. Его все еще потряхивает после недавней драки, все внутри горит от желания броситься на Рёске и навалять как следует, но так он может навредить Рину, поэтому сдерживается. — Звал меня, Кира? — спрашивает он, спускаясь по лестнице и замирая на нижней ступени. Остальные неподвижно следят за ними сверху. — Да, давненько не виделись, — отвечает Рёске. — Смотрю, ты все еще можешь ходить. Его голос дрожит, в нем нет и следа былого превосходства, зато отчетливо слышно отчаяние. От этого хуже. Обезьяна с гранатой, загнанная в угол, еще опаснее. — А ты все еще жив. — Да, мы с тобой везунчики. — Чего ты хочешь? — Исаги завороженно смотрит, как дуло пистолета скользит по сонной артерии Рина, сердце бешено частит. — Отпусти его, и мы отпустим твоих парней. — А с чего ты взял, что я этого хочу? — нервно усмехается Рёске. — Чего тогда? — Например, посмотреть на твое лицо, когда мы с Итоши прогуляемся на улицу прямо сейчас, — он дергает Рина за руку, подталкивая ближе к двери. Исаги прошибает холодный пот. Он косится на Наги, но тот качает головой и произносит одними губами “Не могу”. — Он — твой единственный козырь, Кира, — Исаги старается говорить как можно спокойнее. — И твое слабое место, не так ли? — усмехается Рёске. — А я очень хочу, чтобы ты страдал. Поэтому именно так мы и поступим, — он тянет Рина за собой, одновременно прикрываясь им. — Давай, шагай. — Ну умру я там, а дальше что? — говорит Рин. — Исаги будет страдать, но ты этого не увидишь, Наги пристрелит тебя сразу же. — Черт! — резко выдыхает Рёске. — И что же ты предлагаешь? — Сдайся. И мы договоримся, — спокойно отвечает Рин. — И никто не пострадает, Кира, обещаю, — добавляет Исаги. Рёске долго молчит, тишину нарушают только его шумные выдохи сквозь фильтр противогаза. — Договариваться, значит, собрался? — он вдруг резко дергает Рина на себя, вдавливая пистолет ему в щеку. — Вообще-то это у меня пушка, а значит, я тут решаю, что мы будем делать! — Ладно, ладно! — Исаги поднимает руки ладонями вперед. — Ты решаешь. Успокойся. Пожалуйста. — Пусть Наги спустится сюда и сложит оружие, — Исаги не видит, но готов поспорить, что Рёске улыбается. — Хрена с два я снова тебе проиграю, Исаги! — Какое, нахер, “проиграю”? Это не игра уже, Кира! — злость и страх рвут разум Исаги на части. Что, если Наги не послушается? Они не для того так старались нейтрализовать противников, чтобы легко сдаться сейчас. — Сюда, быстро, или мозги ему вышибу! — игнорирует его Рёске. Исаги поглядывает наверх, Наги медлит, но в конце концов все же спускается и кладет винтовку на пол. — Вот так, а теперь медленно толкни ее ко мне. Наги делает, как он говорит, и Рёске отпихивает подкатившуюся винтовку за порог. Вот и все. — Отлично, — голос Рёске теперь звучит увереннее. — Почему же не игра, Исаги? Мы в “Блю Лок”, у меня твой драгоценный приятель и я пока что побеждаю. — Ну раз он играет, давай сыграем с ним, Исаги, — неожиданно говорит Рин, в его глазах — яростный азарт с оттенком безумия. Исаги моргает непонимающе. У Рёске оружие, Рин у него на крючке, и изменить это сейчас им поможет только нереальная удача. — А теперь ведите сюда Юки и остальных. И верните им оружие, — командует Рёске. Удача — это шанс, который создаешь себе сам, вспоминает Исаги слова Рина после матча, в котором Исаги проиграл ему. Рин забрал его тогда в свою команду. Рин поверил в него, хотя ни за что бы не признался. Рин верит в него сейчас. Исаги создаст этот шанс для него. — Ну, чего встали? — орет Рёске. — Ведите их, живо! — Охренеть! — выдыхает Исаги. — Там птица! Живая! Рёске невольно дергается, чтобы посмотреть, куда он указывает пальцем. — Вот и попался, придурок, — Рин резко бьет его по руке и вцепляется в его противогаз. Пистолет Рёске не роняет и, отбиваясь, все-таки нажимает на спусковой крючок, но пуля уходит в сторону. Рин стремительно заходит ему за спину, снова хватаясь за противогаз, и на этот раз все же сдергивает его, оставляя болтаться в капюшоне его куртки. — Суки! — Рёске лихорадочно водит пистолетом по сторонам, теперь ему приходится следить за ними троими, и это явно дается ему непросто. — Я вас нахуй всех перестреляю! — Карасу, пасуй на Исаги! — командует Рин, и Исаги замирает: что? Карасу сбрасывает мяч с вершины пролета, за секунду, что тот несется к нему, Исаги понимает: у него нога никакая, он не сможет ударить сильно, он вряд ли даже попадет в Рёске так, чтобы тот выронил пистолет. Чего Рин добивается, неужели он не видит?.. Миллиметр, еще один, Исаги слышит свист рассекаемого мячом воздуха. Он эгоист, он бомбардир, он может попытаться… А еще он умеет читать игру на несколько ходов вперед и видеть позиции всех игроков на шахматной доске футбольного поля. Он ловит мяч пяткой и катит на Наги, тот близко и хватает даже слабого толчка. От которого нога все равно подламывается, и он падает на пол, едва успевая выставить вперед ладони, чтобы смягчить удар. Дальше игру он смотрит как зритель. Рёске панически дергает пистолетом в сторону Наги, но тот молниеносно уходит вправо, вынуждая Рёске вертеться вокруг своей оси в попытке прицелиться. Рин смещается короткими прыжками и, замерев в нужной позиции, коротко произносит: — Наги, сейчас. Наги переводит мяч на него, и тот еще летит, а Исаги уже понимает: у Рёске нет шансов. Это безжалостная, продуманная и невероятно красивая комбинация, от которой сердце Исаги замирает и тут же принимается стучать чаще. — Ты хотел погулять? — мяч прилетает к Рину, и тот бьет слету. — Так гуляй. Рёске слишком медленный, слишком сосредоточенный на Наги, он не успевает закрыться, и мяч впечатывается ему в лицо ударом, по силе сравнимым с боксерским хуком. Ноги Рёске подламываются, он дезориентированно пятится несколько шагов и падает навзничь прямиком в снег. На мгновение мир замирает в напряженной тишине, а потом Наги произносит: — Круто поиграли. И облегчение лавиной скатывается на Исаги вместе с окружающим шумом, бьет по легким морозной прохладой. Все. Они победили. Они смогли. — Хорошая комбинация, — Рин подходит и протягивает ему руку, помогая подняться. — И спасибо, что не стал геройствовать. — Я вообще-то собирался предложить ему взять меня вместо тебя… — Как ты заебал, а! — Рин морщится недовольно, и Исаги смеется. — Ладно, в следующий раз, когда попадешь в передрягу, могу не спасать тебя. — Не можешь, — Рин говорит серьезно, но его глаза поблескивают насмешливо, и это прямое попадание, не отразить, не защититься. — Не могу, — соглашается Исаги, губы непроизвольно растягиваются в глупой улыбке. — Но надеюсь, больше не придется. — Я тоже. — Надо бы закрыть, — Наги подбирает винтовку и тянется стволом к двери, но вдруг замирает, присматривается осторожно: — Ничего себе. Он там шевелится еще. Они синхронно оборачиваются, смотрят, как Рёске безуспешно пытается сесть, проваливаясь локтями в снег. В первую секунду все внутри напрягается в фантомном ощущении опасности, но спустя миг разум охватывает абсолютное, непоколебимое счастье, и Исаги с несдерживаемым “Он жив!” бросается на Рина, обнимает, понимая: все видят, да и плевать! — Он жив, — повторяет Рин обжигающим выдохом ему в ухо и не отталкивает, хотя он не любит подобное, он же даже голы не празднует. А когда Исаги наконец отстраняется, Рин стряхивает с лица лезущую в глаза челку и… Исаги и не знал, что у него такая красивая улыбка.