Способ заткнуть эстонца

Воздух в гримёрке был густым и спёртым, пах перегретым металлом, потом и сладкой, приторной косметикой. Тишина после концерта оглушала сильнее толпы — в ней слишком громко звучало одно только дыхание. Йост опустился в кресло, как в яму, бросив куртку на стол. Свет лампы резал его лицо: тени под скулами, мокрые волосы, прилипшие к вискам. В нём всё говорило об усталости, но именно в этой усталости была какая-то хищная красота — будто зверь, который только что изорвал добычу. Томми, напротив, выглядел так, словно концерт его лишь раззадорил. Он крутил микрофон, стучал пальцами по стулу, переставлял бутылки туда-сюда. Его движения были рваными, излишне резкими — как у человека, у которого внутри слишком много тока. — Ты как заведённый, — пробурчал Йост по-нидерландски, даже не открывая глаз. Голос хрипел, ломался, будто каждое слово шло сквозь песок. — Сядь уже. Или я тебя выключу. Томми опустился на корточки прямо перед ним, ухмылка раздвинула влажные губы. Его серые глаза блеснули в полумраке. — С таким голосом ты можешь выключить кого угодно, — сказал он тихо. — Даже меня. Йост приоткрыл один глаз, косо посмотрел вниз. — Тебя? Ты, кажется, питаешься от розетки. — А может, от тебя, — парировал Томми. Его взгляд скользнул по складкам килта и задержался там чуть дольше, чем позволяла дружеская наглость. Йост резко подался вперёд, упершись руками в подлокотники, загнав его в тень кресла. Воздух между ними загустел, стал горячим. — Ещё одно слово, и я сам выберу, чем заткнуть тебе рот. Томми улыбнулся шире, но в этой улыбке было больше вызова, чем игривости. — Скажи так ещё раз. Большой палец Йоста грубо скользнул по его нижней губе. Томми приоткрыл рот, вдохнул резче, чем хотел. — Красивый, когда злишься, — прошептал он, но голос дрогнул, предательски охрип. — Ты всегда находишь способ нарываться, — Йост усмехнулся коротко, но глаза его были тёмными, как шторм. Его пальцы вцепились в волосы, дернули, заставив голову чуть запрокинуться. — Может, я просто хочу посмотреть, что будет, если довести тебя до предела, — выдохнул Томми. Он достал резинку, неторопливо стянул волосы в хвост, будто готовился к дуэли. Его лицо открылось, и в этом жесте было столько преднамеренной дерзости, что у Йоста сжались пальцы. — Ну? — сказал Томми тише. — Теперь ты готов? Йост склонился ближе, так что их дыхание перемешалось. Его смех прозвучал устало и низко, как рокот далёкого грома. — Я всегда готов, когда дело доходит до тебя. Томми прикусил губу и вскинул взгляд, полный одновременно вызова и ожидания. — Тогда докажи. И тишина взорвалась — не словами, а резким движением, будто гроза наконец ударила. Йост расстегнул пряжку, откинулся в кресле, освобождая путь. Его взгляд, тяжёлый и уставший, приковался к лицу Томми, и вот тут что-то перещелкнулось. Это был уже не взгляд раздражённого коллеги. Это был взгляд человека, который видит что-то впервые. Он видел, как сосредоточенно сдвинуты брови Томми, как влажны его ресницы от пота, как он, обычно такой стремительный и разболтанный, теперь двигается с почти ритуальной аккуратностью. И впервые за вечер Йост почувствовал не усталость, а острое, жгучее любопытство. Томми на мгновение замер, его глаза, широко распахнутые, скользнули по обнажившейся плоти. Он не стал медлить. Сначала его пальцы — проворные, быстрые, привыкшие к точным движениям у микрофонной стойки, — обхватили основание, почувствовали пульсацию под кожей. Лёгкими, уверенными движениями он стимулировал длину, скользя вверх, к головке, уже налитой кровью, твёрдой и гладкой. Большим пальцем он осторожно отодвинул крайнюю плоть, обнажая чувствительную вершину, на которой уже выступили капли прозрачного предэякулята, блестящие в тусклом свете. Только тогда Томми наклонился и губами, обжигающе горячими, коснулся сначала только её, слизнув эту влагу, вкусив её солоноватый, чистый вкус. Он обхватил губами головку, и Йост резко, судорожно вздохнул, его живот напрягся. Язык Томми работал — плоский и сильный, он водил им по нежной нижней уздечке, создавая невыносимое давление, потом кружил вокруг, лаская. Затем он принял в рот больше, глубже, стараясь расслабить горло. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Из-за размеров было непросто, и Томми одной рукой продолжал работать у основания, создавая ритм, синхронизируя движения ладони и головы. Вторая его рука впилась в бедро Йоста, цепляясь за ткань килта. Зубы были тщательно прикрыты губами — только мягкость и влажность, никакой боли, только нарастающее, сокрушительное удовольствие. Йост уже не мог наблюдать спокойно. Он смотрел, как его плоть исчезает во рту у этого невыносимого эстонца, и видел не унижение, а дар. Видел, как на глазах Томми наворачиваются слёзы от усилия и легкого рвотного рефлекса, как они смешиваются с потом на его щеках. Видел, как его собственные пальцы, совсем уже не владея собой, вцепились в эти длинные тёмные волосы, не чтобы управлять, а чтобы просто чувствовать их шелковистость, держаться за них, как за последнию надежду. — Да… вот так, господи… — его голос сорвался на низкий, гортанный стон. Он чувствовал, как мышцы низа живота сжимаются в тугой, болезненный узел, как волна поднимается от самых пяток, сметая всё на своём пути. — Томми… сейчас… Предупреждение прозвучало хрипло и сдавленно. Томми не отстранился. Наоборот, он прижался ещё плотнее, его горло сжалось спазмом, но он проглотил, приняв всё, что выдала ему его награда — густую, солоновато-горькую награду за его старание. Он откашлялся, сглотнул с трудом, его плечи вздрогнули, но он не отпрянул, оставаясь на месте, пока последние судороги не отпустили тело Йоста. Когда они наконец разомкнулись, оба тяжело дышали. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. Йост смотрел прямо в серые глаза, в которых больше не было привычной насмешки — только огонь и усталость. — Вот видишь, — прошептал он неожиданно мягко. — Когда ты молчишь… ты просто ангел. Томми закрыл глаза и коротко кивнул, его ладонь легла на грудь Йоста, чувствуя бешеный ритм сердца. Несколько секунд они просто сидели так, в тишине, которую уже не давило — наоборот, она казалась безопасной. Йост слабо усмехнулся, чуть погладил его волосы и пробормотал: — Чёрт, концерт был легче, чем ты. Томми открыл глаза, уголки губ дёрнулись в тени улыбки. — А ты ещё хотел, чтобы я заткнулся. И на этот раз Йост не спорил. И тогда Йост, всё ещё дрожа, потянул его за волосы, приподняв его лицо. Оно было влажным от слёз, слюны и пота, губы распухли и покраснели. Он видел его таким — абсолютно разбитым, уязвимым и настоящим. И это зрелище било сильнее любого оргазма. С тихим рычанием, в котором не было ни капли злости, а только неприкрытая потребность, он наклонился и притянул Томми к себе, прижавшись губами к его испачканному рту. Это был поцелуй на вкус себя и другого, поцелуй-утверждение и поцелуй-открытие.