Пересдача чувств

      Осень. Холодный ноябрьский ветер гнал по университету жёлтые листья и странные слухи.              Глеб устроил взрыв в лаборатории №4. Нет, не метафорический — самый настоящий, с дымом и искрами, когда случайно смешал не те реактивы.              — Ты идиот, — сказал Алф, появившись в дверях, как призрак, в своём безупречном чёрном костюме.              — Гениальный идиот! — Джаст влетел следом, с восторгом размахивая огнетушителем.              Они столкнулись взглядами — ледяные глаза Алфа и горящий взор Джаста.              — Ты, — Алф медленно поднял бровь, — всего лишь старшекурсник, который взорвал туалет на втором этаже, — серьёзно констатировал он, — и не можешь оценивать его способности.              — А ты тот первокурсник, который пишет диссертации вместо конспектов, — Джаст оскалился.              Глеб, всё ещё покрытый сажей, наблюдал, как два этих противоположных заряда внезапно начинают притягиваться.              Алф всегда считал Джаста «шумным хаосом в человеческой оболочке» — он вечно оставлял на столах пробирки с подозрительными жидкостями и однажды устроил короткое замыкание, пытаясь «улучшить» кофемашину.              Джаст же видел в Алфе «ходячий учебник этикета» — холодный, идеально отстранённый, с вечной гримасой брезгливости на лице.              Но в ноябре что-то перемкнуло.              

***

             Вечер. Большая часть студентов и преподавателей уже ушли из университета.              Алф сидел в лаборатории — нужно было закончить чертежи для конкурса. В пустом корпусе вдруг раздался грохот.              —Тысяча чертей! — Джаст сидел на полу среди осколков колбы, из порезанной ладони сочилась кровь.              Алф подбежал ко входу в лаборантскую и замер.              — Ты… — он сделал шаг вперед, доставая из кармана идеально сложенный платок.              — Ты… — Джаст засмеялся, но не отдернул руку, когда Алф нажал на порез.              Тишина.              — Почему ты здесь? — Спросил Алф, слишком медленно убирая пальцы.              — Ждал, когда ты закончишь. Хотел показать кое-что.              Он достал из кармана маленький кристалл — синтезированный, идеальной формы.              — Фианит? — Алф поднял бровь.              — Сахар, — Джаст ухмыльнулся. — Но выглядит круто, да?              Алф неожиданно рассмеялся.              Панк всё чаще начал замечать, как эти двое проводили время вместе. Но в один вечер, когда Джаст в очередной раз устроил мини-взрыв, Алф просто вздохнул и сказал:              — Если ты собираешься разрушать мою жизнь, делай это тише.              Джаст ответил только ухмылкой.              

***

             Холодный ноябрьский ветер гудел в университетских коридорах, но Глеб твёрдо решил: если между им и преподавателями и появился первый хрупкий мостик, нужно осторожно, но настойчиво укреплять его.              Дмитрий Владимирович держался с подчёркнутой профессиональной дистанцией, но Глеб уже научился замечать мельчайшие трещины в этом ледяном фасаде.              Ровно в 7:45 утра на преподавательской кафедре появлялся термос с идеально приготовленным напитком: чёрный кофе, щепотка корицы, ни грамма сахара. Первые три дня Модди демонстративно отодвигал его в сторону. На четвёртый — сделал первый глоток, не меняя выражения лица.              К концу недели Глеб обнаружил пустой термос, аккуратно поставленный на своё обычное место в аудитории. Под ним аккуратная записка:       «Корицы больше. Сахар по-прежнему не нужен».              Были и другие способы: Глеб начал сдавать работы с тщательно продуманными ошибками: в пятой формуле третьего задания намеренно перепутал коэффициенты; в цитате известного учёного изменил одно ключевое слово; подписался: «сомневаюсь, что это вообще имеет смысл».              На третий раз Дмитрий Владимирович не выдержал:              — Это что, новый метод обучения? — Он постучал пальцем по самой вопиющей ошибке. — Сознательное введение в заблуждение?              Глеб встретил его взгляд без тени смущения:              — Зато вы проверили мою работу персонально.              В уголках глаз преподавателя дрогнули едва заметные морщинки — почти улыбка. Почти.              Панк также тщательно изучил распорядок дня Модди:       8:10 — короткий путь через внутренний двор, где он на секунду замедлял шаг у старого клёна.       13:30 — обязательный визит в библиотеку за свежими научными журналами.       18:00 — дорога к парковке, когда он устало поправлял очки, снимая их на мгновение.              Теперь их случайные столкновения стали регулярными — у дверей аудитории, на лестничных площадках, возле кофейного автомата.              После особенно очевидного «совпадения» Дмитрий Владимирович остановил его в пустом коридоре:              — Если вам действительно нужно обсудить что-то важное, — его голос звучал ровно, но в нём появилась новая нота, — приходите в кабинет. Без этого… театра.              Глеб почувствовал — первая линия обороны пала.              Исчезновение же Дмитрия Владиславовича было тревожным. Две недели без звонков, без внезапных визитов, даже его любимая лаборатория №4 стояла пустой.              Глеб долго думал… а затем оставил на кафедре запечатанную пробирку с тревожной надписью: «Образец №7 — нитрид вола. Не вскрывать».              Эффект превзошёл ожидания. Менее чем через два часа в аудиторию ворвался запыхавшийся Ключ, его обычно аккуратно собранные волосы были растрёпаны, а в глазах горел знакомый огонь:              — Ты совсем рехнулся? Где ты это достал?!              — В хим хранилище, — невозмутимо солгал Глеб. — Хотите, покажу?              На лице преподавателя мелькнуло сразу несколько эмоций: ярость, восхищение, досада. Затем он громко рассмеялся — по-настоящему, по-старому.              — Чёртов синечубый дьявол, — он потрепал Глеба по плечу. — Ладно. Завтра. Лаборатория. Без оправданий.              Модди больше не избегал Глеба — теперь он терпел его присутствие с показной строгостью, но пустой термос всегда возвращался на место.       Ключ вернулся к преподаванию, хотя его попытки выглядеть «серьёзным учёным» были обречены на провал.       Глеб понял главное — лёд между ними не растаял, но стал достаточно тонким, чтобы попытаться пройтись по нему.              Оставалось только дождаться первого по-настоящему сильного удара — того, что либо окончательно разрушит перемычку между ними, либо превратит её в прочный мост.              Телефон завибрировал в кармане, когда Глеб выходил из университета. Холодный ноябрьский ветер рвал синюю прядь волос, а на экране светилось: «Бэд».              — Ну что, гений-одиночка, — раздался в трубке её голос, тёплый и чуть хрипловатый, — опять забыл, что у людей бывают выходные?              Глеб прижал телефон плечом к уху, закуривая.              — А у тебя бывают? — выпустил дым в морозный воздух. — Или твой «парень» наконец-то научился готовить, и ты отползла от плиты и начала больше времени уделять салону?              Смех Насти прозвучал как короткий выдох — знакомый, домашний.              — Ой, Панк, да ты просто ревнуешь.              — К кому? К его сковородке?              — К тому, что у меня есть личная жизнь, а у тебя только пробирки и вечно недовольный Модди.              Глеб фыркнул, но тут в трубке раздался другой смех: лёгкий, женский, будто кто-то рядом с Настей сдержанно хихикнул.              — Это что? — Нахмурился он.              — Ничего, — слишком быстро ответила Бэд.              — «Ничего» смеётся у тебя за спиной?              Пауза. Потом шорох, будто телефон перехватили, и новый голос, мужской, глуховатый:              — Она врёт. Мы тут все трое ужинаем.              — Отдай трубку! — взвизгнула Настя где-то на фоне, и снова смех — уже обоих.              Глеб замер с сигаретой на полпути ко рту.              — Ты… в компании? — Медленно спросил он.              — Ну да, — Настя вздохнула, уже снова у микрофона. — Это… они.              — Они?              — Парень. И его сестра.              Глеб прищурился.              — И как зовут этих призраков?              — Хорошие люди, — ответила Бэд, и в её голосе вдруг появились нотки, которых он раньше не слышал. — Очень.              Он хотел спросить ещё что-то — может, поёрничать, — но в трубке громко звякнула посуда, и Настя торопливо бросила:              — Всё, меня ждёт тирамису. Не сгори в лаборатории.              Щелчок.              Глеб ещё секунду смотрел на потухший экран, потом сунул телефон в карман.              — «Хорошие люди», — проворчал он, затягиваясь.              Перед глазами почему-то всплыл образ Модди — его холодные глаза, чуть дрогнувшие сегодня у доски.              — Чёрт.              Он резко потушил сигарету и зашагал к дому. Ветер нёс первые снежинки.              

***

             Дни текли, как осенний дождь за окном: монотонно, но с редкими проблесками солнца.              Утро начиналось с будильника, который Глеб каждый раз откладывал на десять минут, прежде чем с проклятием поднимался с кровати. Кофе — крепкий, почти горький, без сахара. Он пил его стоя у окна, глядя, как университетские корпуса постепенно заполняются студентами.              Пары шли чередой: лекции, семинары, лабораторные. Модди по-прежнему держал дистанцию, но теперь его взгляд иногда задерживался на Глебе дольше, чем нужно, будто искал что-то. Ключ же, напротив, вёл себя так, будто между ними ничего не произошло — шутил, взрывал что-то на лекциях, подкалывал. Только иногда, когда думал, что Глеб не видит, его лицо становилось странно задумчивым.              После занятий — библиотека или лаборатория. Алф часто сидел там же, погруженный в свои чертежи, а Джаст периодически врывался с какой-нибудь безумной идеей. Иногда к ним присоединялся Нео, и тогда тишина превращалась в хаос.              Вечером — звонок сестре.              — Ну что, опять один? — Спрашивала Бэд, и на фоне слышался смех — тот самый, женский и мужской.              — А у тебя опять «они»? — Огрызался Глеб, но беззлобно.              — Они хорошие, — отвечала она, и в голосе звучало что-то тёплое.              Он верил ей.              Потом — ночь, конспекты, музыка в наушниках. Иногда он засыпал прямо за столом, и тогда ему снились обрывки разговоров, смех сестры, чьи-то незнакомые голоса.              А утром снова будильник, кофе, университет.              Дни шли. Ничего особенного.              Но где-то между строк этой обыденности что-то медленно, но неотвратимо менялось.              

***

      Один день выдался серым и ветреным, а Глеб опаздывал на пару. Он уже собирался свернуть за угол, как кто-то массивный внезапно вынырнул из-за поворота. Они столкнулись так, что Глеб едва не отлетел в сторону.              — Опа, — раздался низкий, слегка хрипловатый голос.              Перед ним стоял высокий парень с широкой ухмылкой и коротко стриженными тёмными волосами. На его рукаве красовалась нашивка с перекрещенными топорами — эмблема «Дровосеков».              — Ты ж Панк, да? — парень склонил голову набок, оценивающе оглядывая Глеба. — Тот самый, который у Ключа в любимчиках ходит?              — А ты кто? — Глеб нахмурился, поправляя сумку на плече.              — Олег. Но все зовут Секби. — Он протянул руку — ладонь широкая, пальцы в царапинах и следах от заживающих ожогов. — Дровосек, если что. Мы с тобой учимся вместе, но почти не пересекались.              Глеб пожал её — крепко, на что Секби ухмыльнулся ещё шире.              — Слышал, ты не только формулы щелкаешь, но и в лабораториях шалости устраиваешь. Мне нравится.              — Это не шалости, — огрызнулся Глеб. — Это научные эксперименты.              — Ага, особенно тот, где ты чуть кабинет химии не спалил, — Секби рассмеялся, но без злобы. — Ладно, гений, не тормози — пару проспишь.              Он хлопнул Глеба по плечу так, что тот чуть не кашлянул, и развернулся уходить.              — Кстати, — Секби обернулся, идя задом, — если захочешь по-настоящему что-нибудь взорвать — ищи меня. У нас в подвале кое-что есть.              Глеб хотел ответить что-то резкое, но Секби уже скрылся за углом, оставив после себя лёгкий запах древесины и дыма.              Позже Глеб узнал, что Секби — сын ректора. Но что удивительнее — он учился без всяких поблажек, сам пробивал себе дорогу, и «Дровосеки» уважали его не за фамилию, а за характер.              Но кто они — эти Дровосеки — такие, Панк не знал. Задумался сильно позже.              История началась с нелепого случая в лаборатории, когда Джаст, размахивая пробиркой с подозрительно шипящей жидкостью, вдруг спросил:              — Кстати, ты вообще в курсе, что у нас тут под носом настоящая мафия?              Глеб, в тот момент пытавшийся спасти конспект от кислотных брызг, только хмыкнул:              — Если ты про деканат — да, я в курсе.              — Не, серьёзно, — Джаст поставил пробирку (к счастью, не взорвавшуюся) и достал из кармана потрёпанную записную книжку. На развороте красовался схематичный рисунок — два скрещённых топора. — Дровосеки.              —Альцест, — начал Джаст, — или же Алексей Дмитриевич — директор университета, но в «Дровосеках» он не начальник, а скорее старейшина. Никто не видел, чтобы он повышал голос, но когда он молча скрещивал руки, даже Ключ замолкал. Сантос — химик-практикант, помощник Кэпа. Тихий, но если что-то пообещал — сделает, даже если придётся сжечь половину лаборатории. Секби — тот самый парень, с которым ты столкнулся в коридоре. Ты мог не замечать его, потому что он часто пропадает непонятно где. Ну и мы с Алфом.              — И зачем универу такая «банда»? — Вопросительно поднимает бровь Панк, отвлекаясь от своей работы.              — Это не банда, — объяснял Джаст, развалившись на стуле. — Скорее… братство.              — Братство с топорами?              — Символическими, дурачок. «Дровосеки» появились как ответ на «Якудз» — тех самых загадочных студентов с факультета информатики, которые любили устраивать «ночные рейды», взламывать университетские сервера ради шутки.              — Мы не воюем, — уточнил Алф, не отрываясь от расчётов. — Мы… поддерживаем баланс.              А потом Секби сам подошёл к нему через пару дней после их случайной встречи:              — Слушай, гений, — он бросил Глебу небольшой деревянный брелок в виде топорика. — Держи. На всякий случай.              — Это что, предложение вступить в секту?              — Нет, — Секби рассмеялся. — Просто знак, что если надумаешь устроить ещё один «научный эксперимент» — зови. У нас есть доступ в подвал.              Глеб повертел брелок в руках.              — А «Якудзы» об этом знают?              — Клеш? — Секби ухмыльнулся. — Ещё нет. Но будет весело, когда узнает.              И если бы Панк знал, что совсем скоро этот маленький топорик спасёт ему репутацию…              

***

             Глеб узнал всё не сразу. По крупицам — из обрывков разговоров, случайных фраз, которые Джаст и Алф бросали между делом.              Ещё лет пять назад в университете была лишь одна неформальная группировка — Якудзы. Основал её сам Ключ, тогда ещё студент, вместе с парой друзей. Они не были преступниками, скорее, бунтарями. Взламывали электронные журналы, чтобы исправить плохие оценки (не только себе), подбрасывали преподавателям фальшивые задания, а однажды даже устроили «революцию» — за ночь развесили по всему университету плакаты с требованием снизить цены в столовой.              Но потом Ключ… изменил. Перешёл на сторону преподавателей, стал куратором. Для Якудз это было предательство.              И тогда Альцест (тогда ещё просто старшекурсник) собрал тех, кому надоел хаос. Так появились Дровосеки — те, кто верил в порядок, но не в ущемление свободы.              Сейчас в группировке Якудз состоят:       Хайди (Илья) и Ники — брат и сестра, студенты-биологи. Хайди — ярый фанат старых традиций, ненавидит Ключа лютой ненавистью. Ники же спокойнее, но ради брата готова на всё.       Клешрейк (Илья) — студент инженерии. Жёсткий, резкий, не признаёт полумер.       Клайд (Кирилл) — агробиолог. Тихий, но опасный — если что-то задумал, доведёт до конца.              Заметка в блокноте росла. Панк записывал всё об этом университете.              Первый раз Глеб столкнулся с ними случайно. Вернее, они его подловили.              — Ты тот самый новичок, который дружит с предателем? — Хайди блокировал выход из библиотеки.              — С кем? — Глеб нахмурился.              — С Ключом, — прошипел Клешрейк. — Он когда-то был нашим. А теперь…              — А теперь он куратор, — раздался голос сзади.              Секби подошёл неспешно, но его присутствие сразу изменило атмосферу.              — И если вы тут собрались травить первокурсника, то хотя бы делайте это не в библиотеке.              Якудзы замерли. Даже Хайди, казалось, задумался.              — Это не конец, — бросил Клешрейк на прощание.              Глеб даже не понял, когда стал частью этой войны.              А ещё тот самый брелок-топорик, который Секби дал Глебу, оказался ключом от подвала. Того самого, где Дровосеки хранят свои «секретные разработки»…              

***

             Одним днём Глеб подловил Дмитрия Владиславовича в лаборатории №4, когда тот возился с какими-то схемами.              — Ключ.              Преподаватель даже не обернулся:              — Если ты про разлитую кислоту в коридоре — я уже знаю.              — Про Якудз.              Тишина.              Ключ медленно отложил паяльник, снял очки и наконец повернулся. Его лицо было странно спокойным.              — Кто тебе рассказал?              — Джаст. Немного. Остальное — по кусочкам.              Ключ вздохнул, провёл рукой по лицу — и вдруг рассмеялся, но как-то горько:              — Ох уж эти романтики-конспирологи.              Он подошёл к шкафу, достал оттуда пыльную коробку и вывалил на стол старую нашивку — потрёпанный символ Якудз.              — Да, я их основал. Да, мы хулиганили. Но предательства не было.              Он метнул Глебу флешку:              — Весь наш «бунт» — это вот. Взлом журнала, чтобы исправить реальную ошибку в оценках. Плакаты в столовой — потому что там воровали на питании.              Ключ встал, его голос стал жёстче:              — А потом один парень из наших сломал ногу, когда якобы случайно упал с лестницы. И деканат замёл это под ковёр.              Он подошёл вплотную:              — Так что, да, я ушёл. Потому что настоящий бунт — не в том, чтобы палить петарды в туалетах. А в том, чтобы стать тем, кто может что-то изменить.              Глеб молчал.              — Вопросы есть? — Ключ уже снова надевал очки.              — Один. — Глеб поднял глаза. — Почему вы мне раньше не рассказали?              Ключ ухмыльнулся:              — Не спрашивал.              На флешке оказались файлы — переписки, доказательства воровства, даже фото молодого Ключа с зелёными волосами.              А ещё одно видео, где Альцест (тогда ещё студент) спокойно объясняет, почему создаёт Дровосеков.              «Чтобы защищать, а не нападать».              Глеб долго смотрел на экран.              Теперь он понял всё.              Но якудзы — нет.              И это было проблемой.       Тишина в комнате повисла густой пеленой после того, как Глеб закончил рассказывать сестре всё, что узнал о Дровосеках и Якудзах. В трубке несколько секунд было слышно лишь ровное дыхание Бэд, прерываемое отдалёнными голосами — теми самыми, что всегда звучали на фоне их разговоров.              — Значит, Ключ всё-таки рассказал тебе… — Её голос прозвучал странно приглушённо, будто она одновременно говорила и о чём-то размышляла.              Глеб почувствовал, как по спине пробежали мурашки.       — Ты знала?              — Знала? — лёгкий смешок, знакомый до боли. — Панк, я видела это всё своими глазами. Помнишь, я как-то рассказывала про наш с подругой «конспектный бизнес»?              Оказалось, этот самый бизнес невольно втянул её в водоворот университетских тайн. Бэд никогда не лезла в чужие разборки, но её конспекты по экономике покупали все: и Дровосеки, и Якудзы. Первые — чтобы под видом шпаргалок передавать зашифрованные сообщения. Вторые — для взлома электронных систем.              Особенно запомнился ей тот случай, когда Ключ, тогда ещё не преподаватель, а просто парень с зелёными прядями в волосах, пришёл к ней поздно вечером.       — Не продавай Хайди тот код, что он просил, — сказал он тогда, и в его глазах читалась неподдельная тревога.       Бэд не стала спрашивать лишнего — просто кивнула. Через неделю в университете грянул скандал: кто-то попытался взломать базу данных стипендий, но система дала сбой.              — Альцест тогда всех выгородил, — продолжала Бэд, и в её голосе впервые за весь разговор появились нотки уважения. — Хотя мог бы просто сдать их ректорату. Он всегда был… другим.              Глеб слушал, не перебивая, пока его пальцы автоматически перебирали тот самый брелок-топорик от Секби. История обретала новые, неожиданные очертания. Оказывается, нынешний конфликт уходил корнями в события пятилетней давности: в увольнения преподавателей, в загадочную травму одного из студентов, в тихий переворот, который устроил Альцест, став директором.              — Хайди до сих пор верит, что Ключ их предал, — голос Бэд вывел его из раздумий, — но иногда предать — значит спасти. Ты же видел те файлы…              Последние её слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные:              — Будь осторожен, Панк. Это не детские игры. Здесь ставки куда выше, чем кажется.              Когда разговор закончился, Глеб ещё долго сидел у окна, наблюдая, как первые снежинки тают на тёмном стекле. Теперь он понимал — Бэд знала гораздо больше, чем говорила. Возможно, именно поэтому её нынешняя жизнь — эти таинственные «хорошие люди», их смех на фоне, её нежелание обсуждать подробности — была так тщательно отделена от университета.              А может, не так уж и отделена…              Брелок в его руке внезапно показался не просто символом, а настоящим ключом — ключом к чему-то гораздо большему, чем студенческие разборки.              Но повернёт ли он этот ключ — пока решал не он один.