А я цветы не жалую

Ведь я не боюсь, никого ничего.

Я подвиг готов совершить

Для нее.

Песня Трубадура-Бременские музыканты

      Солнце заливает поляну, уместившуюся подле деревушки. Яркие лучики, словно нитки, расползлись по всему миру, но, кажется, сосредоточились лишь здесь, на этой богом забытой округе, где лишь изредка пробегаются смеющиеся дети, сосредоточенные и сгорбленные мудростью грибники, зоркий глаз которых видит спрятавшиеся под ясно-зелеными травинками грибы. Голубое, бьющее долгим и жарким летом, небо, вьющее узоры из кучевых, пушистых облаков. Среди всей это зелени на полу, что скрывала стопы ног, если сойти с тропинки, протоптанной множеством ног, приглядывались разные, яркие цветы.       Серый, что никогда не обращал внимания на такие, по его мнению, пустяки под ногами, вдруг стал замечать всю красоту мира. И цветы стали бросаться ему в глаза, и краски заката, словно на палитре художника, разлитые по необъятному небосводу. И жизнь стала в одно мгновение ярче, словно спала многогодовое черное стекло очков. Мгновение, длиною в год. И центр этого мгновения живо шагал вдоль поляны, собирая краски лета на подол своего белого платья. Словно мазки от кисточки, оставались на ней зелёный ответы травы и белых ромашек, гвоздик и других полевых цветов. Такая светлая, душевная, по-настоящему живая Маша шагала по просторам родной деревни, олицетворяя ее душу. Все те воспоминания деревенской жизни у бабушек в деревне, с душевными домами, кошками, греющимися на солнце, с запахом выпечки — все это оживляла она. А Серый, шедший на два шага позади, все жадно глотал ее тепло, что она так радостно отдавала ему, а он никак не мог поверить, что только ему. Конечно он мог идти с ней шаг в шаг, лицезреть ее добрую, такую родную улыбку, но удостоил себя лишь идти тенью позади, отбиваясь от вопросов ее, мол тропинка не рассчитана на двоих. В душе же волк до сих пор боялся заляпать ее тепло собой. Таким ничтожным, никому не нужным.       Услышь Маша этот бред, она бы ласково улыбнулась развивая его, как табачным дым, окружавший Серого. Всегда делала это: обжигала плечи горячими прикосновениями ладоней, щеки поцелуем, что оставался печатью солнца на коже. И делала только для них двоих, наедине. Серый сам поставил эту грань, хотя все нутро желало показать языкастым соседям свою главную победу в жизни: пройти сквозь непринятие всех и вся, остаться, оказывается, человеком где-то далеко внутри себя и получить сердце самой необыкновенной девушки в мире, что только своим выразительно-добрым взглядом излечит все душевные раны, оставив изумрудную пыльцу на коже, вместо пластырей.       Нет, Серый никогда не боялся косых взглядов, они были верными спутниками его жизни, вместе с едкими словами, медленно отравляющих нутро. Но они же, направленные на самое сокровенное в его жизни, не давали спокойно жить. Суеверный, тревожный дурак? Да. Но лучше оградить Машу от того, что убило его в далеком прошлом.       — И что же ты нашла во мне? — цедит сквозь зубы Серый, выпуская табачным дым в небо. Он в ней нашел то, чего не получил от других: настоящую, безвозмездную любовь. А Маша что получила? Угрюмого, острого на язык ухажера, что даже лицом не вышел? Перспектива не из прекрасных.       — Что говоришь? — бросает она через плечо, сверкая изумрудами глаз.       — Молчу-молчу.       Волк улыбается той улыбкой, что всю жизнь таилась внутри: искренней, счастливой, даже если с крохой сомнения: достоин ли? Выпускает табачный дым, едкий, но такой родной, что путается бликами и седыми волосами, что появились от проделок еще крохотной тогда, но любознательной стаи, между серой копной. Ветер, что, смеясь, дул в лицо ему, сильнее запутывал табак меж торчащих ушей. Серые, пепельные глаза испускали мягкие льдинки, что падали на яркую траву, подхваченные ветром и лучистой улыбкой козы. И почти все прыгали с травинки на травинку, оставаясь на некоторых невидимыми крапинками, как в радужке глаз спутницы.       Он даже не заметил, как Маша завела его в самую глушь их местности, где в каждую сторону по версте до деревни. Тишина и покой, только еле слышное перешептывание зелени нарушает эту тишь. Серый щурит глаза от такого яркого солнца, что глаза меняют цвет на бледно-желтый, от такой солнечной ее, что заполняет голову и сердце таким непонятным для него теплом. Маша же, почти растворяясь в своей сестре-солнце, в ее жарких лучах, пресекает те два шага, отделявшие их всю жизнь. Легкими, как облака, пальцами касается его щеки. Вновь клеймит его солнечными образами, чтоб хоть что-то выдавало в нем то счастье, что живет глубоко внутри. Огромная ладонь волка укрывает ее, словно луна закрывает солнце при затмении.       — Я знаю, о чем ты думаешь. Просто не забывай, что я тебя люблю, ладно? — проговаривает Маша, улыбаясь. Ей так просто дается говорить эти три слова, что постоянно крутятся на языке волка, а слететь никак не могут, что Серому до жути завидно. Конечно, сказать то их не составит труда, но не для него. Он привык делом доказывать все, а не словами.       Краем глаза волк замечает, что по ее руке, все еще касающейся его щеки, расползлись красные амариллисы, словно взращённые солнцем прямо из вен. Просачиваются меж его пальцев сплетая их руки алыми лепестками. Вот оно-дите деревенских полей. Возможно, тихо в двери стучится солнечный удар, от чего в глазах начало плыть настолько, что пара красных, только-только распустившихся маков, цветущих на земле, перекочевали ей на руку.       И, видимо, действительно что-то ударило в голову: то ли кровь, то ли нечто другое. Серый в одно мгновение обхватывает щеки Маши.       — А я цветы не жалую, знаешь, — не понятно, к чему говорит волк, от чего спутница озадаченно блеснула глазами.       — Как там поется? А кому какое дело, что на сердце у меня? Действительно, даже оградив все сокровенное от злых языков, порочащих все, сердце не встанет на место. А какое мне дело до всех? Пусть же пока из сердца льется, так льется через край! — про себя проговорил Серый, жадно целуя Машу, прокусывая алые лепестки цветка, что обосновался над ее верхней губой. Такой желанный дурман наполнил голову, что кроме звонко бьющего сердца в ушах волк ничего не мог услышать.       — И пусть хоть лопнут, — вслух проговаривает Серый, когда коза, чуть отошедшая от такой неожиданной перемены, ласково приложила ладонь к его лбу, проверяя не перегрелся ли.