Остаться

***

      Бизнес Минхо прогорел, и буквально за несколько месяцев Джисон потерял все то, что у него появилось за последние четыре года, начиная тем, что несло в себе большую финансовую ценность, заканчивая какой-то ерундой, которую они в суматохе забыли или бросили при переезде.       Переезжать пришлось в спешке, потому что квартиру тоже пришлось продать. К большому сожалению.       Когда они паковали последние сумки с вещами, к ним уже долбились в двери, чтобы поскорее освобождали помещение, а телефон Минхо разрывался от звонков разъяренных инвесторов, и Джисон почти двадцать минут потратил на то, чтобы выманить полугодовалого Дори из-под кровати (их третьего кота, которого они завели вместе), запихнуть его в переноску и отнести в коридор к уже упакованным Суни и Дуни, пока сам Минхо крутил кругаля по гостиной, пытаясь что-то сказать в телефон, где беспрерывно орали, и постоянно теребил волосы.       Джисон смотрел на него, мельтешащего туда-сюда без четкой видимой цели, начинающего какие-то фразы с постоянными «да, но…», «сэр, я отдам…», «в следующем месяце точно решат…», «аресты скоро снимут…» — и решил, что сам решит, какие вещи еще можно забирать.       Они забрали все, что могли увезти. В съемную квартиру, которую смогли найти на оставшиеся деньги.       Джисону хотелось смеяться и плакать от того, как все так быстро обернулось.       Еще несколько месяцев назад все было по-другому; он просыпался в девять утра по будильнику в их с Минхо кровати размера кинг-сайз, выходил на пробежку или занимался в спортзале на первом этаже их высотки, принимал контрастный душ, приводил себя в порядок, брал кофе в одной из лучших (и дорогих) кофеен города и жил свою лучшую безработную жизнь, о которой мог только мечтать еще несколько лет назад, когда был студентом с карманными расходами на дешевый рамен и футболку из масс-маркетов. Он не нуждался ни в рамене, ни в дешевых футболках, потому что у него был дубликат карты Минхо, полный доступ к одному из его счетов и безграничное количество свободного времени, которое он тратил так, как хотел, а не так, как приходилось и получалось.       Джисон жил так, будто все звезды на небе сложились в бесконечно счастливый, благоволящий знак.       Видимо, звезды рассыпались.       Звезды рассыпались тогда, когда Минхо написал, что у него появились проблемы, и чтобы Джисон ложился спать без него, потому что у Минхо куча срочных дел и он не знает, когда приедет. Джисон тогда не обратил на это внимания — бизнес есть бизнес, и это был не первый раз, когда Минхо задерживался, поэтому Джисон пожал плечами, принял ванну, которую хотел поделить на двоих, и, намазавшись кремами и лосьонами, лег в постель.       Это был не первый раз, когда Минхо приезжал в ночи после важной встречи. Но первый раз, когда Джисон испугался, когда тот приехал.       Минхо вошел в спальню молча. И долго сидел в тишине, прямо в костюме на краю кровати, сцепив руки и поджав губы.       Только спустя время он тихо сказал, что дела действительно плохи. И что Минхо арестовали счета.       И что на него завели дело по неуплате налогов.       И что — возможно — все кончится действительно плохо.       Это было несколько месяцев назад, но как будто бы совсем в другой жизни.       У Джисона больше нет кровати кинг-сайз и спортзала на первом этаже высотки — вместо этого у него старая съемная вторичка на окраине города и зеркало в ванной без подсветки. Нет дорогих лосьонов и кремов, выстроенных в ряд на полочке — всего одна умывалка для лица и один увлажняющий крем. Даже зубная щетка — и та куплена по акции в районном супермаркете, а не заказана доставкой на дом как раньше — электрическая, с пятью режимами чистки.       Джисон стоит перед заляпанным каплями и пастой зеркалом в шесть утра, потому что работа у него с восьми, и долго смотрит на свое осунувшееся, подбитое недосыпом лицо.       А потом включает воду в скрипящем кране — и смывает с себя сожаления и желание заплакать.       Он не позволит себе рассыпаться так рано.       На кухне темно и мало места, дешевый электрический чайник монотонно шуршит в утренней тишине, и Джисон тихо хлопает кухонными шкафчиками, чтобы не разбудить Минхо, делает на скорую руку пару бутербродов с сыром, заливает в чашке сублимированный растворимый кофе, морщится, делая первый глоток, и медитативно смотрит из окна на просыпающийся спальный район, где заспанные соседи начинают выползать из домов, кутаясь в куртки и пальто, и сонно плетутся на работу.       Джисон отхлебывает горький кофе, опираясь рукой на подоконник, шмыгает носом, а потом проскальзывает в единственную в квартире комнату и одевается как можно тише.       Перед выходом он прижимается губами к спутанной макушке Минхо и достает из кармана ключи, чтобы самому закрыть дверь. Он знает, что Минхо уже проснулся, но не хочет вставать.       Минхо вообще не хочет просыпаться в последнее время.       Иногда Джисону действительно хочется заплакать.       Ему хочется заплакать в тесном душном автобусе, когда ему отдавливают ноги, а водитель водит так, будто пытается встряхнуть всех внутри как пузырьки в газировке. Ему хочется заплакать, когда на работе его вызывает руководитель, показывая ошибки в последнем отчете и смотрит из-под хмурых бровей так, будто перед ним не новый сотрудник на месячной стажировке, а убогий побиранец, которому по какой-то причине приходится давать деньги. Ему хочется заплакать тогда, когда он едет домой на последних волевых в такой же толкучке, как и утром, но по дороге вспоминает, что у них кончилась туалетная бумага, и ему приходится пройти еще лишний круг, чтобы вернуться в магазин и отстоять очередь на кассе.       Джисон держится и не плачет, потому что знает, что слезы ничего не решат. Это был его выбор. И он его принял сам.       Он сам когда-то принял решение остаться с Минхо за его счет, радуясь, что жизнь вчерашнего бедного студента превращается в сказку. Он сам когда-то решил в него влюбиться, не будучи уверенным, что его примут и останутся. Он сам когда-то решил, что деньги — не главное, и пусть их у Минхо много, это было не главной причиной, по которой Джисон остался рядом на долгих, счастливых, ничем не омраченных четыре года.       Последнее решение Джисона было не трудным, он принял его быстро.       Но его последствия были очень сложными.       Джисон решил остаться до конца.       Когда шли суды, когда им блокировали счета и отнимали имущество за погашение задолженностей. Когда то, что Минхо щедро покупал Джисону — потому что его Джисони достоин самого лучшего — Джисон лично отправлял в топку коллекторам, не жалея ни свои брендовые вещи, ни украшения, ни бытовую технику — даже машину, подаренную на третью годовщину их отношений.       Джисон отдал все, что получил за эти долгих, счастливых четыре года. Даже несмотря на свои принципы и привычки.       Даже вопреки тому, что он обещал себе никогда, ни за что не откатываться назад.       Джисон отдал все. И это было быстрое и простое решение. Он не жалел о нем.       Он жалел только о том, что не подумал о последствиях раньше.       Наверное, это нормально для человека — расслабляться и получать удовольствие, не думая о завтра, потому что вера Джисона в «завтра» была так же кристально чиста, как стеклянная столешница кофейного столика в их квартире после еженедельного клининга. Ни одного пятнышка, ни одного развода — только лоск и люксовый блеск. Наверное, это просто человеческая природа, или легкомысленность, или страх думать о плохом, но Джисон, если и думал о их с Минхо будущем, всегда видел его другим. Разным, но другим.       Он видел то, как они женятся друг на друге, видел, как они расстаются, видел, как переезжают в какую-то другую страну (почему-то представлялась всегда Испания; Минхо несколько раз возил туда Джисона, и Джисон влюбился в только приготовленную паэлью и запах нагретых солнцем узеньких улочек). Он видел всякое и даже самое абсурдное; видел, как Минхо влюбляется в кого-то другого, видел, как сам Джисон уходит, забрав с собой тот серый чемодан и пару сумок вещей, видел их старыми, в домике у озера и с кудрявым пуделем…       Джисон видел все, что могло прийти в голову, но только не бедность.       Джисон не мог поставить в одну логическую цепочку Минхо и такое явление.       А следовательно — и себя тоже.       Минхо давал ему все самое лучшее и никогда за это не упрекал, потому что их отношения так и начались — на правах содержанства. Их обоих это устраивало.       Они оба были довольны такой жизнью.       Джисон считал себя самым везучим человеком на земле.       У него есть деньги, есть любимый человек с деньгами, есть дом, комфорт, забота. У него есть множество возможностей и ни одного сковывающего обязательства, потому что они обсуждали это еще в начале — как только Джисон перестанет чувствовать себя комфортно, он может смело об этом сказать, и Минхо выслушает его. Поможет. Поддержит. Даже если Джисон перестанет нуждаться в нем так, как нуждался до этого.       Даже если он захочет уйти — он уйдет не в пустоту.       Он уйдет туда, куда Минхо поможет ему пройти.       Джисон правда не думал о том, что однажды он вернется сюда.       В маленькую пошарпанную квартирку без ремонта и с окнами на дорогу. В район, где все серое от панелек и асфальта, где два дешевых супермаркета и постоянные очереди заебавшихся, уставших от жизни людей. Где в подъезде краска отслаивается кусками, у соседей текут трубы, а за стенкой кто-то бухает.       Джисон моет руки над раковиной с грязными желтыми разводами, шмыгает носом и старается не думать.       Он устал после работы. Он просто хочет поужинать и лечь спать.       Минхо так и не встал.       Джисон не хочет его винить, но где-то в глубине души злится и винит. Не потому что он просрал бизнес, не потому что они лишились той жизни, о которой Джисон мечтал — нет, совсем не за это. Он любит Минхо, и — как бы это ни было тупо для человека, согласившегося на отношения за деньги — любит его вовсе не за то, сколько он зарабатывает.       Джисон злится на то, что даже его у него отнимают.       Даже его, блять, Минхо.       Даже, сука, это.       Когда он заваривает и садится есть безвкусный рамен, Джисон смотрит в никуда, чувствуя злость и обиду. Даже когда моется в душе, в котором вода то вдруг резко становится холоднее, то вдруг ошпаривает кипятком, он злится и обижается. Даже когда переодевается и ложится на свою половину продавленного старого матраса — он хочет, блять, заорать, стукнуть, накричать.       Да приди же ты, блять, в себя.       Верни мне любимого человека.       Верни мне, сука, Минхо.       Минхо лежит на боку, завернувшись в одеяло, будто в погребальный кокон, и даже не реагирует, когда Джисон агрессивно толкается, отвоевывая себе еще несколько сантиметров пространства.       Вот в этот момент Джисону хочется плакать сильнее всего.       Но он не может.       У него нет такой опции.       Потому что будильник стоит на шесть утра рабочей среды.       Когда Джисон закрывает глаза и медленно проваливается в густой и плотный сон, он краем сознания слышит, как скрипит кровать и продавливается матрас. Он слышит тихие шаги, тишину и снова шаги через время.       Когда кровать снова скрипит, это выводит Джисона из дремы, и он видит размытый силуэт в темной комнате.       Минхо сидит на кровати, сгорбившись спиной к нему, и смотрит в окно.       Джисон не успевает даже вздохнуть — вопрос, заданный тихим, брошенно-хриплым голосом, застает врасплох.       — Зачем?       Несколько секунд Джисон не отвечает — только промаргивается, не понимая ни смысла, ни контекста, да и голос Минхо заставляет его теряться в мыслях. Они всегда много разговаривали, болтали обо всем и сразу ни о чем, и Джисон помнит голос Минхо разным: высоким, низким, сонным, бодрым, смеющимся, раздраженным, грустным — любым, какой только может быть у человека. За четыре года он слышал как будто бы все голоса Минхо.       Но ни разу не слышал его таким брошенным.       — Зачем — что?       Минхо неопределенно дергает плечом, и Джисон все-таки вздыхает. Садится, поскрипывая пружинами и каркасом, шурша одеялом.       Замирает.       — Ты выбираешь вот это.       Рука, оставшаяся в неудобной позе, замирает в напряжении, и Джисон еще несколько секунд сидит молча, не смея шевельнуться. Только спустя тишину и молчание он меняет положение — садится удобнее, облокачиваясь спиной на стену, и откидывает голову, смотря в то же окно, что и Минхо.       Он понял. Конечно же, он его понял.       Не понял только то, какого черта Минхо вообще спрашивает у него подобное.       — А что я должен выбирать? — Джисон фыркает, закрывая глаза, и держит эмоции на поводке. Получается плохо, потому что с каждой секундой ответного молчания, с каждой мыслью, с каждой несказанной фразой он злится больше и больше, вспоминает глубже и важнее, и в конце концов взрывается: — Что я, блять, должен был выбрать, Минхо?       Ему не отвечают — это было ожидаемо. В последний месяц Минхо вообще почти не разговаривает, как будто из него высосали все силы и оставили несколько процентов зарядки на самые базовые процессы жизнеобеспечения — пожрать и посрать. Джисон не помнит, когда последний раз видел, чтобы Минхо хотя бы готовил — хотя он всегда любил готовить и часто баловал Джисона говядиной Веллингтон или мучными десертами.       Тогда у Минхо не было никакой необходимости в готовке, потому что доставка из ресторанов работает в любое время, да и выбор ужина в приложении занимает гораздо меньше времени, чем стояние у плиты.       Но теперь Минхо не стоит у плиты. Хотя и доставку они заказывать не могут.       Минхо вообще ничего не делает.       Он как будто не живет.       На это Джисон и злится.       — По-твоему, — он хмыкает не весело, — я должен был собрать вещички и радостно укатить в закат? Взять все эти свои брюлики, — Джисон нервно загибает пальцы, — кольцо картье, кофемашину, которая стоит, как одна моя зарплата, спортивную сумку от гуччи, прыгнуть в мазду и свалить? Так я должен был сделать?       То, что Минхо неопределенно дергает плечом и ничего не говорит, выводит Джисона из себя еще больше. Настолько, что он выдыхает через нос, медленно, с надрывом.       — Вот так, значит? Да? Ты считаешь, что я должен был уйти? Ахуенно, — Джисон тихо смеется, стукаясь затылком о стену и тихо постанывая от абсурда. — Ты недоволен тем, что я не ушел. Ты разочарован, что я не ушел. Что я остался с тобой, что я таскался с тобой по судам, что я общался с коллекторами, передал свой счет налоговой…       — Нет, Джисони, — Минхо скрипит и прочищает горло, тихо, смотря в пол. — Я не разочарован. Я благодарен. Я…       — Да нихуя ты не благодарен!       Удар ладоней по кровати получается слишком резким — Минхо подпрыгивает на месте и тут же тушуется, горбясь еще больше, и это выглядит так, что Джисону хотелось бы прижаться к нему, обнять, сказать что-то поддерживающее и милое, как-то успокоить. Но он не может.       Он устал.       Он в бешенстве.       — Если бы ты был благодарен, — Джисон шипит, у него начинают подрагивать руки, — ты бы поднял свою задницу с кровати и начал бы что-то делать! Ты бы, — вдох, — разговаривал со мной, — выдох, — спрашивал, как прошел мой день, — снова вдох. — Делал бы хоть что-то! Но нет, — он снова смеется. Ничего хорошего в этом смехе нет. — Ты просто…       У Джисона опускаются руки. В прямом смысле.       Ему снова хочется плакать.       Минхо не отвечает, а Джисон не знает, что говорить из всего, что вертится в его голове.       — Ты просто пасуешь. Как будто это все неважно.       Джисон не смотрит на Минхо, потому что его сгорбленная кривая спина — это то, что ему остоебенило за этот месяц, и это то, на что он злится, к чему он пытается подходить с пониманием, но не может, потому что ему обидно, и это так сильно его задевает, что ни потерянное состояние, ни отсутствие комфортных условий, ни даже перспектива остаться в той дыре, которой Джисон боялся как огня — все это и рядом не стоит с тем, как его бьет под дых то, какой Минхо сейчас.       И каким он, видимо, выбирает быть в дальнейшем.       От этой мысли поджилки в руках Джисона трясутся.       Нет. Джисон этого не допустит. Не в его, блять, смену.       Он не даст этому случиться.       У него отняли все, что было.       Он не даст просто так забрать у него еще и Минхо.       — Ты думаешь, что я на тебя злюсь, — говорит Джисон спустя тишину, ровнее, прямее, увереннее. Минхо на этих словах шмыгает, опуская голову еще ниже, и Джисон видит, как тот дергает заусенец на своем пальце. — И ты прав. Я очень злюсь на тебя. А еще я тебя люблю, и я по тебе скучаю, и я, блять, просто не понимаю, почему ты просто не можешь взять и… вернуться ко мне. Как будто бы… это нужно мне одному. И я очень сильно объебался с выбором.       Минхо всхлипывает. У него дрожит голос.       — Я люблю тебя.       — Так покажи! — Джисон подрывается на месте и хватает Минхо за руку; дергает на себя, заставляя развернуться, чтобы смотреть в глаза. Минхо прячет взгляд по постели, и Джисон дергает его снова, грубо, даже не стараясь сделать голос тише, и похуй, что соседи будут стучать им в стену за громкий шум. — Покажи это! Где эта любовь, Минхо? Почему я ее не вижу?! Почему все, что ты мне показываешь, это то, как тебе на все похуй?!       Минхо жмурится, поджимая губы. Наверное, Джисон какой-то садист, но он тоже устал и тоже может поступать не так, как надо.       Он сжимает запястье Минхо так, что самому больно становится, и ловит его взгляд.       — Я тебе не нужен? Надоел? Ты устал от меня и хочешь чего-то другого?       — Нет, я… Я люб-блю тебя, я так т-тебя люблю…       — Так где эта, блять, любовь, а?! — пощечина. Совсем слабая, не для причинения боли, но для того, чтобы Минхо заплакал в голос, скуля и комкаясь на кровати, пытаясь вырвать руку, которую ему не отдают. Держат крепче, хватают за волосы, притягивая к себе, чтобы заглянуть в глаза. Но Минхо держит их зажмуренными, трясется и воет сквозь плотно сомкнутые губы. Разбитый, слабый и сдавшийся.       Джисона такой ответ не устраивает.        — Где любовь, о который ты говоришь? Знаешь, что такое любовь, Минхо? В моем понимании? Это оставаться с тем, кого любишь. В горе и в радости, в богатстве и в бедности — и вся вот эта хуйня. Наш случай, не находишь? Правда ведь наш. Так где твоя любовь ко мне, дорогой?       Еще несколько всхлипов и попыток заглянуть в глаза ничего не решают — Джисон пытается снова и снова, ожидая совсем немного: просто чтобы Минхо посмотрел ему в глаза. Но этого не происходит. Ни через секунду, ни через две, ни через десять.       Всхлипы становятся громче, дрожь в теле Минхо — истеричней, и когда его начинает реально колотить, Джисон возвращает свой разум на место и выдыхает через нос, пытаясь проглотить колотящиеся на адреналине сердце обратно в грудь.       Ему все еще плохо. Ему все еще больно. Ему очень обидно и он очень зол.       Но Минхо все еще не может дать ему свою любовь.       И Джисону остается только с этим смириться.       Он уходит на кухню за стаканом воды и держит его, пока Минхо пьет, а потом держит и самого Минхо, укладывая его в кровать и прижимая к себе. Проходит определенное время, когда Минхо успокаивается и начинает дышать ровно и тихо, прижимаясь к шее Джисона, пока сам Джисон смотрит в окно поверх его головы и тихо говорит:       — Я понимаю, что тебе плохо, и мне очень жаль. Я знаю, как ты старался, сколько вкладывал. Ты потерял все, что столько лет строил, и я понимаю, что ты разбит и ни в чем не видишь смысла. Но я прошу тебя увидеть смысл хотя бы в том, что ты есть. И я есть. И я остался с тобой. Потому что для меня это все еще имеет смысл. И я готов для него работать. Но я долго не протяну. Правда. Без тебя — не смогу. Поэтому вернись ко мне, пожалуйста. Начни хотя бы с этого. Я прошу у тебя совсем немного.       Минхо — ожидаемо — молчит. Джисон устал, и сердиться у него тоже сил не хватает. Поэтому он выбирает остаться в этом моменте без лишних мыслей — просто лежать в обнимку, как раньше, и готовиться к новому дню.       Пусть он и не будет таким, как прежде. Но все же будет.

***

      Утром Джисон просыпается под противный писк будильника, с тяжелой головой и вялостью во всем теле.       При мысли о том, что ему надо вставать и куда-то ехать, хочется капризно скулить и дрыгать ногами, потому что сама мысль о том, чтобы куда-то встать из теплой постели (пусть и с продавленным матрасом, от которого болит спина) кажется ему неподъемной в своей несправедливости, и с таким должен разбираться международный суд по правам человека, но проходит несколько секунд, Джисон выдыхает, сжимает веки крепче — и на счет «три» нашаривает рукой орущий у подушки телефон.       Шесть утра. Какой пиздец.       Еще полгода назад Джисон бы скорее удавился, чем согласился на такую батрачку.       Но он согласился — и это было его собственное решение. И жалеть о нем поздно.       Его успокаивает мысль, что Джисону есть, за что бороться.       И он борется с собой. Кряхтя, поднимает себя в вертикальное положение, сонно нащупывает пальцами ног тапки у кровати и наощупь всовывает ноги, чешет бок, а потом встает, идет в ванную, чтобы умыться и хотя бы открыть глаза, и…       В коридоре его встречает запах кофе.       Да, запах дешевого растворимого кофе, но витает в воздухе, и это заставляет Джисона пройти на кухню, сонно почесывая живот, и застрять на пороге.       Может, он еще спит?       Минхо, стоящий у плиты в мятой футболке, лохматый, сонный и такой же помято-опухший, поворачивается к нему через плечо, молчит несколько секунд и продолжает ковырять лопаткой что-то на сковородке.       Судя по шкварчанию и запаху — омлет.       — Доброе утро, — он хрипит, и Джисон дергается от его голоса, потому что он такой охрипший, и это так непривычно (Джисон все еще помнит голос Минхо другим, мягким, ласковым), но все равно… приятно. — Щас поешь или с собой положить?       Джисон уходит в ванную, не помня, что он ответил. Кажется, попросил с собой. Прохладная вода смывает с лица сонливость, и Джисон чистит зубы, одной рукой пытаясь чуть приложить волосы, чтобы не топорщились вороньим гнездом. За шумом воды прячется звук посуды с кухни, Дуни и Дори мяукают, требуя свой завтрак, и Джисон сплевывает пену в ржавую раковину с подтеками, промакивает лицо грубым полотенцем, намазывает крем, от которого почти никакого толка (по сравнению с его прошлым уходом), и идет одеваться.       Минхо пришаркивает в комнату сонный и вялый, складывает запотевший от теплой еды контейнер в рюкзак Джисону, пытаясь отпихнуть кошачьи морды от пахнущей на всю квартиру еды, и Джисон протаскивает голову в свитер, наблюдая за этим так, будто эту картинку ему потом по памяти надо будет нарисовать.       Ему нравится то, что он видит. Да, это не идеально, но это все равно ценно.       В прихожей Джисон впопыхах завязывает шнурки кроссовок и смотрит на время. Он не опаздывает, но если он не успеет на автобус через пятнадцать минут, придется ждать следующего, и тогда он точно не успеет к восьми, а руководитель на него и так косится всю неделю за этот сраный отчет. Поэтому мысли Джисона бегут и спотыкаются быстрей паровоза — он уже не в квартире, он бежит по лестнице, добирается до остановки, едет до офиса, там быстро поднимается на этаж и…       Минхо протягивает ему рюкзак, привалившись к стене плечом, и его лицо уставшее, осунувшееся, все еще избитое прошедшим — но уголки губ приподняты вверх.       И Джисон забирает из его рук рюкзак, целует в щеку перед тем, как выбежать за дверь, и спешит на свою остановку.       Со знанием того, что его любят.       И все это не зря.

***

      Постскриптум.

      Минхо понадобилось достаточно много времени, чтобы собраться с духом и решимостью пойти дальше, но он все же смог договориться с одним из своих старых инвесторов и попробовать еще раз. Не так шикарно, как в первый раз, конечно, но все же лучше, чем ничего.

      Ту свою квартиру они вряд ли когда-нибудь смогут выкупить, но Минхо обещал, что съемную точно подберут получше с первых хороших сделок. И Джисон ему верил.

      У него не было причин не верить.

      Потому что Минхо показал ему свою любовь.

      И остаться — выбор Джисона.