Могу я назвать тебя твоим именем?

Штефани впервые его увидел в тронном зале императора, благородного и задумчивого — он только прибыл на службу, и Иосиф разглядывал либреттиста как новую игрушку, иной раз боясь к нему прикоснуться. Тот был стройным, но при этом невысоким; на голове был аккуратный каштановый парик, обрамлявший широкий лоб, а темные глаза смотрели перед собой почти скучающе, пока все дожидались окончания торжественной речи Его Величества. Иоганн смотрел на него кротко, теребя манжеты на запястьях, как робкая крестьянка смотрит на полюбившегося ей пастуха. Чувство, ранее незнакомое, теперь клокотало где-то внизу живота, взрывалось, бурлило, щекотало ребра изнутри, заставляя невольно поежиться. Да что же это, право? Неужто никогда юношей в своей жизни не видел? И Штефани краснел от этих мыслей, и пытался отводить взгляд, хотя прекрасно знал ответ на свой глупый вопрос. Нет — таких юношей он еще не видел. Он, кажется, мог бы пялиться целую вечность, если бы незнакомец вдруг не взглянул на него искоса, словно почувствовав его глаза. Штефани вздрогнул, едва не ахнул, и тут же отвернулся, уже не видя полуулыбки, направленной ему в спину. Многим позже, сидя в кабинете у Моцарта и глядя, как великий гений лениво прикладывается к сладкому спиртному, либреттист ненароком поинтересовался у него насчет нового поэта, и Вольфганг недовольно ответил: — Тот, с кого Его Величество все утро глаз не сводил? Понятия не имею, как его зовут, и не хочу, если быть честным. Он итальянец, а они, как известно, все зануды. — Моцарт фыркнул и сделал большой глоток шампанского: Иоганн увидел, как ощутимо дрогнул кадык на его тонкой шее. — Кажется, его приставили к Сальери. Или еще к какому-нибудь из итальянцев, клянусь, мне совершенно не интересно, потому что настоящие австрийцы никогда не станут работать с итальянцами. Понимаешь? Амадей пьянел легко, и такой лепет мог нести часами. Вот и сейчас он внимательно уставился на своего неитальянского либреттиста, дождавшись от него неуверенного, но согласного кивка, и тут же довольно что-то мурлыкнул, откинувшись в свое кресло и даже не думая о том, чтобы приступать к опере. Да и самого Иоганна сейчас мало волновала опера. «Вот бы нас что-то свело…» — думал он, кусая губы и разглядывая кабинет, словно тот мог ответить на все его вопросы. Портреты смотрели на Штефани с картинным равнодушием, явно не разделяя его душевных страданий, а в нотах, стоящих в шкафах, вряд ли было упомянуто имя этого итальянского либреттиста. Да и откуда бы Вольфгангу точно знать, что он итальянец, раз он даже его не знает? Наверняка ссылался на свое «чутье», с которым всякий раз плевался в Сальери ядом, поэтому доверять ему не стоило. Возможно, юноша и вовсе не итальянец… — «Как жаль, что я не композитор! Вот будь, так я бы и сразу его попросил со мной работать, а там…» Что было бы «там» Штефани не додумал в своих мыслях, вздохнув. Так проходила неделя, вторая: они много раз пересекались в коридорах, ловили глаза друг друга, иногда обменивались вежливыми кивками в качестве приветствия (все-таки, пускай и незнакомы, но работают в одном театре, при одном императоре). Иоганн всякий раз порывался с ним заговорить, уже открывал рот, но незнакомец спешил прочь, что-то разглядывая в листах, которые прижимал к груди, и Штефани замирал посередине коридора, глядя на его удаляющуюся фигуру с безграничной тоской в груди. Вот бы вобрать воздуха в легкие и закричать что есть мочи, окликнуть его, чтобы тот наконец посмотрел не сквозь него, а на него. Впрочем, смелости никогда не хватало, и Иоганн шел прочь, низко опустив голову. Зайдя в кабинет к Моцарту, Иоганн вздрогнул, завидев того в состоянии такой радости, которая сродни сумасшедшему. Вольфганг сидел за столом, что-то читая, и хохотал во все горло, сотрясаясь от смеха. — Маэстро?.. — не успел Штефани договорить, как мужчина ткнул ему в лицо либретто, явно не принадлежавшее ему, и воскликнул: — Помнишь Лоренцо? Тот либреттист, про которого ты меня спрашивал? Забудь, он совершенный гений! — Иоганн не слышал более ничего, кроме заветного имени, прозвучавшее из чужих губ и также искусно написанное на бумаге. Лоренцо да Понте. Вот как его зовут. Моцарт продолжал щебетать, рассказывал, что либреттист пришел от Сальери к нему, и Вольфганг был уверен, что всему этому причиной он сам, так как считал себя намного талантливее Антонио, и прочее, и прочее. А в ушах продолжало звенеть желанное имя. Лоренцо, Лоренцо, Лоренцо… — …Штефани, прошу тебя, верни ему его либретто вместе с частью моих нот, к которым он еще не успел его написать. — слова Вольфганга вырвали Иоганна из раздумий, и прежде чем тот издал хотя бы звук, австрийский гений впихнул ему в руки бумаги и выставил за дверь. Отнести? Ему? Лоренцо? Сердце билось где-то в горле. Пол под ногами расплывался, качался, словно палуба у неспокойного судна в открытом океане. Казалось бы, он столько раз продумывал этот сюжет, как ему придется прийти к Лоренцо, как они познакомятся, а сейчас все эти заготовленные фразы закрутились в узел и застряли где-то в желудке. Каждый шаг — как прыжок в пропасть, пока Иоганн не осознал, что уже минуты две стоит перед нужной дверью, не решаясь постучаться. Дурак!.. Собственные удары показались оглушающе-громкими, хотя в театре и без того было неспокойно, впрочем, как и обычно. Изнутри раздался приглушенный голос и слово, похожее на «войдите»; Иоганн неловко проскользнул внутрь, при этом выронив несколько страниц, и принялся их поднимать дрожащими пальцами. — Здравствуйте, я… Я от маэстро Моцарта, он просил передать те-…в-вам либретто и часть оперы. — Штефани наконец поднял голову, и увидел Лоренцо за столом, как тот внимательно, заинтересованно изучал его глазами, словно новую композицию, к которой нужно будет подобрать слова. Этот взгляд казался даже неприличным, откровенным, будто Иоганн стоял перед ним голый. Пауза затянулась; да Понте не спешил говорить, и Штефани, откашлявшись, сам протянул ему бумаги. — Вы же Лоренцо да Понте?.. — Да, да, конечно… Извините. — Лоренцо коснулся его пальцев своими, забирая свои стихи, и между делом спросил. — А вы — его либреттист? — Именно. Иоганн Штефани, очень рад. — Штефани позволил себя слабую улыбку, продолжая наблюдать, как сосредоточенно да Понте разглядывает ноты нового куска оперы. Интересно, пытается ли он уже придумать стихи под ноты или просто анализирует все, что написать Вольфганг? Может, Лоренцо и сам немного композитор? Или просто музыкант? Все это хотелось спросить, узнать, заболтать его до смерти, но, конечно, нельзя — неприлично. — У вас что-то еще? — учтиво поинтересовался Лоренцо, подняв глаза, и Иоганн со всем огорчением покачал головой. — Нет, это все. — непременно хотелось остаться, поговорить о чем-нибудь еще или, быть может, самому о чем-то рассказать, но да Понте кивнул и спрятал глаза, тем самым отрезая всякую возможность продолжить не случившийся разговор. Штефани помялся с ноги на ногу, тихонько вздохнул и развернулся, чтобы уйти, когда Лоренцо вдруг невзначай ему сказал: — Приходите завтра, как будете свободны. Я наслышан о ваших либретто, но хотел бы услышать о них от вас лично. Да и вам, кажется, есть что у меня спросить. — да Понте явно говорил это с улыбкой — она слышалась в его голосе, потому что Штефани так и замер, стоя к двери лицом, а к нему спиной, не решившись обернуться. — Я приду. — пообещал он, сжав пальцы в кулаки, и вышел из кабинета, чувствуя себя самым счастливым человеком на планете. А после? После были встречи. Короткие во время работы, когда они обменивались парой фраз и рассказывали об операх, с которыми работают. Длинные и тягучие, как мед, когда они вместе шагали по пустым улицам Австрии, возвращаясь в свои квартиры. Они могли молчать, просто идти рядом друг с другом, ощущая взаимное присутствие, и лишь изредка обмениваться взглядами, которые значили весь мир. После одной из таких встреч Штефани вдруг узнал то, о чем Лоренцо еще никому не успел рассказать: — Я ведь даже и не итальянец. И зовут меня не Лоренцо. — он поймал на себе удивленный взгляд и негромко рассмеялся, спрятав руки во фраке. — Я еврей. И меня зовут Эмануэле Конельяно. А это имя — имя епископа, который меня крестил. Мне было бы трудно ужиться в обществе, если бы я остался со своим. — Штефани молчал долго, пронзительно, даже не зная, как на это реагировать. Но под сердцем теплилось приятное чувство: он стал первым, кому Лоренцо смог такое доверить. — Я могу называть тебя твоим именем? — вдруг попросил Иоганн. Робко, едва различимо, но да Понте все равно услышал. И вместо ответа притянул его к себе, жарко впившись в губы.