Kin-Kur Veh

      Джим почти слышит треск и скрежет, сопровождающие возвращение сознания. В голове словно запускается проржавевший голопроектор, отказывающийся воссоздавать логичную картину мира и выдающий изображения как попало. В висках стучит, во рту пересохло и чувствуется железистый привкус. Левую сторону тела пронизывают мелкие мурашки — как если бы, несмотря на изнурительную жару, удалось нехило отморозить бок, а теперь кровообращение стремительно восстанавливается.       Открыть глаза оказывается так себе идеей, потому что размытость и красно-золотые цвета мало помогают понять, куда его занесло, зато вызывают сильнейший прилив головокружения. Одна радость — он уже лежит, соответственно, дальше упасть просто не сможет.       Несколько медленных вдохов-выдохов заставляют зрение проясниться. Теперь горло забито приторно-пряными ароматами, но можно разглядеть… ткань. Много-много красной ткани самого сочного оттенка. Что-то вроде занавесей с драпировками, собранных где-то над головой и расходящихся веером, уложенным струящимися складками, густо перевитыми тонкими золотыми цепочками — кое-где даже с яркими крупными бусинами.       Пора начинать соображать. Какой-то смысл в происходящем обязательно найдётся, нужно просто понять, как сложить и интерпретировать полученные факты. У него тут ткань — очень много, ароматы и… жара. Иссушающий зной, буквально выдирающий из тела последнюю влагу — пот каплями проступает на коже, ну прямо как роса.       Итак: жар, сухость, ткань. Палатка?       Запах… Благовония?       Вулкан.       Желудок тут же выписывает мощное сальто, словно намереваясь выпрыгнуть через пупок.       Крушение. Память подкидывает… красную тревогу: мигающие огни и вой сирены. Сбитые в кровь пальцы, потому что консоль трещит по швам, но необходимо достучаться — ввести командный код, врубить навигацию, чтобы замедлить снижение; хотя бы предотвратить свободное падение, да просто, блядь, хоть что-то выжать из двигателей, вернуть грёбаный контроль и заставить слушаться.       Экипаж — да, тоже был — Пайк, истекающий кровью, без сознания; и старпома последний раз слышали с шестой палубы, так что чёрт его знает, что там, и Джим не должен был вот так становиться капитаном — не для того, чтобы сразу потерпеть крах.       Перед глазами встаёт неумолимо несущийся навстречу бескрайний красный пустынный песок. Джим судорожно сглатывает слабую, отдающую железом слюну и пытается сесть. Идея уже не так себе, а совсем плохая.       — Побереги силы, kin-kur veh. Ты ещё не восстановился. — Голос глубокий и ровный, в словах проскальзывает неуловимый акцент, скругляющий гласные и разделяющий глоттальные* согласные резкими обрывками на выдохе.       Джим рефлекторно шарахается — на чистых инстинктах — и словно попадает в ад: половина тела будто ободрана даже не до мяса, до кости, а от движения головой боль резко усиливается.       Перед глазами возникают босые ступни — лёгкого зеленоватого оттенка, идеально чистые. На втором пальце левой ноги красуется тонкое золотое колечко.       Долбаные вулканцы.       Второй раз Джим садится гораздо осторожнее. Оглядывается по сторонам быстро, но плавно — так, чтобы случайно не блевануть. Оказывается, его устроили на огромной груде подушек, сваленных на пол, а на расстоянии вытянутой руки стоит низкий столик, сервированный какой-то посудой. Кругом дофига всевозможных безделушек — громоздящихся кучками, распиханных по складкам-полочкам и развешанных по всем палаточным стенкам. На подставке в углу скучает лирпа. Чёрт-чёрт-чёрт.       Вулканец просто стоит — совершенно неподвижно, словно провоцируя пробежать взглядом по телу вверх, чтобы воткнуться глаза-в-глаза.       Джим так и не научился пасовать перед вызовом.       А ещё он ни хрена не разбирается в ксеносоциологии. Тем более, что и вулканцы со своей стороны не горят желанием участвовать в культурных обменах, чтобы в нюансах раскрыть все тонкости, в соответствии с которыми заключают или не заключают мирные договоры. Зато даже так совершенно очевидно, что парень перед ним — кто-то вроде важной шишки. Левое ухо от острого кончика и по всему изгибу усыпано золотом; сразу под мочкой начинаются причудливые каракули тёмной татуировки — изгибаются назад и исчезают под льющейся на ключицу блестящей гривой чёрных волос. С другой стороны волосы коротко острижены примерно до середины, и в трёх тонких косичках, обрамляющих лицо, звёздами мерцают золотые нити цепочек.       Правую бровь почти пополам рассекает аккуратный шрам — регенератору на пару минут работы, значит, либо оставлен из сентиментальных соображений, либо вулканцу просто нравится. В принципе, Джим понимает, чем: ещё один штрих к дикому облику и животной ауре, которую тот буквально излучает; сильный и агрессивный, не скованный ничем, кроме собственной стальной воли. Идеальное воплощение Вулкана — красота, снобизм и мощь в одной упаковке.       Абсолютно не прельщает. Нет. Совершенно точно — нет.       Ещё один золотой блик сверкает из-под нижней губы вуканца, когда тот чуть изгибает уголки рта. Левый, кстати, окрашен в лёгкий изумрудный. Синяк по-вулкански. Рассматривая след на идеальной коже, Джим непроизвольно сжимает кулак, прямо-таки ощущая призрачное жжение в костяшках пальцев и почти воочию видя на них отпечаток ярко-зелёной крови.       — Так скоро жаждешь битвы, — мурлычет тот же голос. Настолько певучий, что мог бы показаться умиротворяющим, если бы не сопровождался ухмылкой — внезапной и зубастой. Интересно, воображение шалит, или клыки там действительно слишком острые? — Восхитительно, но нецелесообразно. У меня есть твоё преимущество.       — У тебя есть преимущество, — поправляет Джим. Потому что сейчас, конечно же, самое время побыть педантом.       — Действительно, — вулканец кивает, словно получив подтверждение.       Ладно. Если по сути, то так и есть. Учитывая, что вулканец выглядит как рекламный предпросмотр особо непристойной голограммы, которую, возможно, стоит — а может быть, и нет — сохранить в личном падде Джима. Расшитый жилет, открывающий жёсткие линии груди, и заинтересованный взгляд, будто оценивающий интересную головоломку. Ну а Джим, в свою очередь, всё ещё не уверен, что при малейшем движении не вывернется наизнанку. Уровень угрозы, мягко говоря, не впечатляющий.       И всё-таки.       — В качестве исполняющего обязанности капитана USS «Фаррагут», и в соответствии с Межгалактическим договором две тысячи девяносто четвёртого года, я требую сведений о местонахождении и статусе моего корабля, а также всех выживших членов моего экипажа.       Вот так. Профессионально и устрашающе. Если, конечно, в определение профессионального и устрашающего не включать способность встать, не рухнув в обморок.       Джим слышал шепотки о том, что по вулканским пустошам бродят огромные кошки — нечто похожее на ублюдочный гибрид тигра и ямчатой гадюки**: ходили слухи, что по происхождению вулканцы ближе к ним, чем к людям. Обычные кривотолки, расписывающие не самые популярные расы в Федерации, но пользующиеся огромным спросом на пьяных кадетских вечеринках. Основанные исключительно на ксенофобных догадках. Однако, когда Спок опускается на колени и крадётся — так непринуждённо, словно в любой момент готов преодолеть препятствие, но при этом удивительно плавно — Джим почти готов поверить слухам. К чему он не готов, так это к странной реакции в районе штанов.       И, погодите-ка — Спок?!       Откуда, чёрт возьми, взялось имя?       — Ваш корабль. Ваша команда, — говорит вулканец. Спок. Вулканец, которого зовут Спок. Нет, серьёзно, Джим абсолютно уверен. — Мне дали понять, что вашим лидером был некто «Пайк».       — Пайк? — у Джима сердце подскакивает к горлу и колотится, как бешеное, заставляя давиться вопросами: — Пайк жив?       Хищные глаза находят другой объект — вот уж по чему Джим не собирался скучать, так это по плотоядному взгляду — но, блядь, можно было выбрать хоть чуть-чуть менее дерьмовый момент, чтобы отвлечься на… чем там, чёрт возьми, занялся Спок; на хрен ему сдались блюдца и сервиз на чёртовом столике — перемешивает, перекладывает, наливает …чай?!       Джим так взвинчен, что у него лёгкие вот-вот треснут, а вулканец заварил чаёк. Как мило.       — Он жив. — Длинные пальцы, сильные даже на вид, крепко обхватывают миниатюрную керамическую чашечку. Жест, которым Спок уверенно протягивает напиток, не слишком похож на вежливое предложение. — Твой неукротимый hassu обладает большим мастерством.       Вряд ли глоток чая способен улучшить день, поэтому Джим принимает чашку, порадовавшись хотя бы тому, что гладкая глина кажется прохладной, а не раскалённой, как всё вокруг:       — Почти уверен, что расслышал все слова, и всё равно ничего не понял.       Брови Спока сходятся на переносице, затем одна взлетает вверх. Выглядит убойно — лицевые мышцы просто не должны так двигаться.       — Хассу, — повторяет Спок. — Целитель.       — Боунс?       О, да. Брови, просто брови, летающие сами по себе. Растерянность наверняка отнимает у вулканцев много сил.       — МакКой. Доктор, — уточняет Джим, — ростом примерно с меня, тёмные волосы, много и громко ругается.       — Да. Малоприятно, но эффективно.       Джим едва не обмякает от волны облегчения, прокатывающейся по телу. Однако Спок прогибается в талии, чтобы подгрести под него очередную подушку — на обнажённых бицепсах бликует свет — и в общий прилив счастливой расслабленности вплетается что-то ещё.       — Да, это точно Боунс, — признаёт Джим, слегка выбитый из колеи. Ему не раз намекали на странные посттравматические реакции, но чтобы возбудиться из-за вулканского… похитителя? Спасителя? Короче, поди-разбери-кого, но в любом случае, тут наблюдается откровенный перебор даже по меркам Джима.       Нужно взять себя в руки и сосредоточиться — есть масса гораздо более важных дел:       — Остальные члены экипажа?       — Твой хассу настаивал на «употреблении жидкости». Тебе нужно пить.       Нет, правда, Споку ещё работать и работать, чтобы научиться предлагать, а не приказывать.       — Сколько выживших? — настаивает Джим.       — Ты теряешь жидкость через кожу, — на этот раз Спок подтверждает слова делом — протягивает руку, чтобы подвести чашку ближе к губам. Прикосновение пальцев к пальцам посылает электрический разряд по коже, настолько мощный, что чёртова посудинка едва не выворачивается на подушки. — Пей.       — Я потею, потому что здесь не меньше тысячи градусов, — умудряется выдавить Джим, закрывшись чашкой. Капля чая стекает по пересохшим губам; запах одуряющий — сладкий и цветочный; скулы сводит, и рот наполняется слюной.       Наверное, если бы Спок хотел его отравить, не стал бы ждать, пока Джим очнётся?       Ароматная прохлада стекает в горло, вызывая больше благодарности, чем хотелось бы в нынешней ситуации. Залпом допив остатки, Джим пихает чашку обратно Споку.       — Экипаж, — бросает он, скрестив руки на груди… на абсолютно голой груди. Ну почему с ним вечно всё не так?       Ну, по крайней мере штаны всё ещё на нём. Правда, если совсем уж придираться, то на корабле он, вообще-то, носил форменные. Но ладно — хоть что-то.       Спок так медленно наливает новую порцию чая, что Джиму начинает казаться, что тот тянет время. То есть, будь на его месте человек — выглядело бы именно так. Тем не менее, ответ звучит ровно и стоически:       — Двадцать три погибших, — и Спок опускает глаза.       У Джима внутри всё обрывается. Конечно, он знал, что будут жертвы. Диагностика зафиксировала масштабный сбой систем ещё до того, как корабль вошёл в пределы досягаемости вулканских аварийных транспортаторов. Второй грузовой отсек разгерметизировался, когда они шли на долбаном третьем варпе. Наверняка… наверняка же должно было…       Двадцать три.       — Могло быть гораздо больше, т`хай`ла, — внезапно Спок уже сидит рядом, на импровизированном ложе из подушек, и Джим не в состоянии сообразить, как он здесь очутился. Пальцы мягче, чем казались на вид, и прохладнее — ощутимо прохладнее, особенно по контрасту с пылающей кожей. — Ты взял на себя управление, — у губ снова оказывается чашка, и Джим оцепенело пьёт и глотает, — дал своим людям время добраться до убежища. Многие сердца всё ещё бьются благодаря тебе и твоим рискованным действиям.       На Джима надвигаются алые пески — океаны красного песка; его окружает удушливый смрад плавящейся электрики и горящей плоти. Он делает всё возможное и невозможное, направляя каждый квант энергии в транспортаторы; всё, что только смог найти в умирающих системах: он обесточил даже щиты, даже двигатели — сразу, как только гравитационный барьер остался позади. Планета Вулкан неумолимо поглощает корабль, и Джим ничего не может сделать — только пытаться удержать как можно дольше; не дать распасться, пока не исчезнут последние блики транспортационных вихрей.       — Я хочу их видеть, — хрипло выдыхает Джим. Горло жжёт, забитое дымом, хотя он знает, что это лишь призрак воспоминания. — Мне нужно… — он пытается встать, но тело отказывается повиноваться. Всё болит, его трясёт, и он настолько слаб, что когда Спок кладёт руку на плечо, одной лишь тяжести ладони, без давления, хватает, чтобы опустить его обратно в подушки.       — Тебе нужен отдых, — Спок совсем рядом, но голос, кажется, звучит из далёкого далека. — О твоих людях хорошо заботятся. Мы соблюдаем наши договорённости.       Джим не помнит момента аварии. И напрочь не помнит ничего после, кроме… Густая кровь во рту и скрипящий на зубах песок. Прохлада пальцев на лице, а затем глаза незнакомца начинают размываться, и Джим бьёт — позорно слабый хук правой, адской болью отдающийся во всём теле, огненной молнией пронзающий сознание. Мгновенное и острое чувство неправильности в своей же голове, перед тем как всё встаёт на места. И наконец — блаженное, долгожданное ничто.       — Ты там был, — глаза болят, словно сейчас вытекут, но Спок скользит пальцами по волосам, перебирая пряди, и боль странным образом притупляется. — Сразу после аварии, — настаивает Джим. — Ты что-то вытворил у меня в голове.       — Kash-nohv, — мягко выговаривает Спок, продолжая перебирать его волосы, ведя пальцем по изгибу ушной раковины. — Честь, которую мой народ оказывает умирающим, чтобы они не уходили в одиночестве.       Тёмные глаза полнятся печалью, грустный отстранённый взгляд вызывает у Джима необъяснимое желание обнять. Порыв удаётся подавить, и даже дважды — второй раз, когда прохладные пальцы прослеживают линии лица и шеи, спускаются к всё ещё слегка саднящему левому плечу, где кожа слишком чувствительная. Джим почти уверен, что ожоги там были кошмарнейшие — страшно представить, сколько регенеративной техники пришлось задействовать, чтобы привести его в форму.       Прикосновения несут с собой покой — текучий, как вода по коже, — и совершенно неуместное ощущение безопасности и домашнего уюта, плотиной встающее перед бурлящими потоками адреналина, закручивающее и заманивающее их в водоворот, откуда нет выхода.       — Тогда я не знал, насколько ты упрямый, ashyam. Оказывается, всего этого мало, чтобы тебя убить, — Спок снова сосредоточен на Джиме — взгляд тёплый и даже будто бы нежный, поэтому Джим понятия не имеет, что теперь делать. Особенно когда Спок большим пальцем касается голого соска, и… весь пленённый водоворотом адреналин внезапно обнаруживает, что тут всё ещё есть куда податься.       О, нет. Наверное. Потому что Спока он вообще первый раз видит, и — ладно, не самый обязательный сдерживающий фактор в случае Джима, но вот тот факт, что чувак — вулканец, определённо требует тайм-аута на размышления. И есть ещё гораздо более серьёзные доводы против: смертельное ранение и погибшие люди, и, блядь, с чего тут внезапно стало ещё жарче?       — Не мог бы ты перестать? — интересуется Джим. И снова — нет. Кто бы что ни утверждал, в его голосе нет сексуальной хрипотцы.       — Перестать что? — Спок чуть склоняет голову к плечу.       — Внушать сексапильно-сексуальное возбуждение. Телепатия в качестве афродизиака имеет мало общего с добровольным согласием.       Сумасшествие какое-то, но Джим может поклясться, что ощущает, насколько оскорбительно для Спока звучит предположение:       — Вулканцы считают подлостью насильственное прикосновение к партнёру, который его не желает. Мы получаем ровно столько наслаждения, сколько доставляем своим избранникам.       От интонации, с которой Спок произносит «наслаждение», Джима накрывает волной жара — мощной, до искр по позвоночнику.       Хорошо, другое объяснение: он в коме, и всё вокруг творящееся — бред воспалённого воображения, спровоцированный препаратами и сомнительным выбором порнографических голофильмов. Ну и, наверное, гораздо большим интересом к вулканцам, чем он до сих пор предполагал. Вполне рационально. По крайней мере, не менее рационально, чем верить в реальность происходящего.       — Однако, возможно, ты воспринимаешь мои… сексапильно-сексуальные ощущения, — тёмные глаза загадочно мерцают, лишая возможности проследить за нитью разговора. — Можно? — вот даже близко не ясно, о чём Спок спрашивает.       Поэтому Джим просто тупо кивает.       Кончиками пальцев Спок скользит по его ладони, обводя бугорки и задевая основания среднего и указательного, чуть цепляя рельеф в перепонках:        — Мне не удалось бы вызвать у тебя желание, которого нет, даже если бы я очень захотел, — другой рукой Спок касается контура нижней губы Джима — снова самыми кончиками пальцев.       Считается, что вулканцы неравнодушны к рукам — в любой тематической голограмме есть намёки — и прямо сейчас Джим понимает, почему. Быстрое движение языка по подушечке пальца вызывает у Спока сдавленный рык, отдающийся прямиком в яйцах. Чёрт-чёрт-чёрт, это круче, чем некоторые минеты.       — Но я и не хочу, — продолжает Спок. О, да, с тем же рыкающим обертоном, великолепно дополняющим по-львиному хищный рывок, которым Джима вжимает в подушки. — Хочу, чтобы ты томился и желал — или не желал — либо по собственной воле, либо никак.       Рациональная часть мозга пытается найти хотя бы пару веских доводов, почему падать в объятия Спока — плохая идея. Однако ничего убедительного предложить не может:       — Я просто… Чёрт, это не… — непосильная задача — мыслить здраво, когда каждый недавно регенерированный нерв на слишком чувствительной коже посылает совершенно новые импульсы, напоминая о том, что он ещё не всё знает о наслаждении. — Понятия не имею, что хотел сказать.       — Прости меня, — шепчет Спок, кончиком носа ведя по горлу Джима. Судя по тону, до раскаяния там, как пешком до Эридани. — Связь новая, а ты такой… очаровательный.       Скольжение губ по скуле пускает по телу крошечные искры удовольствия. Джим помнит, как ощущались пальцы Спока в тех же точках — в последние, мрачные и болезненные мгновения — прежде чем всё скрыла спасительная чернота.       — Ты был так близко к смерти. Я мог бы найти тебя только для того, чтобы увидеть, как ты ускользаешь из моих объятий, — страстно шепчет Спок в губы, порождая трепетный резонанс. Мгновенный отзвук, эхо эмоций; полное ощущение, что Джим смотрит прямо ему в душу — с берега наблюдает океан скорби, такой глубокий, что не выплыть. — Познать тебя на краткий миг — ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что я теряю.       А потом губы становятся настойчивее, прижимаются, раскрывают, и… о, вулканский язык — действительно откровение.       Честно сказать, если так выглядит коматозный бред, то Джим, в общем и целом, не против.       Спок прижимается осторожно; балансируя, чтобы не придавить всем весом — голая кожа к голой коже, и Джим выгибается, чтобы взять больше, потому что ощущения просто бессовестно фантастические. Каждая клетка словно заряжается от соприкосновения, напитывается энергией и захватывающим дух наслаждением — Джим, наверное, мог бы провести так вечность, и считать, что она удалась.       Хотя, может, и нет, потому что когда Джим запускает одну жадную пятерню в волосы Спока, а другой переплетается с ним пальцами, Спок издаёт отчаянный стон — волшебный, великолепный — и делает несколько движений бёдрами, после чего Джим готов на всё, чтобы понять, как этот член может чувствоваться внутри.       — Блядь. Штаны, — вырывается у Джима. Спок умудряется найти потрясающий ритм, отдающийся вспышками порочного кайфа, рикошетящими прямиком в мозг. — Раздевайся… Бл… О!       — Ты ещё недостаточно исцелён, — пытается Спок, резко осёкшись, когда Джим проводит линию по краю уха, цепляя по дороге коротким ногтем каждую из изящных серёжек.       — Знал бы ты, насколько мне похрен…       Ещё один сексуальный рык, и Спок сжимает руку Джима, трётся щекой о щёку — реально ласкается. Только на Земле так делают кошки. Иногда очень большие, дикие и хищные кошки.       — Я не причиню вреда тому, кто мне дороже всего, — шепчет Спок так искренне, что Джиму хочется съязвить, защититься сарказмом от странного чувства уязвимости, стискивающего грудь и добирающегося до самого сердца. Но с учётом того, что Спок одновременно расстёгивает ширинку на штанах Джима, в общем, ну, наверное стоит пересмотреть приоритеты.       До поры до времени…       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты, в каком-то смысле, очень страстный? — удаётся выдавить именно в тот момент, когда Спок, наконец, расправляется с застёжкой и потрясающе великолепно обхватывает член Джима своими чёртовыми идеальными пальцами.       — Для тебя, т`хай`ла, я готов завоёвывать целые миры, — и, блядь, Спок выглядит так, словно приносит клятву или даёт обет. И ещё чуть морщит нос, приподняв уголок рта — словно демонстрирует, что если придётся, будет зубами выгрызать победу.       Ни в коем разе не должно заводить: животная агрессия мало стыкуется с принципами гуманизма, но — чёрт-чёрт-чёрт! — Джима уже можно брать голыми руками.       Беспощадный ритм, сходу взятый Споком, наверное, тоже как-то может влиять: большим пальцем тот безжалостно обводит головку, вызывая кинестетически головокружительный всплеск экстаза — алым сполохом отдающийся через горло под ложечкой и в грудине. У парня явно особый дар.       Если уж начистоту, то по большей части Джим обычно предпочитает взаимные действия. Но из-за непривычного ракурса и слишком явной сосредоточенности Спока на том, чтобы в рекордно короткие сроки привести партнёра к развязке, ему мало что удаётся сделать. Разве что ощупать внушительный член самого Спока через чёртовы наглухо завязанные штаны — ну прямо как девственник-старшеклассник — понадеявшись, что глубочайшая благодарность как-нибудь сама собой передастся через сенсорику и телепатическую связь.       Кстати, похоже, что так и происходит — ну, если в качестве доказательств принимать полуоформленные шепотки вроде ashyam и мой прекрасный kin-kur veh, проскальзывающие по краю сознания.       Джиму пару раз доводилось заниматься сексом с телепатами, но такого он точно не помнит. Спок похож на шторм, бушующий на задворках мыслительной деятельности, мощной защитой ограждающий остов, пропускающий лишь лёгкое ощущение бескрайней преданности и жгучего желания; торжествующий и собственнический, живой и трепещущий, придающий особую остроту каждой накатывающейся волне эйфории, завлекающей Джима всё ближе к грани.       И ещё один странный момент; почти образ, когда Джим смотрит вниз — видит собственное лицо и идеальные пальцы Спока, нежно касающиеся скулы; ощущение и осознание — он знает, знает, о чём Спок спрашивает, хотя единственные звуки, вырывающиеся у обоих — задыхающиеся гортанные стоны. Джим кивает раньше, чем полностью осознаёт, что происходит.       До сих пор он ошибался — слова «сосредоточенный» и «напряжённый» даже близко Спока не описывают.       Джим вибрирует, как колокол, получивший мощный импульс — ураган мыслей-чувств-потребности-воспоминаний вихревым каскадом проносится по связи.       Там изысканно одетый человек — Джим знает, что это отец Спока — торжественно вручает сыну штурвал его первого корабля, и крошечная версия Спока, вся в красно-ржавой пыли, сражается с гигантским котоящером, очевидно, они действительно существуют, раз Спок лично с ними сражался, вот этими вот руками, когда ещё был ребёнком, о, вот откуда шрам на брови, офигенно круто, и группа воинов, немного старше, злее, но не сильнее, не умнее, не лучше, что бы там сами о себе ни говорили и ни думали, Спок докажет им неправоту, и человеческая женщина с мягкими карими глазами, точь в точь, как у Спока, святое дерьмо, Спок наполовину человек? Но как так? Нет времени выяснять, потому что среди обломков «Фаррагута» лежит Джим, почти весь кровавое месиво, но всё ещё дышит, всё ещё сражается, и Спок восхищён им ещё до прикосновения к разуму, до того, как коснётся, увидит и полюбит; его, его свирепость, доброту, страх и абсолютную неспособность сдаться кому угодно, даже смерти, и теперь он принадлежит Споку, Спок должен заботиться и оберегать, и бросить вызов всей галактике, и заставить кончить, блядь, словно врезаться в кирпичную, блядь, стену на сверхсветовой скорости.       Джим возвращается к тому, что с некоторой натяжкой можно назвать сознанием, снова уставившись в тот же задрапированный тканью потолок. Только дышит теперь так, словно только что пробежал марафон, и каждый нерв в одурманенном удовольствием теле потрескивает от почти наркотического удовлетворения.       В какой-то момент Спок с него скатывается и устраивается, прижавшись боком и подперев рукой голову. Пальцами другой водит вверх-вниз по пальцам Джима. Можно даже не обращать внимания на знойную дымку удовольствия, прочно обосновавшуюся в основании черепа, чтобы уловить невыразимое вулканское самодовольство.       Нельзя сказать, что Джим тоже в таком не замечен. Очень даже. И в огромной куче других вещей, тоже обретающихся в голове Спока, о которых он определённо не должен знать.       — Что, чёрт возьми, это было? — ошеломлённый шёпот, вырывающийся у Джима, оправдан на все сто процентов — и без того масса проблем, чтобы тратить ресурс ещё и на управление голосовыми связками.       Спок ухмыляется именно так самодовольно, как Джим это ощущает, и изящно приподнимает бровь:       — Как я уже сказал, связь новая. Со временем ты привыкнешь к общению разумов.       Он ненадолго задерживает движение пальцев по руке Джима, чтобы пройтись по капелькам спермы, уже подсыхающим на животе. Вопрос, кончил ли сам Спок, заставляет Джима почувствовать себя слегка свихнувшимся. А потом и не слегка — когда в ответ чувствуется довольно громкое «да», прилетевшее откуда-то из одного из смутно ощущающихся центров мозга.       — Ладно, — глухо соглашается Джим. Хотя даже прямое попадание фазерного луча вряд ли ошеломило бы сильнее — а ведь ему есть, с чем сравнивать. — Тогда не хочешь пояснить, что именно ты подразумеваешь под «новой связью»?       Спок возвращает бровь на место:       — Kash-naf. Это… Я не знаю, как выразить в земных терминах, — ведёт костяшкой пальца по скуле Джима, и не-вполне-реальное-ощущение толчка или подёргивания в недрах серого вещества снова возвращается. — Ты чувствуешь.       По жизни Джим добился успеха в самых разных сторонах и аспектах, однако игра в одни ворота всегда давалась плохо. Поэтому он изо всех сил старается вернуть импульс назад — просто чтобы посмотреть, что будет. Скорее всего, его ждёт очередная порция спутанных обрывков событий и мыслей, сбившихся в клубок, как дождевые черви в банке.       Однако отдача больше похожа на пинок по яйцам во время попытки пройти по натянутому канату — чертовски неприятно, к тому же боль за глазами наваливается с новой силой. Вот тут бы отвалить, но крошечный нюанс, который удаётся прочувствовать, одним махом приводит тело в состояние боевой готовности:       — Какого… Какого хрена, Спок, — с трудом выдыхает он, пока желудок вновь выписывает сальто, а каждый микрон послеоргазменного удовлетворения выгорает, как мусор при входе в атмосферу.       — Ты ещё ни разу не называл меня по имени, — Спок улыбается, демонстрируя острые клыки. Джим отказывается считать его очаровательным. — Я нахожу это приятным.       — Мы женаты? — шипит он, потому что вопрос очень — очень! — важный.       Спок озадаченно моргает; Джим чувствует его беспокойство под непониманием — просто потому, что теперь он может чувствовать сознание Спока.       — Никакой официальной церемонии не проводилось.       «Да пошёл ты», — Джим думает так громко, как только может. На самом деле это болезненно, и вроде как даже опять до тошноты. Возможно, он просто не создан для всяких телепатических штук.       — Церемония не проводилась, потому что я валялся без сознания. Почти мёртвый. Пока ты на мне женился.       Уперевшись ладонью в середину груди Джима, Спок садится прямо. Явно не лучший момент, чтобы вспомнить, что вулканцы славятся в основном тем, что последние несколько тысячелетий уничтожали любые проблемы физически — в прямом смысле слова. Но почему-то Джим никак не может ужаснуться по-настоящему.        На самом деле, ему ни разу не удалось толком испугаться с тех самых пор, как он очнулся в чёртовой палатке. Уже одно это должно было стать подсказкой к тому, что что-то здесь нечисто.       — Связь образовалась непроизвольно, — выдаёт Спок. От него, как жаром, пышет мрачно-терпким негодованием. — С момента, когда я коснулся твоего разума, чтобы увидеть твою катру, твою… душу, ты приветствовал меня. Мы стали одним целым.       — Ну и что? — вообще-то, Джим не отказался бы принять вертикальное положение, но боль, последние пять минут, казавшаяся несущественной, внезапно превратилась в довольно актуальную проблему. — Наши мозги за нас что-то решили, и мы теперь просто должны смириться?       Горечь заставляет Спока скривить губы, похожая на едкую вспышку неприятия и злости, припорошенную слабой попыткой что-то доказать самому себе, когда ты точно знаешь, что недостаточно хорош, и достаточно хорош никогда не станешь. Слишком знакомые чувства.       Невероятно — у них и тут так много общего.       — У моего народа мало настоящих святынь, — торжественно объявляет Спок. — Связь т`хай`ла — одна из них.       Споку больно. Джим причинил ему боль, и тут же почувствовал её сам, отчего Споку снова больно, что снова причиняет боль Джиму, и так по кругу, как в какой-то особенно хреновой петле обратной связи.       Но кроме этой боли, где-то, на совершенно отдельном от стискивающего грудь сочувствия и подавленной самооценки уровне, Джиму больно по-другому — просто потому, что… Ну… Между очень странным сегодняшним днём и всем, только что свалившимся ему на голову, он вроде как думает, что мог бы… как Спок. Просто, как личность. По-человечески.        И помимо проблем Джима с обязательствами — вполне оправданных, но, надо признать, возможно, действительно спонтанных — выглядит так, словно то, что только что произошло со Споком, чуть ли не полностью аналогично тому, что только что случилось с Джимом. Так что, наверное, неправильно винить во всём кого-то одного.       В нагрузку в голове возникает образ нескольких суровых на вид вулканских старцев с лирпами, вещающих о разрыве уз, оскорблении древних и изгнании. Картина серьёзная, смахивает на сложности уже совсем иного порядка.       Джим вздыхает.       — Всё это теперь вряд ли можно правильно оспорить, я верно понимаю? — почти смирившись, спрашивает он, пытаясь потереть глаза, словно давление способно уменьшить боль.       — Мне жаль, что природа нашей связи тебя огорчает, — Спок ладонями скользит по коже, снимая страдание, как липкую надоедливую простыню. Джим обмякает от облегчения, наверняка сполз бы, если бы уже не лежал. — Со временем всё изменится.       — Но ты же понимаешь, что это манипуляция? — Джим тянется к нему, когда Спок легко проводит по бровям, снимая скопившееся напряжение. — Ты не можешь до конца наших дней телепатически снимать мою боль или заниматься сексом каждый раз, когда захочешь настоять на своём.       Спустя четыре секунды после прочитанной нотации, Джим слышит что-то вроде «до конца жизни». Судя по счастливому румянцу, разливающемуся в районе затылка, Спок уловил смысл сказанного немного раньше.       — Мне невыгодно позволять тебе страдать, — констатирует он.       И начинает что-то искать среди без малого тысячи предметов здешнего декора. Затем возвращается с влажным обрезком ткани и вытирает Джима от спермы, всё ещё покрывающей живот.       Джим должен что-то сделать. Возможно, помочь Споку.       И вообще, пора вставать и шевелиться. Найти Пайка и, наверное, Боунса, если уж на то пошло — хотя бы для того, чтобы спасти от нервного срыва, который тот, скорее всего, переживает прямо сейчас, из-за того, что Джим пребывает вне биокровати и его бдительного присмотра. Разобраться с экипажем — с живыми и погибшими. И Звёздный флот, конечно. Может, найти кого-то, кто сможет просветить о процедуре доставки на космическое судно наполовину вулканца, с которым он случайно обвенчался мозгами. Потому что уже всерьёз сомнительно, что получится покинуть Вулкан, не утащив с собой Спока. Плюс около двенадцати тысяч других вещей, о которых — он уверен — пока не вспомнил.       На самом деле он предпочёл бы вздремнуть.       Рядом на подушки опускается Спок — встаёт на колени и осторожно убирает со лба волосы.       — Я тоже «занялся бы с тобой сексом» по множеству причин, ashyam, — шепчет он, полуприкрыв тёмные глаза.       Внезапный прилив тепла в паху заставляет Джима чуть поёрзать. Интересно, а возбуждение — это побочный эффект истории с «новой связью» или Спок в любом случае показался бы ему привлекательным?       Наблюдая, как тот двигается, когда снимает жилет и ложится рядом — весь такой мощный, с крепкими мускулами и тёмными волосами на груди, Джим ставит на «в любом случае».       — А пока тебе нужно отдохнуть, — добавляет Спок. Словно и не чувствует, что Джим только что обнаружил остальную часть татуировки, спускающейся с шеи на лопатку, и насколько сильно хочет пройтись по вязи символов языком.       Ладно — может быть, возбуждение вызвано и связью, и тем фактом, что Спок сам по себе великолепен.       Как бы там ни было, Джим позволяет обнять себя и прильнуть вплотную, словно оба не знают, что Джим лениво обдумывает второй раунд, ничуть не смущаясь размахом нарушений предполагаемых медицинских рекомендаций.       Ох, господи… он теперь женат на вулканце. Боунс больше глаз с него не спустит. Никогда.       — Не думай, что мы закончили обсуждение, — предупреждает Джим. Ну, просто чтобы доказать, что ещё способен соображать под влиянием безумного количества выделяющихся гормонов.       Ох. Теперь он ещё и говорит, как его мать.       Спок мягко улыбается:       — Когда ты проснёшься, я буду здесь, kin-kur veh.       Наверное, в дело вступает какая-то причудливая вулканская магия или Джим чуть меньше здоров, чем хотелось бы думать, но в любом случае, лёжа в постели со Споком, слыша рядом ритмичное дыхание, Джим ощущает, как неумолимо проваливается в сон.       Веки тяжелеют, но он поворачивает голову и прослеживает взглядом идеальные вулканские черты. К этому лицу он, наверное, мог бы привыкнуть.       — Спок, — окликает он, чувствуя, как ответный прилив нежности буквально захлёстывает с головой — может, собственной, а может и нет. Спок распахивает глаза и смотрит на Джима, как через минное поле шириной в несколько сантиметров. — Можешь называть меня Джимом.                     Конец       *Глоттальные согласные — согласные звуки, образуемые смыканием голосовых связок.       **Ямчатая гадюка — ядовитая змея, вместе с ямочной (не путать!) входит в вид Venustus Pit Viper (Trimeresurus venustus). _________ kin-kur veh — золотой kash-nohv — слияние разумов ashyam — возлюбленный