Разбивая лед

Помехи на расцарапанном экране телевизора составляли примерно половину экрана, но Вару это не мешало — лишь заставило сесть на пол, как можно ближе, щуря близорукие глаза. Не то чтобы от его движений как-то зависел сигнал, но на всякий случай мальчик замер, как только картинка стала яснее. Он никогда не видел столько льда. И не то чтобы за пять лет жизни для этого было много возможностей. Каток в соседнем дворе заливали на месте небольшого футбольного поля, от которого на самом деле было лишь название и покосившиеся ворота без сетки, состоящие из сваренных металлических труб цвета двойки в дневнике. Возможно, свози его отец хоть раз на зимнюю рыбалку, Вару хоть и не оценил бы необходимость вставать в шесть утра и несколько часов неподвижно сидеть замотанным в пять слоев одежды, но по крайней мере не был бы так впечатлен размахом ледовой арены. А та еще и блестела. Блестела даже после сотни коньков, ступивших на нее и изрезавших — с триумфом или в отчаянии. Звук телевизор передавал значительно лучше, чем изображение, но малец особо не вслушивался. Комментарии во время выступлений скорее раздражали — кто, откуда, какой тулуп и насколько хорошо исполняет его не волновало, но лучше так, чем в абсолютной тишине. Затишье перед бурей в их семье упоминалось не только в отношении погоды. Бормотание комментаторов привлекло его внимание лишь ближе к концу, во время объявления очередного участника — их тон из прагматичного трансформировался в нечто с подоплекой предвкушения. — Эрик Пикуров, — диктор заговорил чуть громче, — определенно фаворит сегодняшних соревнований. Судя по его выступлениям в этом сезоне, он решил значительно поднять планку для всего спорта. Камера плавно приблизилась к статному мужчине, вышедшему на лед. Тот удостоил телезрителей коротким, но тяжелым взглядом исподлобья, а затем плавно покатился к центру арены. — Да, и мы можем только догадываться о его сегодняшней программе — в этот раз ее не было даже на открытых прокатах. Должно быть, нас ожидает нечто особенное. — По выбору музыкального сопровождения можно понять, что он и сам так считает, — комментатор теперь звучал слегка насмешливо, — Поможет ли «Коронация» Генделя ему закрепить за собой звание короля льда? — Это мы и узнаем через мгновение, коллега. Начинается. Фигуриста взяли крупным кадром. Вару практически приклеился к экрану, поэтому даже помехи не могли из вредности спрятать детали. Молодой человек держался, как натянутая тетива, из которой вот-вот выпустят стрелу. Темные волосы обрамляли лицо с обеих сторон, заканчиваясь примерно на уровне точеных скул, чем привлекали к ним внимание. Затем взгляд неизменно падал на густые брови, а потом на глаза — с разрезом, достаточно острым, чтобы отрезать любой нежелательный вопрос в свою сторону. Костюм был черным, как и коньки, с небольшим, но достаточным для имитации камзола количеством деталей, — темно-серая полоска ткани, идущая от плеча до пояса с изломами — влево, перечерчивая всю грудь, а затем резко падая вниз – два вертикальных ряда отполированных серебряных пуговиц и небольшой шлейф ткани на плечах, отделанный блестками. Весь образ делал его похожим на тень, даже под светом десятка софитов. Пикуров поднял руки и артистично запрокинул голову, отводя подбородок вбок. Зрители резко затихли, словно каждый лично встретился с этим целеустремленным, не терпящим преград, взглядом. Мелодия подкралась незаметно, аккуратно раздвигая наступившую тишину. Параллельно с тем, как музыка наращивала свой голос, фигурист наращивал темп. Он скользил по льду без особых усилий, время от времени грациозно поднимая ногу в шпагат, либо вытягиваясь параллельно глади льда, но ничего из того, что не делали предыдущие участники. Вару даже начал слегка скучать и раздражённо постукивать пальцем по коленке. До первого аккорда, взятого хором, идеально совпавшего с прыжком Пикурова и взрывом аплодисментов и восхищённых вздохов. Звук был настолько внезапным и громким, что мальчик подпрыгнул и оглянулся в сторону спальни родителей. Он вслепую пытался уменьшить звук, нажимая на все кнопки под экраном разом, пока сердце бешено отстукивало ритм по ушным перепонкам, мешая понять, получилось ли сделать достаточно тихо. Успокоившись, он смог наконец всмотреться в происходящее на экране — под сдавленный бубнеж комментаторов (что-то про каскады, комбинации и прочее) фигурист будто бы сбросил груз, сдерживавший его ранее, и теперь выполнял элемент за элементом, прыжок за прыжком, резкий поворот за резким поворотом. Каждое движение толпа встречала с таким восторгом, который до этого Вару слышал лишь на футбольных матчах, представавшие перед глазами его отца значительно чаще, чем собственный сын. На льду происходило действительно нечто волшебное, ещё и идеально совпадающее с завываниями хора, поющего торжественные фразы на незнакомом мальчику языке. Когда музыка сбавила обороты, то фигурист согнул ноги в коленях и наклонился назад так сильно, что его голова и пальцы оказались в миллиметрах от того, чтобы коснуться узоров, оставленных коньками — казалось, что он сейчас медленно погрузится в лед, как под водную гладь. В короткий момент спокойствия его вновь взяли крупным планом — лицо застыло в бесстрастной мине, ничем не выражая бешеную скорость и напряженность выступления, не считая слегка покрасневших щек. Ни следа сомнений, переживаний и шанса на провал. Поднявшись в обычное положение, Пикуров приготовился к каскаду завершающих прыжков. Он прикрыл глаза, как пробормотал один из комментаторов, «чтобы прочувствовать ощущения от своей главной победы». Рокот зрителей, звон коньков, лягающих арену, торжествующий хор, даже на минимальной громкости заполняющий все пространство темной гостиной в обшарпанной хрущевке. Шум тела, со всей силы влетающего в каток, перекрыл синхронный вздох изумления. *** Вару лениво ковырялся ложкой в каше. Та была до безобразного сильно переварена, а потому казалось, что ее до него уже кто-то ел. Спасибо хоть пережевали тщательно. Мать не особо обращала на это внимание потому что сама никогда не завтракала. Возможно, именно из-за отсутствия интереса к собственной утренней стряпне она была настолько худощавой (или стройной, в ее формулировке). Ее больше волновал сериал на экранчике кухонного телевизора, стоящего на холодильнике. Парень всегда сидел к нему спиной, так как размер и планировка кухни сводили возможность просмотра практически из любого места на нет, но особо часто повторяющиеся мелодрамы мог узнать с первого звука. Сегодня была какая-то новая чушь про разлученных то ли близнецов, то ли двойников. Женщина громко цыкнула языком и недовольно бросила полотенце, которое только что теребила в руках, на стол. — Понаберут черт знает кого. Кого-то еще деревяннее не могли на главную роль найти? — она сощурилась, пытаясь лучше разглядеть изъяны ведущей актрисы, и продолжила бормотать, — И где таких учат вообще? Из одних и тех же университетов же вышли наверняка, в стране их не так много. Но раньше не люди были, а глыбы. А сейчас... Ну правильно, сейчас все через связи и деньги. Подмахнула ректору на новую дачу и играй что хочешь и как хочешь. А потом и режиссеру, — с переходом к новой сцене ее ворчание стало тише, но в ритм ему по клеенке начал раздраженно постукивал отросший маникюр, — Не образование получается, а херня полная. Ужас, что творится. Ужас. Вару хмыкнул и, отодвинув наконец тарелку, заговорил нарочито льстивым тоном: — Как же ты права, мам. А везде сейчас такое. Я тогда лучше сегодня в школу не пойду, чтобы оно меня не испортило, ладно? Скопление недовольных морщин, образовавшихся между бровями, намекнуло, что в этот монолог встревать не стоило. — Я тебе щас не пойду, — женщина замахнулась на него полотенцем, на что парень изобразил что-то похожее на ленивую попытку увернуться, — Ты вообще время видел? — Знаю только, что сейчас неприлично рано, — Вару показательно потянулся, резко ощущая затекшую от очередной выпирающей в диване пружины лопатку. — Ты в клоуны у нас заделался? — Если платить будут нормально и ЕГЭ сдавать не надо, то без проблем. Артистом буду. Лицо матери скорчилось в брезгливую гримасу. —Артистом? В театре служить — это артист. А цирк это позорище сплошное. Ты давай, и дальше смейся. Потом вместе посмеемся, когда за слонами убирать будешь. Приведу к тебе родственников и покажу, чего у меня сын в жизни добился. Вару закатил глаза, за что более метким ударом получил все-таки влажным полотенцем по плечу. — Артист, — фыркнула она снова, морщась от кислого разочарования, расплывающегося по языку, которое из раза в раз ей приносило это слово, — В тебе столько папашиных ген, что даже в цирк не возьмут. Даже дворником и то просить придется, — тяжело вздохнув, она отмахнулась от сына, возвращая взор к экрану, — Шуруй давай, опоздаешь. Если снова узнаю, что прогулял — от отца тебе прилетит, обещаю, — улыбка Вару сползла в кислую мину, и он нехотя поднялся из-за стола. Собрался парень быстро, чтобы ему не успели в очередной раз прочитать нотации или устроить урок генетики — зеленая куртка — ветеран отцовских рыбалок — со швом, идущим по месту, где оторвался один из карманов, под ней — не далеко ушедшая оттенком кофта, самые плотные джинсы, найденные в шкафу, камуфляжные дутики и рюкзак, в котором коньки мяли сложенные для виду тетрадки. Главное — никакой шапки. Причин бойкота оной было достаточно. Всего три, точнее, но достаточно весомых, чтобы сойти сразу за десяток с лишним. Во-первых, из вариантов была лишь вязаная шапка с огромным помпоном в полголовы, приобретенная ему еще в третьем классе и уже тогда не пользующаяся популярностью что у самого Вару, что у сверстников. Во-вторых, его кудряшки из раза в раз выбирали предательство, выпрямляясь даже после пятнадцати минут носки, превращая голову в битву между до противного прямого пробором и остающейся кучерявой челкой. И, конечно, самая веская по мнению тринадцатилетнего парня причина — он же не лох. Зима уже набирала обороты, но снег все еще ленился, а потому больше разводил грязь, чем прикрывал уродливую голую землю и еще менее привлекательный покоцанный асфальт. Радовало лишь то, что температура опустилась до достаточно низкой, чтобы залили каток рядом с домом, а заодно замерзла вечная лужа перед подъездом — в больницу с сотрясением тебя увезут с сухими штанами. И такую поездку Вару чуть не организовал двум носильщикам, вылетев в распахнутую дверь не дожидаясь, пока те протолкнут внутрь диван. Пропустив поток матершины в свой адрес мимо ушей, парень уже мчался вдоль плотно сбитого грузовичка и стоящих рядом с ним коробок с названиями комнат, написанными аккуратным, будто стесняющимся самого себя почерком. Если кто-то новый тут и появится и не съедет спустя месяц, то вряд ли захотят ассоциироваться с их семьей — последние полтора года к ним даже из родительских товарищей по ночным загулам никто не приходил. Не то чтобы Вару при этом резко стал страдать от одиночества. У него были дела поважнее, например потренировать новые движения — обычный лутц он освоил некоторое время назад, поэтому логично было попытаться добавить на него парочку дополнительных оборотов. Несмотря на угрозы матери, данная перспектива казалась в разы привлекательнее, чем сидеть весь день в школе, где в качестве предновогодних подарков их засыпали контрольными, опросами и ворчанием на тему пропащего поколения. Кто бы вообще променял несколько изнурительных часов школы, тянущихся, как жвачка, приклеенная под парту, на пронизанный морозом воздух и шуршание коньков о лед? Тем более, что у их квартиры было замечательное свойство — она находилась в нескольких домах от катка и ее окна были направлены в противоположную сторону. У матери было не менее замечательное свойство не выходить на улицу, когда она видела хоть лучик солнца — если ей все-таки приходилось, то она обматывала лицо шарфом и причитала о благородном бледном оттенке своей кожи. Учитывая эти вводные, двор оказывался в распоряжении Вару до тех пор, пока не темнело, что примерно совпадало с (выдуманным) расписанием, старательно прописанным в родительской копии дневника. Даже спустя полчаса трюк не поддавался — чем сильнее парень старался отталкиваться, тем хуже выходило — этому свидетельствовали уже наливающиеся цветом под одеждой синяки. Казалось, что и лутц сам по себе, не оценив этих жалких попыток, стал выходить в разы хуже. В очередной раз приземлившись так, что его чуть не уронило на лед — жесткое столкновение отдалось в лодыжки, из-за чего устоять на ногах удалось лишь чудом — Вару недовольно пнул временный бортик вокруг катка. Конек жалобно звякнул лезвием, держась из последних сил. — Да твою ж... — Вару поджал губы и поднял ногу повыше, проверяя, не осталось ли на коже очередной царапины или еще хуже — не начала ли отваливаться подошва. И тут же подпрыгнул от внезапного голоса за спиной, разбившего тишину. Сохранить достоинство удалось процентов на сорок, благо бортик, за который вышло ухватиться, был под рукой. Но предательские коньки все равно прокатили его на несколько сантиметров вперед, заставив на пару секунд повиснуть в диагональном положении. — На внутреннее ребро заваливаешься. Вару, сумев выпрямиться, недоверчиво заозирался. В нескольких шагах от катка стоял лишь потрепанного вида мужчина, вполне среднестатистический для их мест — трехдневная щетина, тяжелый недовольный взгляд, обрамленный темными осадками недосыпа, пакет из «Девяточки», точное наполнение которого невозможно было рассмотреть, но легко было догадаться. Не вписывались только волосы по плечи, собранные в хвост, и темно-фиолетовая кожаная куртка — за первое могли и попросить пояснить, за второе, в принципе, тоже, еще и с погодой образ не укладывался. За неимением кандидата получше, Вару продолжал с сомнением пялиться на мужчину, ожидая, что тот покажет на настоящий источник замечания. Но тот вновь заговорил: — И колено недостаточно сгибаешь. Поняв, что теперь с чистой совестью можно огрызнуться в правильном направлении, парень тут же ощетинился и закатил глаза. — Дядь, иди куда шел, а? — на нем периодически тренировались в иронии поддатые мужики, вместо работы шатающиеся по дворам. Либо из-за неимения оной, он в подробностях их жизни не разбирался, — Я сам знаю. — Заметно. Снисходительный тон незнакомца неприятно надавил на эго, заставив то показать голову. — А ты не ебаться эксперт, получается? Прям заметно, — передразнив чужой тон, Вару постарался отвлечься от чужого присутствия и продолжить упражняться. Но темные глаза пилили его в спину, от чего мысли разбегались в кучу, так что он лишь рассеянно катался по арене. — Достаточно эксперт, чтобы знать, как не делать флутц, — «тренер» не унимался. — Чего? Лутц это. Л-у-т-ц. Чушь не неси, если не знаешь даже, как называется, — Вару тоже язык за зубами держать не собирался. Да особо и не умел, — И вообще, — он остановился в нескольких шагах от собеседника, хитро ухмыляясь и внезапно переходя на более уважительное обращение, — Вы часто за детишками подсматриваете? Не стремно так в открытую это делать? При более близком рассмотрении лицо мужчины казалось отдаленно знакомым. Как будто какое-то дурацкое фантомное воспоминание, точно про которое нельзя было сказать — было оно на самом деле или лишь плодом фантазии. Но раздражало оно конкретно. Особенно неизменное надменное выражение. Будь тот сверстником… и, возможно, не таким широким, Вару бы точно уже опустил его в серый сугроб этой наглой мордой. — Если не уйдешь, то заору, понял? — не то чтобы кто-то ринулся его спасать, но слухи по соседним домам точно поползли бы. Мужчина в ответ на такую угрозу лишь приподнял одну из бровей. На слабо берет? Будет ему слабо. Вару показательно набрал в легкие побольше воздуха и, повернувшись в сторону жилых домов, закричал: — Домогаются, спасите! Помогите, тут педофил! Куда вы руки тянете, дядя? — визгливый голос разнесся на весь двор. Реакция мужчины отличалась от ожидаемой — только глаза закатил — зато он наконец поплелся по протоптанной тропинке в другом направлении. Пакет, на удивление, ни разу не звякнул, даже когда его зачем-то переложили из одной ладони в другую и обратно, по очереди разминая обе кисти, не обремененные перчатками. Довольный побегом надзирателя, Вару продолжил тренироваться. Оглядевшись и убедившись, что никого вокруг нет, он все-таки последовал непрошеному совету. И все равно приземлился так, что тело практически перевесило вперед и впечаталось лицом в лед. Да что этот мудак вообще знает о фигурном катании?