tetragrammaton

    — Да что ты?! Фраза, сорвавшаяся с губ, прокатилась по комнате, по всему стеклу и хрусталю с треском, и, наконец, осела на коварных устах лукавой полуулыбкой. Была услышана и буквально съедена, жадно облизана на несколько раз скользким языком.  Ругань… Ох, этот человеческий порок столь желанного, к слову, человека, вызывал лишь теплые приливы где-то в межреберных нервах. Эмоции, которыми тот бесплатно одаривал чуть ли не каждого вокруг, хотелось впитывать, жадно выхватывая из воздуха, прежде чем они наградят кого-то другого. Быть первым, когда щедрый смертный вспоминал о своих слабостях, было жизненно необходимо. Таким зрелищем делиться захочет только истинный рогоносец.  Но признаться честно, выдирать из контекста неправильно, особенно когда между личностями спора скоро пятилетняя годовщина отношений. Деловых, разумеется. Хотя стоило лишь бросить взгляд на раскрасневшегося мальчика, что упрямо скрестил руки на груди и сверлил глазами мужчину, раскинувшегося в кресле, как любая «деловитость» становилась слишком зыбкой. Брайтон в Англии раскрепощал и будто угощал слабым хмельным напитком в теплый день, позволяя забыть о кислом привкусе вина, что так часто приходилось пить по статусу в столице. Приказывал сменить образ , чтобы не точить лишний раз лясы с фанатиками светской жизни на ужине и не цеплять косые взгляды. Позволял дышать глубоко и медленно — всё то, по чему граф так успел соскучиться в подпольных притонах местного владельца оборотом, где нельзя было выходить дальше отделенной им комнаты с маленьким окном в потолке. Иначе — мигрень до следующего дня.  Стер рамки, заставляя желать близость на уровне присутствия: ещё несколько минут назад они беседовали друг на против друга о детском балу, не держа и мысли в голове, что по «положению в обществе» было, ну…  На столе лежала газета с их фотографией, простите, но уж до чертиков комичной. Иногда при взгляде на неё и правда вырывался истеричный смешок. На уме крутилась навязчивая мысль: сохранить её и в будущем доставать на праздники, чтобы ещё раз как следует посмеяться. Это было напоминание, что нет ничего невозможного, и даже их на религиозном уровне нечистую игру с потусторонней силой смогли взять с поличными. Не без помощи другой потусторонней силы, но сути это меняло мало — особенно, когда пытаешься заснуть на твердом вонючем матрасе, а твоя мертвая копия довольствуется перинами. Впрочем, Лау всё равно стоило отдать должное и как следует отблагодарить за временное убежище при случае.  Ещё интересно было: потерял бы он узды правления, будь у подле стоящего конвейера для преступлений нечеловеческого уровня развязаны руки? Лапы?  Хотел бы он сам разобраться со всем или же покорно выжидал команду хозяина? Существо равносильно чувствовало и цедило сладкий, как мед, момент из соломинки, показывая благосклонность всем своим видом. Ни о какой доброте душевной и речи не было — просто младший контрактор позволил себе непростительную ошибку, за что платил десятикратным стыдом, без возможности убежать в ванную и громко хлопнуть дверью. Взрослые мужчины, которых он так пытался изображать, встречались с собственными неудачами лицом к лицу и никуда не сбегали. Хотя, знаете ли, хотелось. — Что я? «Вежливая» улыбка демона иногда напоминала красный плащ матадора и умоляла влететь в неё с двух рогов, кулаков, ног — чего угодно. Мальчик несколько раз проморгался, дабы убрать наваждение расшатанной психики. Задавленная ярость разрасталась по нервной системе колючками, заставляя тереть руки в попытке сбросить с себя мерзкое чувство.  Дело было в шизике, что скакал по отелю с криками о прошлом дворецкого, будто раздавал листовки с сенсацией. Сначала это походило на нелепое совпадение, чуть позже — явное сомнение, и наконец после приема пищи вылилось в громкое заявлением, что Сиэль озвучил без капельки стеснения, будто бы такое было в норме вещей. Бывший граф от чего-то потерял грань дозволенного и командным тоном устроил допрос с условиями: «Шаг влево, шаг вправо — расстрел». Чертов накаченный магнием субъект никак не реагировал и бесил. Хотелось красок и правды, еще раз убедиться, что все слова о неповторимости его чистой души лишь лепет. Как будто он и сам это не понимал. Себастьян выжидал. Следил со спокойствием кошки своими алеющими в вечернем полумраке глазами и даже не шевелился, пытаясь слиться с интерьером предоставленных покоев. Лишь вздымающаяся с периодичностью грудь выдавала наличие жизни в идеально сложенном манекене, ну и пожалуй, слишком налитые иронией глаза. Веселился внутри, как ребенок, на самом деле лишь оттого, что в последний раз испытывал подобное на лайнере посреди Тихого океана, когда даже его не на шутку крепкое тело дало слабину.  И вот сейчас он сидит здесь, без толики риска и угроз, внимая должное — то, что нажил за все непростые годы бок о бок с бесстыжим созданием человеческого рода.  Фантомхайв зажмурился и громко затянулся воздухом через нос, чтобы через секунду без сил грохнуться на кровать. Он уставился в одну точку на потолке, пытаясь вернуть мысли в правильное русло. Уж совсем не было на руку, что какому-то придурку видимо приклеили пленку прошлого Себастьяновского обеда. Слыханное ли дело, когда маразматичный сноб вещает об античной философии, кою изучал не по наслышке, а отличить личину бывшего хозяина не сумел? А самым дурацким во всем был приказ, отданный вначале их пути, а значит нахальный слуга не врал, разводя руками на вопросы о личности мятежника.  Сиэль перебирал в голове мысли, придавая каждой окраску грубыми словами, которые только мог позволь к произношению внутри себя. Не на шутку огорчало собственное поведение, которое он, в отличие от некоторых, прекрасно контролировал целый день, покуда нечисть сама не подняла щекотливую тему. Хотелось хоть сейчас выставить собственную душонку на аукцион, и пусть тот, кто предложит больше, наслаждается. Это было неадекватно, абсурдно, но когда твоим ближним на протяжении стольких лет является узник твоей души, невольно начинаешь оценивать собственное достоинство по его критериям.  Себастьян бы выиграл при любых обстоятельствах, даже если бы ему и вовсе не разрешили участвовать. Сиэль знал это, потому что на «Кампании» он скорее шлепнулся бы на задницу, чем произошло бы что-то непоправимое, но его дворецкий предпочел собственное рассечение косой, чем лечить потом больной хозяйский копчик. Потому что бездумно не сожрал его в лесу зеленой ведьмы, когда граф, по сути, сам вложил вилку с ножом в его черные когтистые руки. Если загрузиться такими думами, их субординация внутри контракта просто теряла смысл. Но когда тебе в спину дышит собственный мертвый родственник, последнее, что ты хочешь потерять — остатки здорового смысла и, наверное, веру.  Кровать рядом сильно прогнулась и скрипнула, как бы дала понять, что чопорный дворецкий отчего-то последовал его примеру и принял отнюдь неприличную позу. Мальчику пришлось чуть повернуть голову, дабы лицезреть сию картину со стороны. Себастьян как-то вымученно прикрыл глаза, позволяю смертному без нотки стеснения поглазеть на себя, пытаясь показать отточенные за годы жизни на земле эмоции, которые на самом то деле, иногда прокатывались по нему подобно молнии.  — Это странно. — Признался демон отчужденно после нескольких минут молчаливых раздумий, будто беседуя сам с собой. Сиэль сильнее повернул голову, участливо вслушиваясь в каждый звук. — То, что происходит… Я никогда раньше такого не видел. На самом деле, где-то внутри себя я веду параллельное расследование, пытаясь раскрыть личности всех, кто нас окружает, и вычислить, как все эти воскрешения устранить.  Это было благоразумно. В прочем-то, Сиэль всегда понимал, что у дворецкого куда больше навыков и знаний, чем он показывал. Бывший граф этим пользовался, иногда пуская на самотек принятые слугой решения. Всё-таки Себастьян был превосходным учителем во всём, и как же, черт возьми, не хотелось в это самому себе признавать. — Хочется Вас попросить не понять меня неправильно, однако, анализируя ваше детское, неподобающие аристократу поведение… — шутливо приоткрыл один глаз, наблюдая, как мальчишка буквально закипает. А после, как отрезал: — Не думаю, что меня кто-то накажет по всей строгости, съешь я сейчас Вас и растворись восвояси. Сиэль повернулся обратно к потолку, застывая. У проницательного Михаэлиса ловко получилось перевести его подсознательные страхи в слова, и выкинуть их вот так просто, под предлогом «не поймите меня неправильно». И признаться честно, сейчас такой исход ни капли не пугал. Лишь был навязчивым, как будто кроме него не могло быть чего-то иного. Сражаться уже давно не хотелось. — Да что ты. На этот раз равнодушно отозвался спустя несколько мгновений младший, задирая перед собой руки. Зимний холод как будто просачивался сквозь толстые стены, и хотелось к этому хладнокровному змею прижаться, хоть и лучше других знал, что станет только хуже. Наперекор собственным думам, рядом поднялась рука Себастьяна, чуть согнутая, чтобы быть с мальчишечьеми на одном уровне. Он тоже с минуту её покрутил и рассматрел, недовольно поджал губу и скинул белые перчатки. Следующее же его действие было ещё более необъяснимым: бессовестная кисть с черными ногтями накрыла господскую, протискиваясь между пальцев, что были гораздо меньше и слабее собственных.  Вульгарный жест. До неприличия интимный. Он заставил налиться щеки краской и невольно напрячь суставы. Где-то в своих фантазиях Сиэль сейчас заехал свободной рукой ему по физиономии и высказал пару ласковых о подобном проявлении, хотя по-правде, напуганный мальчик лишь сильнее врос в кровать. — Просто показываю то, что Вы можете интерпретировать и почувствовать. — Темноволосый напоследок чуть сжал в собственной хватке чужую руку, как будто наслаждаясь собственным превосходством, после чего силой опустил на матрас. Он резко повернулся корпусом, чуть не придавив ужаснувшегося господина и уставился прямо в расширившиеся зрачки глаз. — А я чувствую это каждый день, и в отличии от Вас, никаких физических подтверждений мне не нужно. Сиэль зажмурился, ощутив, как повязку нахально стягивают вверх, растрепывая кобальтовые волосы по лбу. Он дернулся, хотел уже отстраниться, но останавливал себя лишь фразой, что страх перед собственным зверем обернется боком в дальнейшем. Глубоко вздохнув, цепной пес встретил зрительный контакт с достоинством.  Тишина давила. Воздух будто загустел, стал душным, и слышно было только, как ерзают ноги и слишком медленно, слишком спокойно дышит демон. Так близко. Остановившись в сантиметрах от собственного лица. Небо в окне за спиной дворецкого наливалось светящимися звездами, но мальчик знал, что тот сейчас смотрел только на одну. — Вот это и есть близость, — проговорил он ровно, без пафоса, проводя большим пальцем левой руки под глазом синеволосого. Видеть печать на тыльной стороне ладони без свечения было редкостью. — Простое присутствие. Мой тетраграмматон в Вашем глазу, позволяющий из сотни других просьб и криков в адрес «Себастьяна», выделять Вашу интонацию, даже если навсегда лишитесь голоса. Я услышу, даже если Ваша душа ненароком улетит в пучины ада, чего конечно же, не случится. Лишь для Вашего спокойствия сообщаю. Озарение снизошло на сизую голову как гром средь ясного неба, и не выдержав настойчивый запал существа, мальчик буквально закрылся от него локтем, а второй, в хватке демона, бездумно начал тарабанить по койке. Тот поддакивал, не ослабляя рукопожатия и, отмечая про себя, что у господина были очень странного характера истерики. Дело было в том, что незадолго до событий «свержения с престола», бывшему графу надоело грызть себя вопросом о сути их контракта и он впервые в жизни обратился к литературе. Религиозной литературе. Что и требовалось доказать, ни одного достоверного факта в исторически важных книгах не обнаружилось, кроме одной зацепки, которую совершенно не хотелось брать во внимание, однако… Он не знал греческого. Перевод слова «тетраграмматон» вызвал удивление, а то, что в еврейской библии это ещё и было непроизносимым именем самого Бога заставляло строить нехорошие догадки. На какой-то момент, Сиэлю даже почудилась собственная скрытность в расследовании натуры подчиненного дьявола, но тот видимо с самого начала разоблачил лик сомнения в глазах хозяина. В прочем, несмотря на стыд, заливающий и руки, и грудь, и щею… перечислять можно долго. Он всё-таки был доволен ответом.  — Каждый Ваш гнев, каждый взгляд, каждое «да что ты» — всё это моё, — продолжил он, не отводя глаз. — И Вам всё равно придётся признать, что без меня Вы существуете лишь наполовину. Себастьян сильнее сжал руку, что по инерции стучала по матрасу, и успокоив, переложил на грудь милорда. Ничуть не разжимая. — Замолчи. Не к месту, хотелось сказать это сразу же, после установки потолка для собственной сути. Надо же, наполовину он существует. Разбежался. — Сию минуту, — легко согласился Себастьян. И всё же руку не убрал. И в то же время в словах дворецкого была та самая невыносимая правда. Потому что без него всё рушилось. Контракт был как кость в горле: не проглотишь, не выплюнешь. Было страшно думать, что свобода от лап на горле станет желанной. Скорее, она устрашала и была одинокой. — Завтра будет другой день, — пробормотал Сиэль, будто самому себе, наконец, открывая лицо тусклому свету из камина. — Завтра всегда другой день, Милорд, — отозвался демон с той интонацией, которая одинаково годилась и для колыбельной, и для издёвки. Однажды, десятилетний ребенок привязал к себе дьявольскую суть метаморфозной цепью, добровольно согласившись поставить печать с шифром имени бесовщины в собственный глаз. Это было неважно, и не хотелось устраивать допрос, вымаливая четыре буквы, которые вряд ли дадут что-то кроме головной боли. Они обратились в «Себастьяна», и из уст маленького графа, звучали с той же силой. Этого было достаточно. — И всё же… я буду таким же, как и тот чудак, да? Фраза прозвучала почти буднично, но внутри уколола так, что даже самому себе стало мерзко. Глупость какая — спрашивать подобное у демона, для которого века — как для человека неделя. И всё же язык сам вынес наружу то, что грызло его весь день. Себастьян, к его досаде, не смутился. Ни малейшей трещинки в лице. Лишь едва заметно приподнятая бровь и лёгкая складка в уголке губ — вот и всё. — Ревность, Милорд? — прозвучало это так спокойно, будто он комментировал погоду за окном. Сиэль резко отвернулся, демонстративно упав лицом в подушку. — Господи, замолчи. — Но вы правы, — продолжил Себастьян с тем же непробиваемым спокойствием, будто ничего не заметил: — Вы чудный. Вероятно он пытался сделать что-то на подобие комплимента и Сиэль даже на миг перестал дышать, чтобы не показать, как сильно волновался. Но вот именно вариация «чудный» никак с чудом не клеилась, спасибо хоть, что не дурак. И только когда он уже готов был вырвать руку, Себастьян склонился ближе, почти касаясь виском его волос: — …но не такой же. Тон был ровный, без напускной торжественности. Как будто это было не утешение и не игра словами, а простая, сухая констатация факта. И от этого внутри стало только тяжелее. Потому что верилось. Потому что именно в этом спокойствии, в этой непробиваемой уверенности и скрывалось то, что в Сиэле и рвало жилы — демон не оставлял сомнений. — Вкуснее? — Саркастично сквозь зубы процедил в подушку граф, уже ненавидя себя за этот вопрос. Себастьян позволил себе тонкую улыбку, чуть заметный изгиб губ. Темноволосая голова опустилась рядом, щекоча дыханием ухо. — Вы же прекрасно понимаете, что сравнивать бессмысленно. До вас были души. Прекрасные, гордые, пьянящие. Но только одна — моя. Он всё ещё держал его руку, и это «моя» прозвучало так, будто речь шла вовсе не о контракте. Сиэль хотел возразить, придумать язвительный выпад, но губы предательски дрогнули и замерли. Он чуть приподнялся на локтях, чтобы скрыть это дрожание, и пробормотал уже тише:  — Всё равно я тебя ненавижу. — Чудесное чувство, — отозвался Себастьян почти ласково. — Оно делает Вас ещё более живым. И для него это был конец разговора. Демон умел пресекать всё вовремя, не позволяя язве перерасти в открытую рану. Уж очень не хотелось сегодня вступать в открытый конфликт.  Сиэль лежал молча, чувствуя, как чужая рука всё так же давит на его запястье, и ненавидел это ощущение. Ненавидел — и не хотел, чтобы оно исчезало. Они лежали четверть часа не произнося не слова, как вдруг Фантомхайв, предварительно прокашлявшись, все же решил подать голос. — Раз уж ты сам начал про ревность, Себастьян… — Сиэль кажется произносил это стыдливое слово третий раз в жизни. — Тогда у меня к тебе достаточно много вопросов за прошедшие лета. Теплое дыхание над ухом сменилось на искренний смех, что должен был транслировать радость от принятия. И это действительно было так, иногда Михаэлису казалось, что контрактор проводил уж слишком толстую черту между ними.  — Мне будет гораздо легче, ответь Вы на них самостоятельно.                             

***

Ночь выдалась длиннее обычного. Сиэль так и не заметил, в какой момент усталость пересилила злость и глаза сомкнулись. Последнее, что он помнил — тяжесть чужой руки, сковавшей дыхание, и тихий голос рядом, слишком спокойный, чтобы с ним спорить. Когда утро всё-таки пробилось сквозь занавески, комната выглядела так, будто в ней ничего и не происходило. Газета всё ещё валялась на столе, кресло пустовало, а Себастьян — разумеется, — стоял у окна, спиной к кровати. Сиэль, моргнув от резкого солнца, сел, стараясь, чтобы движения выглядели уверенными. Внутри же чувствовал себя так, будто его всю ночь били по ребрам. — Господи, который час? — сухо спросил он, будто отсекая любое напоминание о ночной беседе. — Пол одиннадцатого, милорд, — раздалось безупречно-вежливо, с тем оттенком, где можно было услышать и усмешку, и заботу, и намеренное «я всё помню». И конечно, не стоит пропускать мимо глаз поблажку, беспринципно отданную в честь вчерашнего «честного» разговора. Мальчик насупился, поправил повязку и зашнуровал привычный панцирь из холодной уверенности. Только подушечки пальцев выдали дрожь — слишком свежо было ощущение чёрных ногтей, впившихся меж его собственных пальцев.  Себастьян подошёл ближе, поклонился. Взгляд его был безупречно нейтрален. Никаких намёков. Никаких следов вчерашнего. И всё же Сиэлю чудилось, что каждое его слово сегодня будет звучать с невидимым приписком: «не такой же». — Сегодня у нас насыщенный день, милорд, — сообщил дворецкий привычным тоном. Ему нужно было куда-то выставить еду с подноса, а стол был совсем не кстати занят их лучшем за прожитую жизнь снимком.  — Газету, кстати, я бы тут не держал. Прекрасное напоминание о вашем… очаровании, но убираются внутри номеров чужие люди. Сиэль перехватил чашку чая и сощурился. — Выброси её к чёрту. — Как пожелаете, — слишком уж легко согласился демон. Но глаза его при этом едва заметно блеснули. И в этом блеске Сиэль ясно прочитал: ничего выбрасывать он не собирается. Как и бежать от проблемного мальчишки, чей путь, в отличии от других людей, был обременен сумасшедшими жнецами и восставшими мертвецами. И это было лучшее осознание за последние пять лет.