Тайная Вечеря

Свет горел тускло, освещая лишь необходимое пространство. Тени ложились по углам, за шкафами, под столом и стульями. Замысловатая люстра с одной уже как месяц перегоревшей лампочкой отбрасывала на потолке жёлтые узоры. В кухне общежития на первом этаже довольно холодно в это время года. Не спасают даже тапочки на толстые носки и свитер с горлом. Впрочем, атмосфера совсем скоро переменилась: в воздухе появился душный аромат варёных ягод и чего-то пряного. Этот запах согревал лучше любого обогревателя, Лололошка может подтвердить на все сто процентов. Вскоре в воздухе появился сладковатый цитрусовый аромат сезонных апельсинов. В отличие от ягод, забытых кем-то сухофруктов и корицы, на них пришлось потратиться. Благо сейчас они стоят не так уж дорого. И всё же кошелёк это знание не спасло: в распоряжении оставались сущие копейки. Но ничего, на каникулах ещё будет возможность заработать. Главное перебиться как-нибудь дней так... пять. «Не впервой, — успокоил себя бедный студент, — справлюсь». Тонкие ломтики апельсинов отправились в пряное варево, что скоро уже будет совсем готово. Идея сварить глинтвейн пришла внезапно, когда Лололошка критично осматривал оставшиеся крохи еды по шкафам и холодильнику в закутке охранников. К сожалению и осознанию своей голодной смерти в ближайшее время, он выявил, что съедобного осталось крайне мало. В шкафах разве что были овсянка и гречка, но радости они, увы, не прибавляли, ибо их остатки не поместились бы даже в ладошку. В пустом холодильнике, в коем были только баночки с соусами да вскрытое сливочное масло, верно, следовало бы повеситься мыши. В морозилке дела обстояли не лучше: присутствовали только пакеты с замороженными ягодами. Впрочем, именно из-за этих пакетов Лололошка и вспомнил о наличии корицы в одном из ящичков и чудом не съеденных никем сухофруктах на столе. Вспомнил не случайно: в его смелых планах уже давно теплилась мысль о том самом напитке, что прикольно пить именно зимой, в холод, дабы согреться не только физически, но и, как ни странно, духовно. Сущая романтизация, но, в принципе, чего терять? Лололошке терять уж точно нечего, а с глинтвейном хотя бы не так холодно. И не одиноко. В студенческой общаге, некогда полной, осталось всего несколько несчастных, что не уехали к родным на праздники. И, как назло, Лололошка с этими «несчастными» знаком не был. «Может, это повод познакомиться?» Лололошка улыбнулся своим же мыслям. Да уж, чего не придумаешь ради общения. И всё же жаль, что его друзья разъехались по домам на все каникулы. Придётся в одиночестве и Новый Год справлять. Тоскливо. Лололошка повернул выключатель, и электрическая конфорка стала медленно остывать. Он хотел уже было отойти за оставленной неподалёку кружкой, но невольно остановился, прислушиваясь к звукам из холла. Кажется, кто-то вернулся в корпус и теперь объясняет дотошной охраннице свой поздний приход. По всей видимости, этого «кого-то» помиловали, потому что уже скоро шаги, быстрые и как будто чем-то недовольные, оказались рядом с кухней. В проходе показался парень с батоном в руке. Невольно Лололошка сравнил это провидение с повешенной на стенку рядом картинкой: француженка с багетом и шестью бутылками вина. Комично, учитывая, что, кроме позы и хлебного изделия, у картинки и пришедшего общего было мало. — О, — только и произнёс студент, заходя в помещение. Кажется, не ожидал, что «государственная» кухня в такой-то час может быть кем-то занята. Лололошка его узнал. Джон Харрис с психологического. Звезда факультета и, по слухам, не очень приятная в общении личность. Джон всё ещё был в уличной одежде. Кажется, его это нисколько не смущало. Лололошка буквально мог видеть, как при наклоне для снятия сапог (спасибо, что хоть их соизволил снять) с плеч белого пальто сыплется на пол ещё не растаявший снег. Лололошку слегка передëрнуло от ощущения зашедшего в его тёплое пространство мороза. А Джону, кажется, было абсолютно плевать, кто там на него косо смотрит. Его настроение — говорить и сетовать на жизнь, даже если слушатель — тот, чьё имя он, вероятно, даже не знает. — Представляешь, девяносто! Девяносто рублей за один батон! — Харрис активно жестикулировал несчастным хлебом. — Я просчитал его себестоимость и пришёл к выводу, что это чистейшее нахальство делать такую огромную наценку. И, скажите пожалуйста, как быть студентам, которым надо чем-то питаться, которым, ко всему прочему, ещё и задержали стипендию? Уже как неделя прошла! Хоть каждый день в деканате жалуйся — бесполезно. А Новый Год прикажете с пожирающим себя желудком встречать? Это издевательство! Лололошка слушал эту тираду с каким-то бессильным вниманием. По всей видимости, Харрису не нужен был кто-то конкретный для разговора. С таким же успехом он мог бы всё это рассказывать да хотя бы той француженке с картинки. В конечном итоге Лололошку вывели из молчаливого транса неожиданным вопросом: — Слушай, у тебя тыщи занять не будет? Отдам, как только получу эту долбаную стипендию. Лололошка тут же, словно найдя в себе не только слушателя, но и личность (было в ауре этого Харриса что-то такое, что подавляло в тебе человека), заговорил: — Сам на мели. Вот, на последние деньги купил апельсины для глинтвейна. Джон с подозрением нахмурился и подошёл к плите, приподнимая крышку кастрюли. — Где ты взял вино? Лололошка стушевался. Джон находился настолько близко, что были отлично видны капельки воды на его слегка растрепавшихся волосах — следствие снегопада. — Он безалкогольный. Харрис хмыкнул и скрестили руки на груди. — И ты купил апельсины? для того, чтобы сделать компот? — с расстановкой, риторически сказал он. Лололошка поспешил исправить, но Джон, предвидя возражения, внаглую перебил собеседника: — А ещё говорят, что это я зануда. Да, я знаю, что разница между безалкогольным глинтвейном и компотом есть. Но по логике вещей — одно и то же. В твоём случае было бы легче вообще создать перебродивший компот. Вот тебе и алкоголь, считай, — Харрис остановился, но, увы, только на секунду. — И ещё: тебя что, финансовой грамотности не учили? Как можно было купить апельсины на последние деньги? Кажется, теперь Лололошка абсолютно понимает всех, кто считает, что с Харрисом невозможно разговаривать. — Нет, я подумал... раз терять нечего, почему бы не радоваться тому, что можно сделать сейчас? Да, без работы. да, без денег. да, без еды. Зато... зато с глинтвейном. Джон посмотрел на него сначала так, словно тот сморозил глупость, но после усмехнулся и уже более-менее смирившись покачал головой. — А ты забавный. Тебя как зовут? — Лололошка. — А меня-... — Джон. Я знаю. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Один недоверчиво и с интересом, другой — с эмоцией, которая была не понятна даже ему. В итоге невольную тишину прервал Лололошка, внезапно вспомнив, что вообще-то разговор был завязан на недо-глинтвейне. Он повернулся к кастрюле, окончательно снял крышку и голосом, которым вполне можно презентовать товар, сообщил: — Глинтвейн готов, кстати. Я его немного пробовал, на вкус вполне нормально. Тебе, может, тоже налить? Харрис скептически покосился на красное, насыщенное варево, что пахло корицей и ягодами на всю кухню, подумал буквально секунды две и принял удивительно правильное решение: — А давай. Лололошка незаметно выдохнул и всё-таки взял сначала свою кружку, простую пластиковую синего цвета, процедил сразу в неё. А через какое-то время на столешнице оказалась и оранжевая керамическая, более вычурной формы кружка. Так называемый глинтвейн появился и в ней. Студенты уселись на барные стулья у подоконника и более не могли найти тем для разговоров. Одному уже не улыбалось критиковать глинтвейн, а другой просто без понятия, о чём следует говорить с таким непонятным человеком, как Харрис. Как итог, сам Джон эту тишину и нарушил. — Ты хлеб тоже бери. Формулировка странная. Потому что «тоже» — некорректно. Лололошка повиновался, освободил от пакета батон и, достав ножик с доской, порезал на средние ломтики, отдав горбушку Джону. Теперь их невольное общество превратилось в маленькое пиршество. — Вкусно, — высказал Джон, запивая хлеб глинтвейном. — Угу, — согласился Лололошка, делая то же самое. За тёмным окном видно, как метель срывает снег с вершин высоких сугробов и крутит его в небольшом урагане над дорогой. Фонарь — оранжевый, тёплый, — светил ярко, блестя на снегу отдельными снежинками. В вечерней темени мягко выделялись из пространства ближайшие корпуса общежитий. — Хлеб и вино используются в Евхаристии, ты знал? — проговорил Джон и, не дожидаясь ответа, снова затараторил. — Хлеб символизирует жизнь, тело, то есть плоть Христа. А вино — Его кровь и жертвенность. Традиция появилась во время Тайной Вечери. Тогда Иисус молвил апостолам вкушать Святые Дары в память о Нём. С тех пор этот акт символизирует Причащение и делает верующих ближе к Живому Богу. «Раз к «живому», значит, не помрëм от голода», — подумал Лололошка в довольно богохульном ключе, но вслух произнёс только пространное согласие. Он и не заметил, как Джон оторвался от еды и питья, уставившись на него то ли с неизменным подозрением, то ли удивлением. — Знаешь, — начал он, — в последний раз меня так внимательно слушал только препод по философии. Впрочем, потом выяснилось, что он уснул. Лололошка даже не донёс кружку до рта, застыл и нахмуренно сказал: — Как по мне, рассказываешь ты интересно. Правда, иногда твоя речь выходит за рамки и становится... ну, какой-то отягчающей, что ли. Просто к этому привыкнуть нужно. — А ты как будто привык? — усмехнулся Харрис, отчего-то пряча лицо за бортиком кружки. — Мне всегда говорили, что я найду общий язык с кем угодно. — И какой общий язык со мной? — Джон приблизился к его лицу непозволительно близко. Лололошка не отодвинулся. — Слушать и слышать, — отчеканил он, глядя прямо в его глаза, что как щитом укрыты стёклами очков. Джон отвернулся. — Я, кстати, в Бога не верю. Учёным это вредно, — взмах руки, мол, не такая уж и важная информация. — Мешает компетенции. Лололошка молча согласился. — Но несмотря на атеизм, предлагаю всё же взять что-то из смысла этой Вечери. — Например? — удивился Джон. — Тот факт, что верующие приближаются к «Живому» Богу таким образом. — И? — Ну, пусть теперь и мы живыми будем, — просто ответил Лололошка. — Каждый имеет право на жизнь. Особенно бедные студенты, у которых последние деньги ушли на компот с батоном. Хотя... я даже этому рад. Джон улыбнулся и даже не стал говорить, мол, а это уже третья статья Декларации, или передразниваться признанием, что это больше компот, чем глинтвейн. Вместо этого он, отложив на подоконник уже допитую кружку, внезапно положил голову Лололошке на плечо. У того же, как казалось ему самому, сердце пропустило добрые несколько ударов. Впрочем, после следующих фраз Джона показалось, что сердце остановилось вовсе. — Ты, Лололошка, олицетворение выражения «счастье в мелочах». Настолько позитивный, что даже мой рационализм хочет тебе верить. — Это плохо? — Ничуть. За окном утих снегопад. Сугробы возвышались в предельном спокойствии. Мигнул оранжевым светом чуткий фонарь. Лололошка перебирал гладкие пряди, прижимая Джона ближе к себе. Теперь не было холода, было только тепло, в коем замешаны две случайные Жизни, по жилам которых неизменно течёт Кровь.