Как завоевать зануду Ким Сынмина: Пособие для чайников

🐷🐷🐷

      — Неужели ты нашел себе кого-то? — Чан потянулся за бутылкой воды.       Хан заинтересованно вытянул шею. Отвлекаться Джисону во время записи трека категорически запрещено. Отвлечется один раз — и уже никогда не сконцентрируется вновь.       — Наш Чанбин-а наконец-то влюбился! О, блять.       Нет, конечно, влюбленность сама по себе не была чем-то… кошмарным. Наверное. Чаще всего. Тем более влюбленность школьная, невинная, чистая и совершенно предсказуемая. Каждый старшеклассник вляпывался в это чувство, тупел, плыл, размазывался и все в таком духе. Пробовал целоваться. Держался за ручки. Писал стишки.       Чанбин, до поры до времени, за такими везунчиками только наблюдал. А тут бац — и оказался на их месте.       — Влюбился, втюрился, вкрашился, потек…       — Заткнись! — громко гаркнул Чанбин, все-таки не выдерживая и отталкиваясь на кресле. колесики противно застучали по полу. — С каждым новым словом только хуже становится!       — Ладно-ладно, хен.       И хотя Джисон замолчал (на рекордные полторы минуты, правда), его глупые синонимы бегущей строкой растекались в мыслях Чанбина. Как будто бы ему не хватило трехнедельных страданий и без этого, честно! Хватило! А теперь, когда друзья — стоит все же задуматься, друг ли ему Хан — озвучили очевидное, влюбленность ощущалась не воздушным мягким перышком, а наковальней.       Возможно, потому что было совсем немного неловко. Стыдно, что ли. Уязвимо. А возможно — потому что дело было в том, в кого Чанбин, собственно Влюбился-втюрился-вкрашился…       Вот здесь черта. Последнее — самое тупое. И неправдивое. Почти.       — Так кто она, хен? — Хан уже осторожничал, спрашивал мягче.       Или, что вероятнее всего, его просто пробрало душевной лирикой Бан Чана.       Чанбин смерил его недобрым, хмурым взглядом. Обреченно вздохнул. Вздох этот Джисон понял по-своему, заломил брови.       — Неужели… он? — и тут же добавил. — Не то чтобы я осуждал! Вообще-то не мне что-то говорить, хах, хотя я вообще-то сказал бы, знаешь, у меня, между прочим, уже есть опыт! И очень-очень-очень хороший!       — Мы уже наслышаны, спасибо, — Чан покачал головой. — Вся школа наслышана, дай хоть тут отдохнуть. Чанбин-а?       — Порядок. Так что там с демкой?       Две любопытные пары глаз сверлили его до самого вечера. Чанбин упрямо делал вид, что ничего не замечает, и с преувеличенным интересом рассуждал на тему битов и сведения. Если бы ему дали любое другое задание, любую другую тему, он бы и с этим справился. Вообще, он справился со всем, в том числе и с тем, о чем никогда не слышал ранее, лишь бы не пришлось рассказывать о своем безнадежно трепещущем сердце. И Джисон с Чаном не виноваты, что их в подробности не погружают. Да и сам Чанбин не виноват.       Виноват только один человек, и его в домашней студии нет. Зато есть за пределами комнаты — в школе, в общем чате в ка-токе, даже, блин, в голове.       [Чат «название потом придумаю»]       [minnie_verse]: Сонсэнним Ян сказал, что все старшеклассники должны поучаствовать в минуте славы и подать пример младшеньким.       [Hwang_jin]: Это обязательно???       [felixxx]: если сынмин пишет то походу       [Spearb]: Хей, мелкий, попроси своего папу отстать от нас! : <       [i.n.]: Хен, эта шутка перестала быть смешной давным-давно       [hanji]: авхахаххахахха       [hanji]: помоему все еще смешно авхахах       [minnie_verse]: Согласен с Йенни. Не смешно.       [LeeKnowEverythiNg]: мало того что подсос так еще и зануда -_-       После этого сообщения в беседе случился настоящий кошмар: две душнилы конфы, Сынмин и Минхо, схлестнулись в словесной схватке. Чанбин следил за уведомлениями лениво, не участвуя в переписке. Однако то сообщение про «зануду» он лайкнул. Потому что Сынмин и правда был занудой.       И, что самое страшное, Чанбина угораздило в эту зануду влюбиться.       В зануду Ким Сынмина. Старосту класса. И, по совместительству, одного из членов их разношерстной компании. Просто полный провал.       Поначалу Чанбин отказывался это признавать. Примерно с тем же успехом, с которым совсем маленькие детки отрицают признаки диатеза, вымаливая лишнюю плитку шоколада — звучат убедительно, глаза серьезные, а по щекам все равно сыпь и краснота расползаются.       Вот так и Чанбин. Звучал убедительно, говоря самому себе, что мысли его — бредятина полная, да и смотрит он на Сынмина не чаще, чем на всех остальных, и ущипнуть его хочется вовсе не для того, чтобы просто так коснуться. А сердце все равно раз за разом отбивало чечетку.       Отрицание быстро сменилось гневом, но, к счастью, этап продлился совсем недолго. Зато мощно — Чанбина аж выкручивало на кровати, он рвал на себе волосы и так бесился!       На Сынмина, который зачем-то поменял оправу очков и сделался еще красивее, на его забавные и милые брекеты, на ехидные шутки, которые раздражали — ну еще бы — но всегда оказывались уместными и, блин, очень хорошими.       Бесился и на Феликса, потому что он, по своему обыкновению, превращался в тактильную лужу и щипал то за руки, то за бока, а потом вдруг вбрасывал что-то в духе «упс, уже не имею права» и не объяснял, выдерживая странную интригу. В такие моменты взгляд сам падал на притихшего Кима и выяснялось, что он тоже смотрел в ответ. Возможно, даже раньше, чем начинал смотреть Чанбин.       И Со, вместо того, чтобы задуматься и хорошенько проанализировать ситацию, затыкался и, если уж говорить совсем честно, боялся. Пиздец как боялся, что чувства его видны абсолютно всем. И по этой же причине бесился на самого себя, причем в разы сильнее, чем на все остальное.       Чанбин успокаивал себя: если бы это действительно было так, то его давно бы забуллила вся компания как минимум. Однако компания не буллила.       Буллила только Ли Черен.       — Что ты делаешь? — не выдержала она на одном из обедов и нахмурилась.       Чанбин нахмурился тоже.       Он, вроде как, не делал ничего. Просто сидел напротив, держал в руке упаковку бананового молока и смотрел в сторону. Слегка задумчиво. Слегка с попыткой выглядеть как самый красивый мальчик из слащавой дорамы.       — Тренирую свой глубокий взгляд, — свободной рукой Со поправил челку.       В его фантазиях выходило солидно. Круто было. Правда, без лепестков сакуры и замедленного саундтрека на фоне, все же реальная жизнь скучнее сериалов. Чанбина это немного расстраивало, но не сбивало с пути. Главное ведь не спецэффекты, а общий тон, верно? Кто знает, вдруг его глубокий взгляд, трепещущие ресницы и старательно выдавленный низкий голос заучку Кима покорят? Причем случайно, во время очередной их перепалки.       Сынмин ляпнет что-то ядовитое, прищурится, подготовится к ответке, а Чанбин — раз! — и как исполнит. А Сынмина — раз! — и встряхнет, пронзит, словно стрелой Амура в сердце.       Из влажных фантазий вырвало фырканье Ли.       — Получается плохо, прекрати, это странно.       — Эй! За что ты так со мной?       — Поверь мне, я как лучше хочу. Переставай давай.       Пришлось убеждать себя, что все не так погано, как Черен говорит. Эго, конечно, пострадало и дало трещину.       Чанбин понял — за помощью к ней он ни за что в жизни не обратится, и плевать, что она девчонка, а девчонки в таких вещах обычно подкованы лучше парней. Второго удара по самооценке Со может и не выдержать. Да и Черен, хоть и умница-советчица, все равно смотрит на все через призму, очевидно, женскую, а толку-то с этого, если кадрить придется пацана?       Короче, нужна тяжелая артиллерия. Мужская. Чтоб уж точно не прогадать.

🐺🐺🐺

      Первым делом Чанбин пошел к Чану.       Да, может быть, Бан не пользовался дикой популярностью и его не спасало даже крутое американское имя «Кристофер», но в любовных делах, как известно, все средства хороши. Бонусом к этому шла теоретическая часть, в которой Чан как никто другой разбирался.       Наверное, где-то в перерывах между записью песен и плаваньем он посматривал дрянные ромкомы и читал книжки-пособия для чайников, надо уточнить вопрос.       — Так, значит, это Сынмин?       Чанбин скромно кивнул. В моменте он почти пожалел, что пришел именно к Чану, потому что неожиданно вскрылось, что Бан чересчур долго мычит и думает, а с терпением у Чанбина не все гладко.       — Угу-у… понял.       — Чан, блин.       — Я думаю, правда. Погоди минутку…       Нет, это определенно была ошибка. Глупая, опрометчивая, стоящая гордости и времени. За время обиднее всего — Чанбин мог бы сто раз поболтать с другим чудом из Австралии, тем, что порасторопнее и, что весьма кстати, тесно общается с Сынмином.       Однако и это в какой-то степени риск: вдруг Феликс не удержит язык за зубами и расскажет все своим дружкам?       Основательно испугаться за свою шкуру Чанбин не успел. Чан радостно хлопнул в ладони и улыбнулся глазами-щелками.       — Сынмин-а же у нас спортсмен, да? — он не то чтобы нуждался в ответе, но Со растерянно кивнул. — Это уже что-то общее! Ну, в теории. Как у тебя с, м-м, бейсболом?       Чанбин растерялся еще сильнее. С бейсболом? У него?       — Ну, держал эту клюшку пару раз…       Если честнее: держал он не клюшку, а биту, и всего однажды, когда Сынмин предложил товарищам выпросить у учителя физкультуры спортзал на часик после уроков. В тот день на своеобразную тренировку Сынмина пришли не все из компании, зато он сам залетел в школу подготовленным, с формой и всем прочим.       В итоге практически все время Ким безрезультатно пыхтел над Чонином и его подачами в пол и потолок, а весьма преуспевающий Чанбин как-то прошел мимо его внимательных глаз.       Ладно. Если еще честнее, то свою порцию внимания Чанбин таки получил. Ровно в ту секунду, когда из всей серии подач разочек промахнулся. Сынмин пробежался за мячом, бросив через плечо насмешливое «мазила», и стало как-то неприятно. Но в долгу Чанбин не остался — он сказал, что хотел погонять его тощую задницу по всему залу. Один-один.       — …короче, не вариант.       — Угу, понял, — Чан будто бы предполагал такое развитие событий, а потому сразу нашелся с альтернативой. — Тогда просто спорт? Зал? Знаешь, Сынмин как будто бы выглядит как парень, которому, ну, знаешь… Нравятся мускулы и все такое.       — С чего ты это взял?       Вот здесь необходимо какое-то пояснение. И Чанбин ждал, причем крайне сосредоточенно, но Чан только уставше потер лицо и тяжело вздохнул полной грудью.       Не знал, что сказать? Или все-таки знал, просто на своем примере, оттого и реакция такая? Внутри зашевелилось и закололо, Чанбин неосознанно опустил взгляд на чужие плечи.       У Чана, как и у всех пловцов, руки что надо: широкие, подкачанные. Еще ему повезло родиться каким-то долговязым при своем невысоком росте, с этими длинными, прям как у Сынмина, конечностями… И набирает вес Чан не так легко, гораздо проще ему удается худеть и превращать жир в мышцы…       А ведь логично. Схема до глупого проста: Чан Сынмина и его вкусы на самом себе проверил, может, заметил, как Сынмин на него пялится? Тогда и двусмысленные фразочки Феликса вполне объяснимы.       Тишина так звонко ударила по голове, что Чанбин не понял, как успел завестись. Благо, что быстро остыл: во-первых, Чан бы ему в таком случае сказал честно, в лоб, не стал бы водить за нос, а во-вторых…       Чанбин просто знал, что станет лучше, если достаточно постарается. Да, его организму потребуются усиленные тренировки, какая-нибудь особая диета, но он готов. Ради любви можно пойти практически на все, даже если ее придется заслужить. Впрочем, не впервой.       — Ну… скажем так, мои догадки, — чужую мнительность Чан не просто не развеял, а наоборот, лишь укрепил. — Вообще не так важно, откуда я это знаю, правильно? Важнее, что это, типа, факт. Поэтому сконцентрируемся на качалке.       Разбушевавшуюся ревность Чанбин кое-как унял. Поблагодарил за совет, за скинутые в личку видео с домашними тренировками. Гантели дома у него имелись, правда, этого было мало для жесткого наращивания банок в нечеловеческих условиях.       На досуге Со составил расписание, потратив пару-тройку листов формата а4: понедельник — спортзал (потому что понедельник — день тяжелый, и веса у него будут такие же), вторник и четверг — отдых в связи с хобби и репетитором по математике, среда — спортзал. С пятницей и выходными непонятно: то ли забить все свободное время и потом умирать от боли во всем теле, то ли как-то сжалиться над самим собой.       В конце концов, Чанбин разрешил себе отдохнуть в воскресенье, набраться сил перед началом недели, а в пятницу его ждет не силовая, а кардио. Силовая — в субботу.       — Это пиздец, чел, — Хан неодобрительно покачал головой. — Ты уж извиняй, но я столько батрачить не буду.       — А ты тут причем? Это я для себя.       — Так Чан-хен же всех позвал.       Чанбин медленно, как в самом плохом ужастике, снятом на коленке, повернулся к Чану. Тот пожал плечами.       — Я подумал, что тебе нужна поддержка. Да и втроем веселее, чем одному, не так ли?       Возможно, веселее и было. По крайней мере, Джисону так точно: он постоянно болтал, заряженный непонятно для каких целей необъятной энергией, ржал и потел за всех. Чанбин же периодически косился в сторону Чана.       Никто не без греха, как говорится. Подумаешь, от чувства соперничества никак избавиться не может. Имеет право, между прочим! Да и не он виноват, а Чан, что очень уж подозрительно себя ведет.       Но братву на сиськи — в их случае — письки — не меняют, верно? Если уж Чанбин не зря изводит свою нервную систему и Чан как-то метит на Кима, то они как-нибудь договорятся. Раньше же договаривались не съедать последний кусок пиццы, когда оба его хотели? Так и сейчас. Хотя некрасиво, конечно, Сынмина с едой сравнивать.       С другой стороны — честнее некуда. Чанбин еду все-таки любит. И Сынмина. Немножко. Ну влюблен так точно!       Вопреки мечтам и влажным фантазиям, физические изменения ожидаемого результата не приносят. Чанбин немного расстраивается, что его некогда «спящий», а теперь вполне себе «бодрствующий» рельеф впечатляет не того, кого нужно.       Однако из‐за воплей Джисона погрузиться в пучину отчаяния не получается. Не потому что друг поддерживает, успокаивает, нет. Потому что друг, блин, раскачался быстрее и круче!       — Смотри-смотри, — Хан упирает кулаки в бока и расправляет плечи ещё шире, чем они есть. — Видишь?       Хенджин, кажется, уже устал вымучено кивать. Феликс с другого края залил пол слюной.       Какой же Хан Джисон мудак, а.       — Чего это вы трое на железо накинулись? — по лицу Минхо не разберешь, нравится ему все или нет.       Да и по рукам тоже не разобрать — те вечно Джисона щупают, причём в местах самых разнообразных.       — Здоровый образ жизни, — Чан улыбается, чешет затылок. — Да и выпускной скоро. Хочется на фотографиях красивыми быть, да, парни? Подтянутыми, все такое.       Тон у Бана неловкий, выдающий ложь, или это Чанбин придирается. Неясно. Зато при упоминании выпускного большая часть компании морщится и ныть начинает, а второклассник Чонин фыркает и издевается. У него ещё целый год впереди, понять можно.       — А что за упражнения вы делали? Я тоже хочу!       Похоже, после демонстрации мышц этот год Чонин настроен потратить в качалке, раз решительно напрашивается со старшими на тренировки. Минхо делает вид, что не подслушивает. Феликс обречённо вздыхает и убирает руку с бицепса.       — Это все, конечно, классно, но я расстроен, что моего любимого твинка превратили в какую-то секс-машину.       — Секс-машину? — морщится Хенджин.       — Твинка? — Джисон морщится тоже.       — А мне так тоже нравится. — как бы между делом вставляет Минхо.       Ну вот, неплохая получилась история: интересная, весёлая, порой немного грустная, а главное — поучительная. Сам постараешься — получится ровным счетом нихера, зато у остальных все круто.       Чанбин ненавидит завидовать, да и редко когда себя на подобном ловит, но сейчас, положа руку на сердце, готов признать: он завидует. По-белому, не настолько он зол, но сильно. Разве он не достоин тех же слов от Сынмина? Или восторженных глаз, какие сейчас у Ёнбока? Ну же? Совсем немножко?       — Сильно бьешь, хен?       Сынмин высокий, его бормотание щекочет висок. Чанбин, крепко задумавшись, не сразу замечает блестящие брекеты прямо перед собой.       — А?       — Сильно бьешь, говорю. — темные глаза стреляют из-под очков, оценивают плечи. Он фыркает. — Наверное.       И кто бы мог подумать, что смешки и улыбки Кима работают на Чанбина исправно, как красная тряпка для быка. Заводят буквально с пол-оборота.       — А ты хочешь проверить? — Со щурится опасно, пальцами щелкает, как будто бы правда угрожает.       Сынмин лыбится еще шире, крякает сквозь железяки во рту. Знает же, что неправда. Так было, есть и будет всегда.       — А ты сначала догони, коротышка.       На ходу перекрикиваться тяжело, тем более, что свободу слова в старшей школе учителя не жалуют. Мельтешащую в толпе макушку Чанбин планирует преследовать до конца, до кабинета директора Пак Джинена, где их позже отчитают за неподобающее поведение. Но пока что он просто бежит, превозмогая усталость и одышку, и на дразнящее «тумбочка» вопит во всю глотку «вешалок не спрашивали!». И это ощущается как что-то, ради чего стоит продолжать бороться.

🐿🐿🐿

      Джисон громко чавкает жвачкой и выдает безапелляционное:       — Тут точно нужен рэп.       Во-первых, нахера ему солнечные очки в спальне? Чан красноречиво косится на окно. Там уже как полчаса накрапывает мелкий дождь. Солнцем даже и не пахнет.       Во-вторых, Чанбин искренне не помнит, какие мелкие проступки в жизни привели его к тому, что он сидит и выслушивает экспертное мнение Хана. Ладно Чан, ладно старшая сестра, ладно припизднутый, но мудрый Минхо… Но, блять, Хан? Хан Джисон?       Хотя, прошлой ночью Чанбину идея абсурдной не казалась. Подумалось, что если вариант с Чаном и его теоретической базой не прокатил, то, должно быть, есть смысл пойти ва-банк и обратиться к человеку, который знает примерно ничего, но неожиданно умеет все. Тем более, что он уже почти три месяца бегает за ручку с самим Ли Минхо, а это, на минуточку, чуть ли не главный безумец не то что класса — школы. Значит, Джисон что-то в этой жизни да понимает.       Например, как находить подход… к разным личностям.       — Рэп? Ты уверен? — Чан разделяет мнение Чанбина и откровенно не вдупляет.       И максимально сглаживает углы, спасибо ему за это. Со выразился бы в разы жестче.       — Ага. Крутой, с клевой читкой, с прямым признанием в лоб. Это сработает, я зуб даю.       Улыбка у Джисона десневая, ровная, и кулаки чешутся ее поправить. Два скептика сверлят его взглядом, Хан не смущается. Напротив — постукивает ногтем по одному из передних зубов.       — Нет, — не выдерживает Чанбин и качает головой. — Забудь все, что я тебе сказал, ничего не надо. Сам разберусь.       Ножки стула противно скрипят, явно напрашиваются, чтобы их нахрен отломали. А импульсивный в моменты расстройства Чанбин не на такое способен! Он вообще способен на многое, почти на все, кроме как придумать план завоевания чужого сердца. Очень жаль, этот навык пригодился бы.       — Ну и зря вы оба, — Хан оскорбленно задирает подбородок. — меня не слушаете. Мне напомнить, что кто из нас троих вообще-то в отношениях? Иди-иди, Чанбин-хен, иди и просри свой шанс с Минни!       Чанбин останавливается прямо у двери. Оглядывается через плечо.       Мысленно решает, что сделать первым: затолкать его тупые очки ему в задницу за то, как он так нагло хвастается личной жизнью, или все-таки лопнуть его безмозглую башку как пузырь из жвачки?       Нет, лучше начать с языка. Просто чтобы он больше Сынмина никогда так не называл. Ему нельзя.       — Передумал? Это правильно. Садись-ка. И помалкивайте оба, пока я объясняю, окей? Я, между прочим, не прикалываюсь. Реально идея годная.       Слушать Джисона тяжело, но только в первые несколько секунд. А затем, словно по волшебству, сознание проясняется, а слова обретают какой-то смысл. Хан предлагает написать песню и выступить с ней «как в том фильме с Леджером, я название забыл, ну ты понял, короче», и Чанбин честно признается — не понял, не смотрел, да и понятия не имеет, что этот Леджер такое.       Судя по круглым глазам Чана, этого говорить не стоило.       — Ниче, исправим, — Хан уже громко стучит клавишами ноутбука. Мгновение — и уже включается видеоролик с Ютуба. — Смотри и запоминай, хен, это нам пригодится.       По качеству съемки Чанбин догадывается, что фильм старый. По подпеванию Джисона — что дрянные ромкомы любит он, а не Чан.       Чан вообще как-то стыдливо прикрывает рот ладонью и на всякий случай отсаживается подальше. Что-то подсказывает, что опасается он явно не сцены из фильма, где какой-то пацан скачет по трибунам и поет в микрофон.       — Вот примерно так и сделаем, — ставит на паузу Джисон и кивает уверенно. — Романтично, Сынмину понравится, он как раз дорамы обожает. Он оценит, я точно говорю.       — Сделаем?       — Конечно, сделаем. А ты как думал? Мы тебя одного не бросим! Мы же братаны!       О. Так вот чего Чан боялся.       Забавно, кстати, что в этот раз Бан не предлагает участвовать всем, как раньше. Но и не сопротивляется. Какое самопожертвование! Чанбину приятно, скрывать он не станет. Приятно, чуть-чуть стыдно, больше всего — страшно. Из них троих Джисон самый заряженный, оно и ясно — не ему же душу раскрывать, сердце.       Он с видом знатока добавляет:       — Только надо трек самим сделать, чтоб круче было. Душевнее, типа, со всей любовью Чанбин-хена.       — Так-так, хватит! Без подробностей, все всё понимают.       Уши у Со горят во время всего процесса написания песни. В груди копится смущение и необъяснимая тяжесть, из-за чего он сидит надутый, случайно толкает локтями Чана и извиняется, чтобы потом снова случайно толкнуть. Ну а какого послушания от тела нужно ожидать, если в голове черти что?       Эпитеты всякие разные, вспышки света — улыбки и глаза Сынмина. Иногда — что-то путное вроде красивых строчек или как минимум рифмы.       — Можем сделать так, типа в самом начале мы с Чаном бормочем… Нет, лучше ты нас зовешь, а мы отвечаем, такие, — Хан включается сразу, отдается со всей страстью, сам себя перебивая. — Ты такой «хен, хен, хен, посмотри туда, он такой милый, я хочу с ним встречаться», а мы с Чан-хеном такие типа «куда смотреть? куда?», а ты продолжаешь «вон там, вон, пойду к нему», и дальше первый куплет пойдет, там надо прям стиля раздать, как бы пояснить, кто такой он, хотя мы все понимаем, кто это, потом припев какой-нибудь запоминающийся, ну и так вот два раза, ну а в конце либо по-простенькому, либо как в начале болтовня наша, вдруг смешно будет… Что скажете?       Горящие глаза Джисона не затухают ни на секунду, когда Чан и Чанбин молча переглядываются. Правда, их вайбы расходятся: Чан тут же заваливается ему на плечо, беззвучно задыхаясь от смеха, поддерживая задумку, а Чанбин прочищает горло и краснеет пуще прежнего.       — Ну что сказать…       — Ту мач?       — Ну… да. Ту мач.       — А почему?       Романтик внутри Хана вынужден встретиться и с напоминанием о консервативности страны, в которой они все проживают, и с неготовностью Чанбина вопить о своих чувствах вот так смело. Во всяком случае, о чувствах не факт что взаимных. Были бы взаимные — вопрос совсем другой.       — Нет, ну идеи-то хорошие, — Чан давит смешок и пытается рассуждать серьезно. — Просто… перебор. Можно оставить все, только слегка поменять текст, м-м, некоторые слова… и выйдет очень даже неплохо, да? Например, не «он милый», а, м-м, что-то более нейтральное…       — Как поменять «он милый» на что-то «более нейтральное»? — в ответ Джисон хлопает ресницами. — «Оно милое»? Бред же! Тут никак не поменяешь!       Чанбин прячет лицо в ладонях. Мало того, что в любви признаваться заставили, так еще и — возможно — к кому-то, кто даже не «он», а «оно».       Надо было поломать стул и уйти. Или засунуть очки в задницу Джисону и уйти.       Или что угодно сделать, но уйти, блин.       — Я придумал.       Голос Хана звучит удивительно низко и довольно. Чанбин робко подглядывает в щель между пальцами.       — Это будет песня для нуны.       — Для какой еще нуны?       — Ну как? Для нуны, — Джисон усмехается загадочно, ковыряется в ноуте Чана. — Для красивой, милой, любимой тобой нуны, которую я только что выдумал.       Надо было уйти. Чанбин обреченно стонет. Ласковая ладонь Чана гладит по плечу. Не успокаивает.       — Я все еще логику не улавливаю. У меня сейчас мозги вскипят, мы какой-то херней занимаемся, серьезно, давайте по домам разойдемся и–       — А прикинь, как Сынмин ничего не поймет?       Чанбин не уверен, что Джисон уже вступал в близость с Минхо, но, похоже, припиздь именно от него подхватил. И дай Бог только половым путем, а не воздушно-капельным, иначе под угрозой абсолютно все.       — Ну пораскинь извилинами, хен, почему я за всех тут думаю, — Хан притворяется разочарованным. — Мы же все знаем, что Сынмин ненавидит, когда он чего-то не понимает. А когда он чего-то не понимает, он начинает об этом думать! Постоянно! Представь: вот мы выходим с этим номером, ты поешь, выкладываешься с душой, он сразу замечает, какая ты крутая суперзвезда, хотя, конечно, мы все крутые, так вот, ты поешь, зажигаешь толпу, можешь даже специально на него пялиться, типа намек ему давать, как будто шанс, а сам поешь про безымянную нуну… Он же с ума сойдет! От непонимания и ревности! Ревность, хен, ревность — это наше оружие. Не только тебе одному страдать, правильно? Пусть знает, что может тебя потерять.       — Джисон, — глухо отзывается Со. — С чего ты вообще взял, что он будет меня ревновать? Скорее начнет издеваться и подшучивать надо мной и этой… нуной.       — Не узнаешь, пока не попробуешь.       И — сюрприз — говорит это Чан, заставляя выпрямиться и поднять глаза. Выражение лица у него странное, чем-то похожее на эмоцию отвращения, а это значит, что предложение Джисона ему очень нравится. Двое против одного… Похоже, варианта отказаться у Чанбина нет.

🎤🎤🎤

      — А что сегодня? Праздник какой-то?       — Да нет, вроде… Просто так всех в актовом зале собирают.       Голоса в коридоре сливаются в неразборчивый гул, долбящий по вискам. Джисон усугубляет положение, подпихивает в спину и громко обращается ко всем знакомым и не знакомым ему людям:       — Не просто так! Сегодня — просто бомба! Эксклюзивный номер группы «3racha», повторка только на выпускном!       Голова сама по себе втягивается в плечи, делая Чанбина еще ниже. Ладошки потеют как у младшеклассника, он незаметно вытирает их о брюки и замыкает неровный строй их компашки. Краем глаза замечает родинку на шее у Сынмина, прямо над воротником белой рубашки.       — Трирача? Как шрирача? — по-лисьи узкие глаза Чонина сияют от любопытства.       — Ага, такая игра слов. Сам придумал!       — Сам придумал, и нам не сказал? — Хенджин выглядит слегка задетым.       — Сам придумал, и нам не сказал, — вторит Чан.       Кажется, у него больше претензии к названию группы, о которой он еще вчера знать не знал. Чанбина же заботит вся та ересь, которую Джисон сейчас собирает бескостным языком. Причем тут выпускной? Если действительно запрягут что-то делать, то он Хана голыми руками задушит. О чем, собственно, и оповещает громко, чтоб все знали.       — Да ладно тебе, хен, — Джисон шепчет на ухо, оправдываясь бегло, потому что их вот-вот позовут на сцену. — Мне пришлось так сказать, иначе зал бы не отдали! Я что, виноват, что у нас трибун красивых нет? Или ты хотел бы в классе все это петь, с динамика на телефоне? А тут колонки классные. Круто будет, хен, я тебе говорю.       Микрофон в потных руках норовит выскользнуть, и Чанбин искренне молится всем известным ему богам, чтоб их выступление прошло без каких-то казусов. И, желательно, быстро. Со никого и ничего не стесняется, любит наводить суету и привлекать всеобщее внимание, а тут готов провалиться под землю и никогда наружу не вылезать. Еще как-то непривычно видеть своих друзей далеко, аж через несколько рядов, в окружении других школьников.       Какие у них будут реакции? А что они думают сейчас? Ну ладно ноунеймы, ему на них наплевать. А ребята? Вон, Феликс машет рукой. Хенджин ожидает начала, глупо приоткрыв рот. Минхо фоткает их, напрочь забывая о существовании вспышки, и Чонина с этого уносит настолько, что он сгибается и хохочет за спинами учителей. А Сынмин…       А Сынмин смотрит. Дергает губой из-за эпизода с фотками, но смотрит. Внимательно так. В душу самую заглядывает.       Чан похлопывает по плечу, отвлекая. Шепчет «не переживай, мы рядом», и это трогательно, на самом деле. Поблагодарил бы, да музыка уже начинает играть.       Вопреки наставлениям Джисона, в сторону Сынмина Чанбин лишний раз взгляд не бросает. Глаза, конечно, то и дело соскальзывают на нужный ряд, но вместо этого промахиваются и останавливаются на учительнице мировой истории. Госпожа Со Чжун Хи неуверенно хлопает: мелодия качает, и дети вокруг веселятся, жаль, что полному расслаблению мешают строчки «вау, она так горяча». Джисон еще, как назло, эти слова выдыхает прямо в микрофон. Неловко. Пара ласковых от педагогов точно прилетит.       Зато огребут втроем.       Втроем не так уж и страшно.       Втроем, признаться честно, пиздец как круто.       Ладони перестают потеть. Или Чанбин привык и теперь ничего не замечает.       В конце концов, он машет рукой — в прямом и переносном смыслах — на все и врывается на свой парт с небывалой уверенностью, чувствуя резкий прилив сил.       — Мне не нравятся длинные волосы, но твои потрясающие. Ты заставляешь мое сердце влюбиться в тебя.       Эти строчки Чанбин придумал сам, озвучивая при парнях и алея щеками и шеей. Волосы у Сынмина за лето отросли, выгорели на солнце. Еще они подпрыгивают, пока Сынмин смеется, и челка мило обрамляет его лицо. Он и без челки хорошенький, Чанбин знает — видел пару селфи. И лоб у него красивый, аккуратный, никакой не большой и не прыщавый, или по какой там причине Ким загоняется.       Да даже если бы был большим и прыщавым — насрать. Это же Ким Сынмин. Ах, если бы он только посмотрел на себя так же, как на него смотрит Чанбин!       А Чанбин все-таки смотрит. Дает небольшого петушка горлом, попадая мимо нот, и смотрит.       — Когда мы вдвоем, улица становится красной дорожкой. Нет ничего, чтобы волноваться.       Знакомый жар поднимается к горлу, обжигая живот и легкие, и Чанбин переводит взгляд на Минхо. Лучше уж позировать на камеру, придуриваясь, чем позволить Сынмину расковырять ему грудину, касаясь без рук.       Куплет Чана, по ощущениям, проносится молниеносно. Раз — и Чан выплясывает в центре, два — и вдруг затихает колонка. Шея, спина, все те же ладони — все мокрое, футболка гаденько липнет к телу. Торс Чанбин пока что не готов показывать, так что он вынужденно одергивает ткань дергаными движениями и плетется к выходу со сцены. Ноги наливаются железом, не хотят слушаться и возвращаться к ребятам, но разве когда-то желания сбывались?       Вот бы сбылось одно-единственное. Большего не надо.       С крайней ступеньки Чанбин чуть ли не слетает, запутавшись в ногах и ненароком задевая плечом директора. Пак Джинен на угрюмое извинение улыбается еще шире, подмигивает.       — Вы подняли мне настроение, — и цепляет пальцами стойку с микрофоном.       Это пиздец как странно. И предчувствие отчего-то нехорошее.       Пара-тройка стульев уже пустует: похоже, те несчастные, которых притащили сюда силком, рванули из зала со скоростью Флэша. Это удивляет — Чанбин рассчитывал, что свалит половина, если не больше. Такой вот приятный разрыв шаблона, столкновение ожидания и реальности.       На эти свободные стулья парни и плюхаются, постепенно восстанавливая дыхание. Чанбин чувствует бедром тощую ляжку Сынмина, правой щекой — его взгляд. Сам сидит ровно, будто проглотив швабру. Плечи слабо ноют от напряжения. Может, попросить Ёнбока сделать массаж?..       На чужие пальцы Со осторожно посматривает и с неохотой отворачивается.       Волнительно. Благо, что с левого края верещат пубертатные школьницы, пытаясь позвать кого-нибудь из «виртуозного трио». На них хотя бы можно отвлечься.       — Скажу честно, я и не знал, что у нас есть такие талантливые ребята!       Пак Джинен определенно не должен улыбаться и нахваливать их. Как минимум за коряво поставленный танец (ну они же не айдолы, им простительно), как максимум — за текст. Учителя перешептываются недовольно, но возникать не торопятся.       Что ж. Все не так плохо, да ведь?       — Ащщ!       Чанбин хмурится, следит за тем, как Чан хватается за коленку и морщится. Чонин виновато вздыхает.       — …Прости, Чан-хен…       — Все нормально, Нини, ничего страшного…       — …прости, Чан-хен, у тебя есть парень? — продолжает Чонин уже увереннее. Минхо одобрительно хмыкает. — Извини, что спрашиваю…       Подшучивать начинают быстро. Хенджин портит укладку, над которой наверняка пыхтел все утро, и задыхается от смеха. К своему счастью, Чанбин сидит на другом конце ряда, так что до него доносятся только обрывки фраз. Да и с его ракурса почти не видно ни румяных щек Чана, ни скулящего в ладони Хана.       Друг из Чанбина правда классный, об этом все говорят, но он так не по-дружески радуется, что его никто не донимает, и на всякий случай сползает по спинке кресла вниз, подальше от стервятников.       — Вы про «чувака на свэге» не забывайте.       Сынмин, падла, подается вперед и открывает притихшего Чанбина. Месть настигает мгновенно — Со бьет кулаком по костлявому плечу. Очки съезжают на нос, позволяют заметить легкий слой тональника и дрожащие ресницы. Осознание, что он правда мог сделать больно, настигает после, Чанбин дергается вперед и хочет было проверить состояние Сынмина.       Зря волновался. Гадина Ким морщится для виду и едва ли сдерживает широкую-широкую улыбку.       — Ты меня напугал! — возмущение плещет через край, вынуждает снова зарядить по плечу кулаком. — Ну кто так делает?       — А кто сначала бьет, а потом волнуется? Ты такой глупый, Чанбин-а.       Вот это заявление! Чанбин бы поспорил, кто из них глупее, у него куча аргументов в запасе! И обязательно это сделает в ближайшем будущем, когда Сынмин опять начнет обзываться. А это точно произойдет, общение у них на обоюдных подколах и строится. В данную минутку хочется наконец отпустить себя, расслабить плечи и цокнуть в ответ. И рассмеяться громко, на ухо, зная, что Сынмин с ума сходит, если кто-нибудь шумит и уж тем более наклоняется так непозволительно близко.       Родинка на шее Сынмина похоже на шоколадную крошку. На вкус вряд ли сладкая, скорее соленая от пота или такая же, как и вся кожа в принципе.       Если Чанбин скажет, что ему необходимо это проверить ради научного исследования, ему хоть кто-то поверит? Хотя бы наивный Хенджин?       — …Нет, мне все-таки интересно, кому пришла в голову идея написать про Шрека… — интересуется тихонько Хван.       Минхо непринужденно отзывается:       — Кто больше на Шрека похож, тот и придумал.       — Это грубо, хен.       — Неужели?       — …Надеюсь, их талант и артистизм нам всем еще пригодится!..       Надо же, Чанбин настолько погрузился в изучение родинок и бубнеж друзей, что позабыл, где вообще находится. И лучше бы не вспоминал. Пак Джинен вскоре заканчивает свою речь, подзывая всех старост на личный разговор, актовый зал разражается аплодисментами (разобраться бы еще, кому конкретно они адресованы), а творческий коллектив «3racha» молча переглядывается.       Чан, словно заглядывая наперед, набирает полную грудь воздуха и призывает Чанбина к миру:       — Чур Джисона не душить, ему еще выступать… Нам всем еще выступать.       — Вот именно! Из-за него!       — Эй! Я как лучше хотел!       — Не всем, — басит Феликс. Он тычет маленькими пальцами и смеется надрывно, пугая сидящих впереди второклассниц. — Лично я буду играть в «Лигу»!       — Ты будешь проигрывать, а не играть. Это совсем другое.       — Бронза, бронза!       Со все же тянет руки к изумленному Хану под скандирование «Бронза, бронза» от Чонина и Минхо. Последний в игры практически не играет, отдавая предпочтение просмотру каких-то аниме или прочтению манги, но использует свой громкий голос для морального уничтожения Ёнбока. Целых две жертвы на один квадратный метр, это слишком много. Так уж и быть, Хан Джисон, живи и благодари тот день, когда Феликс впервые слил катку их задротской банде.       О возвращении Сынмина в первую очередь говорит его неуловимый запах парфюма. Во вторую очередь — деликатное прикосновение к плечу. Чанбин оборачивается, сдвигает ноги так, чтобы Ким легко прошел к своему стулу, и незаметно проверяет, не потная ли футболка в том месте, где его коснулись пальцы Сынмина.       — Что сказал Джинен? — с ходу спрашивает Джисон.       Чановский подзатыльник творит чудеса — Джисон прикусывает язык и исправляется.       — Что сказал уважаемый директор Пак Джинен?       Сынмин деловито поправляет очки указательным пальцем и медленно обводит отличившуюся троицу взглядом.       — Кто из вас писал текст?       — Э-э…       Во время написания песни Чанбин думал, что умрет от стыда: близкие друзья знают, о ком на самом деле поет его сердце и для кого он на самом деле старается. В итоге гораздо выше шанс умереть прямо сейчас, когда друзей уже не двое, а семеро, и Чан с Ханом кивают в его сторону. Предательство чистой воды!       — Ну нет, конечно, мы тоже помогали…       — Но совсем немного!       Чанбин грозно пялится из-под штрихообразно уложенной челки и помалкивает. Отнекиваться поздно: Чан и Джисон навешали лапши на уши, а Сынмин уже сделал какие-то выводы и повернулся к нему.       — Пак Джинен сказал, что песня хорошая, но некоторые моменты слегка смущают. Еще он попросил меня добавить тебя в беседу для обсуждения выпускного…       Его губы честно стараются передать весь разговор слово в слово, а Чанбин честно старается слушать. Кто бы знал, что это такая сложная задача! Со стороны лицо Со кажется излишне серьезным, жаль, что на деле в ушах звучит типичная песенка из дорамы.       Да уж… Права была Черен. Чанбин старался отыграть красоту — и ничего не получилось, а Сынмину даже играть не пришлось. Он и есть — красота.       — Чанбин-а? — Ким выгибает бровь, та скрывается под длинными прядками волос. — Я для кого распинаюсь?       — Слушаю я, слушаю, — а вот отыгрывать недовольство у Чанбина выходит отлично. — Никаких нун на выпускном, беседа, все такое… Я понял.       Задай еще один вопрос — и вся уверенность Со посыпется, как домик из песка под напором шальной волны, ведь он бессовестно все-все прослушал. Сынмин, как ни странно, вопросы не задает.       Он берет — и закатывает глаза.       — Пф, нуна эта твоя…       «Не моя! Наша!» — внутренне воет Чанбин. «И вообще не наша, а Джисона!»       Надо бы потом как-нибудь ляпнуть это при всех, чтобы Хану уж точно досталось. Своеобразная карма в виде Ли Минхо.       — На старых потянуло? — зачем-то продолжает Сынмин. — Кто-то из школы?       Окей. Возможно, Джисон заслуживает пощады, раз его дебильный план работает. Ким звучит небрежно, незаинтересованно, а сам ковыряет ногтем спинку стула перед собой и ждет ответа. Это… что-то да значит.       — Может быть.       — Может быть?       — Может быть.       — Я ее знаю?       — Ну… я бы сказал, очень хорошо знаешь.       — Ли Черен?       Чанбин осоловело моргает. Прокашливается. И все не понимает, почему именно Черен. Сынмин смотрит сквозь него, на другой ряд. Наверное, на этих пустых стульях и сидели Черен и ее подружки, Чанбин как-то не в курсе. Не на том сосредоточен был во время выступления.       — Кхм… она, вообще-то, помладше тебя будет.       Ему почудилось, или Сынмин правда выдохнул… облегченно?       — Тогда не знаю, — мираж рассеивается, и Ким вновь ворчит. — Может, госпожа Со Чжун Хи?       — Эй! У меня вообще-то есть вкус!       — Да? А я что-то не заметил.       — Да ты знаешь, что я-       — Мистер «Крутой рэпер» и его главный фанат! — Джисон складывает ладони рупором и вопит чуть ли не на весь зал. — Вы нас вообще слышите?       Чанбин и Сынмин вздрагивают одновременно.       — Да пусть тут жопы отсиживают, какая разница, — в противовес Джисону, Минхо цокает и тянет к выходу. — Нам же больше еды достанется.       Живот при упоминании слова «еда» обиженно скручивается, намекая, что совсем скоро начнет бунт, и все-таки приходится отправиться в дешевую раменную. По пути Сынмин отстаивает свою честь, гундит, что вовсе он не фанат и никогда им не станет, а Чанбину, честно говоря, так все равно. Главное ведь не это.       Главное, что уже тише Сынмин приглашает на первое собрание организаторов во вторник и касается его прохладной тощей рукой, пока идет рядом. Частые встречи вплоть до экзаменов и какой-никакой физический контакт — этого вполне достаточно, чтобы почувствовать крылья за спиной.

🐶🐶🐶

      Нахождение в одной беседе подразумевало более частый контакт, и Чанбин, само собой, радовался. Радовался и воображал всякое.       Например, как Сынмин тянет его за руку в сторону актового зала, чтобы задержаться после уроков и еще раз обсудить сценарий. В своих фантазиях Чанбин ноет в ответ, но идет послушно, довольствуется прохладными пальцами на своем запястье, а затем, как-нибудь невзначай, по наитию, переводит тему разговора в нужное ему русло. Узнает что-то новое, то, чего не знают другие парни и девушки, чувствуя себя особенным и единственным, кому Ким бы доверился. Может, поделится чем-то личным тоже, так сказать, справедливости ради. И так, спустя парочку репетиций и прогонов душных номеров, привычка тусить вместе лишь закрепится, и гулять они будут уже без повода. Просто так.       А потом, конечно, с поводом.       Потом Чанбин не струсит и поправит его челку, а у Сынмина перехватит дыхание. Или вовсе уточнит у Феликса, какие цветы Сынмин обожает, и притащит целый букет. Если надо — нарвет голыми руками.       — Устал я, сил моих нет больше, — Джисон вздыхает, задевает локтем случайно.       Задевает второй раз — намеренно.       — Ну чего тебе? — Чанбин отвлекается на него, хотя смотреть на аккуратную прическу старосты в разы увлекательнее.       — Хватит залипать, урок уже кончился. И вообще, у меня есть предложение.       Тело отозвалось быстрее: брови тут же нахмурились, глаза — сузились. Предложениям Джисона Чанбин больше не доверял.       — Не смотри на меня так! Я же не грабить банк зову. А так, в караоке. Попеть. Глотку сорвать.       — Спасибо, уже напелись на сто лет вперед.       — Ты такой зануда, хен. Ну пошли, а? Пожалуйста, — Хан — прилипала, дергает за плечо.       Чанбин бы врезал за такое наглое вторжение в личное пространство, да только понимает, что, во-первых, караоке звучит не так уж и плохо, а во-вторых — Джисон жутко стесняется идти куда-то в одиночку.       — У меня душа поет, хен, а нужно чтоб пел рот. Пошли, а? Я еще всем остальным напишу, толпой как завалимся, — и наклоняется еще, шепчет. — Выберешь «Romantic sunday» для кое-кого и предложишь спеть дуэтом, подумай. Минни тебя за такое расцелует!       В конце Хан посмеивается, комментирует красноту чужих щек, и Чанбин, не сдерживаясь, пихает его в грудь. Потому что нельзя такие смущающие вещи отмечать, причем еще и вслух. И потому что «Минни» разворачивается и уверенно вышагивает в конец класса, прямо к ним.       — Чанбин-а.       За полторы недели совместной работы (вообще-то, над выпускным пыхтели еще и другие ребята, но Чанбин плевал на них с высокой колокольни) Сынмин научился включать какой-то особый тембр, которого прежде Чанбин не слышал. Вроде звучит как обычно — по-дедовски, самую малость гнусаво из-за простуды, а вроде и есть что-то неуловимо интимное в том, как Ким зовет его по имени, как смотрит на него серьезно, без шуток.       Неа. Чанбин ни разу не делулу. Это чистая правда.       — Понял, — он кивает и смахивает вещи в рюкзак одним движением ладони. — Сегодня без караоке, у нас репетиция.       — Опять? — округляет глаза Джисон. — Вам не многовато? Вы там каждый день собираетесь, а до выпускного еще почти полгода! Или вы не то репетируете, а? Негодники!       Повисает гробовая тишина.       Точнее, посторонние шумы все еще доносятся: одноклассники переговариваются и покидают кабинет, Чан громко смеется рядом с Минхо, а тот сохраняет морду кирпичом и терпит. Но для Чанбина весь мир останавливает движение. В голове пусто, во рту сухо, в лице у Сынмина — непроглядная темень. Непонятно совсем, о чем он думает и какие чувства испытывает, пока вот так прожигает Джисона взглядом.       А потом этот взгляд переходит на Чанбина, как будто он виноват. А он не виноват ни в чем!       — Я в актовом зале. Жду через десять минут.       Прическа у Сынмина даже со стороны затылка красивая. Судя по ровной линии волос, стригся он совсем недавно. Как бы не забыть поставить щелбан.       Однако первый щелбан прилетает Джисону. Он шипит из-за сильного и неожиданного урона и прикрывает голову руками.       — Не помогаешь, так хотя бы хуже не делай, — язык чешется наговорить еще пару ласковых, но Чанбин жалеет его нежные уши и уходит вслед за Сынмином.       По правде говоря, Джисон не то чтобы делает хуже. Уже разок начудил и хватит. Но и лучше же правда не стало.       Напридумав себе всякое разное в актовом зале, Чанбин был вынужден столкнуться с жестокой реальностью: на репетициях и обсуждениях сценария они правда… репетируют и обсуждают сценарий. Щеки у Чанбина горят исключительно из-за физической нагрузки — его гоняют то по сцене, то за сценой, потому что нужно таскать реквизит.       Он в шутку возмущается, мол, почему главная звезда выполняет обязанности разнорабочего. Сынмин, не глядя в его сторону, деловито поправляет очки и отрезает:       — А нечего выделываться было. Всей школе показал, какой ты силач и певец, так теперь пожинай плоды.       Не такой эффект Чанбин хотел произвести, демонстрируя свои мускулы и стальные голосовые связки. Вместо романтики — адский труд, редкая болтовня о чем-то своем, по типу гулянок на выходных или недавно вышедшей игры, которая так нравится Сынмину и о которой совершенно ничего не знает Со, и все. По-хорошему, можно взять быка за рога, самому развить тему, разговорить Сынмина, проводить домой. Но с каждой новой неудачной попыткой Чанбин все чаще сталкивается с гиперответственностью Кима, с его плотно поджатыми и явно не собирающимися улыбаться губами, и руки как-то сами собой опускаются.              Буквально в том числе — рюкзак собирает пыль и грязь с асфальта, когда Чанбин с истинным разочарованием выходит из школы, никак не продвинувшись в выполнении своего плана по завоеванию сердца Сынмо.       — Протри.       Со вздрагивает от неожиданности, оглядывается. Сынмин придерживает лямку своего рюкзака одной рукой, второй — протягивает влажную салфетку.       — Что?       — Протри, говорю. Заляпал свои вещи, стоишь тут как непонятно кто.       Он так зыркает на испачканный рюкзак, будто это его вещь, и все тянет свои салфетки. Чанбин не грязнуля, но гордец тот еще, поэтому принимает салфетку с высоко задранным подбородком, точно не желая.       — Там не видно было, — защищается Чанбин, оттирая пыль. — Обычные люди не заметили бы, это только ты через свою лупу видишь.       — Тогда уж бинокль.       — Да хоть монокль.       — Ты и такие слова знаешь? Я впечатлен.       Их плечи едва соприкасаются, пока они идут вместе, и Чанбин самую малость удивлен. Ведь он знает наверняка, что живет Сынмин в трех-четырех остановках от школы. Совсем в другой стороне.       Спрашивать, по какой такой причине Ким решил пройтись с ним, не решается. Хотя мог бы. Очень даже мог. Не зря ведь ему как минимум собственная чуйка подсказывает, что что-то тут не то. Чанбин все равно давит в себе любопытство, понимая, что, как только он задаст вопрос вслух, Сынмин тут же найдет тысячу и один аргумент, а затем еще посмеется с недогадливости Чанбина. Или, того хуже, скажет что-то в духе «и то верно», развернется и уйдет. И никогда не захочет повторить. Такой исход Чанбину не нравится.       До левого уха доносится назойливое жужжание. Не муха, не комар — мычание Сынмина. Чем-то похоже на песенку. Знать бы еще, какую.       — Что ты делаешь? — не выдерживает Со и хмурится.       — А? Что делаю?       — Ну вот это.       — Это? — Сынмин как-то глупо хлопает глазами. Так не должны хлопать глазами люди в выглаженной школьной форме с прямоугольными очками на носу. — Не знаю. Просто прикольно.       — Скорее на любителя.       — Ну вот я не-любителей и не спрашиваю.       И диалог обрывается, толком не начавшись. Отчасти Чанбин злится — все у них по-дурацки, не как у людей. Он уверен — будь на его месте любой другой из их компании, все бы развивалось иначе. Неужели это что-то с Чанбином не так? Или у них в целом динамика такая припизднутая?       А может, оно и к лучшему. Душу греет это наивное чувство исключительности. Бонусом еще можно всякую херню делать или говорить — все равно на одной волне. Исключительно-дурацкой.       — Выступай с этим номером на выпускном.       — Шутишь, что ли?       Чанбин определенно шутит, и ради шутки он стойко сдерживает усмешку, серьезничает. Очень уж доставляет ему эта глуповатая гримаса Сынмина. Не с той ноги сегодня встал?       — Ты знал, что у тебя глаза треугольные, когда ты удивляешься?       — Не знал.       — Неужели? Умник Ким Сынмин чего-то не знает, ало, люди!       Громкий шутливый крик Чанбина разлетается по всей улице, и Сынмин разрывается меж двух огней — сначала закрывает уши, тем самым спасая барабанные перепонки, а потом жертвует слухом и лупит по плечу со всей силы. Смех превращается в болезненное ойканье.       — Не вопи так! Дурак. Люди подумают, что ты больной, а я больным стану чисто автоматически, потому что я рядом с тобой, — для гундящего душнилы Ким чересчур часто светит своей улыбкой. — И никакой я не умник, это только вы меня так зовете. Умник у нас Минхо.       — Ничего он не умник!       «Во всяком случае, ты умнее будешь, уж точно!»       Чанбин одергивает самого себя, исправляется, пока внимательный Сынмин не сделал акцент на его розовых скулах.       — Ну как, он умник, конечно, да и мы все по-своему умные, просто он по-другому. Не так, как ты.       — А это еще что значит?       — Не знаю. Просто не так и все. Вообще, все не такие, как ты.       Сынмин косится и затихает. Не то чтобы стесняется смотреть прямо, скорее просто не определившись, как реагировать. Если это смущение, то Чанбину лестно. Как будто получил ачивку, тыкая рандомные клавиши и не ожидая успеха. Камешки под ногами шуршат, отскакивают от подошвы кроссовок.       Один из таких — мелких, причудливых — Ким пинает далеко-далеко и вдруг говорит:       — А Ёнбок назвал йогурт фруктом.       Чанбин теряется на какое-то безумно долгое мгновение. Не то ожидал услышать. Да и… какой, блин, из йогурта фрукт?       — Какого…       — Ага, — перебивает и хихикает Сынмин. — Только ему не говори, что я рассказал. Он обидится и не позовет меня играть.       — Неа, он скорее тебя просто отпиздит, он же тхэквондист. Сколько у него там медалек? Пять?       — Не знаю.       — Ты вообще что-нибудь знаешь?       — Неа. Ничего не знаю. И даже почему сейчас с тобой торчу не знаю.       Похоже, любые аффирмации — и мысленные, и вполне себе озвученные — работают исправно, потому что вселенная прислушивается. На волнующий Чанбина с самого начала их прогулки вопрос отвечает ехидным голоском Сынмина. Ким сначала дует щеки, как делает это на регулярной основе в совершенно рандомные моменты, засматривается на многоэтажку, в которой вот-вот скроется Со, а после выдает на одном дыхании, скомкано и невнятно:       — Ну вот теперь я точно уверен, что ты придешь домой и будешь готовить номер, а не займешься какой-то херней.       В этот раз Чанбин теряется по-настоящему. Надолго. Он хмурится, мгновенно переходя в режим обороны, потому что от словечек Сынмина его основательно так корежит. Неприятно. Получается, его сейчас как карапуза какого-то вывели погулять, а потом домой загнали и вдобавок приказали не паясничать? Хрупкое эго погоды не делает, оно лишь усугбляет положение, ущемленно скрипит и горланит.       — Это я-то не готов? Я? Я еще как готов! А ты вообще ничего не делаешь, не тебе что-то говорить!       Ну вот, теперь ущемляются и страдают оба — Сынмина тоже задевает сильно, он укалывает прищуром сквозь толстые стекла очков.       — Я буквально ведущий, дебил, я не могу ничего не делать. Ты бы хоть что-то нормальное в ответ придумал. Ладно, о чем я говорю вообще… По нуне все понятно было.       — Да чего ты ко мне прицепился?! Завидно, что мне хватает ума песню написать, а тебе нет? Или чему-то другому завидуешь?       Чанбин клянется: еще секунда — и он своим острым подбородком продырявит грудину Сынмина. Он не просто зол, он в ярости! Ощущение скверное, как будто в душу взяли и нагадили. Как будто ему дали понюхать вкуснейший пибимпаб, дали в руки палочки, а в последний момент взяли — и убрали тарелку.       В конце концов, как будто ему прямо в лицо наговорил гадостей парень, который ему нравится.       Меньше всего Чанбин ожидает, что Сынмин молча уйдет. Он рассчитывает узнать что-то новое про себя, накидывает еще несколько фраз на случай продолжения конфликта, злобно пыхтит. А Сынмин просто-напросто разворачивается и чешет туда, откуда они оба пришли. Чуть сгорбленные плечи шустро стираются из вида, а Со, пустив корни в асфальт, стоит на месте и провожает его взглядом. Глаз не отводит, хотя злится и обижается.       Все-таки плюсы и в такой западне имеются. Так Чанбин узнал, зачем Сынмин с ним увязался. Теперь ничего его с ума не сводит, гештальт закрыт. Правда, не зря говорят, что любопытство кошку сгубило.       Чанбину хочется тоскливо мяукнуть. И погибнуть.

🐺🐣

      Конфликты в компании случались крайне редко. Они и длились недолго, максимум — дня три, и ощущались нежданной липкостью на ладонях. Сразу хочется руки помыть, тщательно вытереть полотенцем и больше никогда-никогда не марать.       Конфликт Чанбина и Сынмина ощущался не просто липкостью, а застывшим пятном на гладкой, чистой, только что распакованной скатерти на кухонном столе. И, как назло, обедать садились все вместе, дружно, восьмером, а значит — страдали тоже все. Иногда даже ученики из параллели неловко переглядывались на репетициях.       — И сколько так уже? — Джисон, отчего-то охрипший и заспанный, быстро бегал глазами туда-сюда от одной парты к другой.       Спереди — Сынмин, что на перемене сидит расслаблено, не как робот, и хихикает с заскочившим в класс Чонином. Сзади — горящий дисплей самсунга, за которым Чанбин прячет перекошенное от невысказанных эмоций лицо.       — Вторая неделя пошла.       С каких пор Минхо перекочевал к ним на предпоследнюю парту — загадка, но никто не протестует. И мычит Бан Чан исключительно из-за бурной мыслительной деятельности. Задачка та еще. Как помирить тех, кто мириться явно не хочет?       Точнее, хочет, но не может сделать первый шаг. Это очевидно. О Чанбине и говорить не нужно, понятно все, да и жалуется он наедине весьма активно, а Сынмин то и дело роняет тоскливые взгляды украдкой, щеки дует в раза три чаще. Со своей колокольни виднее. Со своей колокольни напрашивается вывод: что Сынмин, что Чанбин — полные придурки.       — Надо что-то придумать, — у Чана не хватает сил поддерживать вид, что все окей.       — Ага. И побыстрее. — Джисон солидарен.       — В какой-то степени это увлекательное зрелище, — пожимает плечами Минхо. — Не смотрите на меня так, я не говорил, что против ваших идей. Просто смотреть на то, как они ведут себя по-детски, немного забавно. Но утомительно.       — Утомительно? Это мягко сказано! Тебе еще повезло, что ты не так часто с Чанбин-хеном зависаешь.       — Повезло? Ты хоть знаешь, какой Сынмин противный, когда не в настроении? Вот и помалкивай.       Крыша у Чана медленно но верно начала отъезжать. Прямо перед его носом разворачивалась драма с (возможно) (он надеется, что нет) потенциально разбитым сердцем его близкого друга, так еще и эти герои-любовники решили проверить, кто громче спорит. Хорошо, что спор несерьезный, глупый — просто соревнование «кому тяжелее живется». И ответ ведь на поверхности, вон, на парте около окна развалился и агрессивно тапает по экрану.       Тот самый человек, что был проводником из одного мира в другой. Что умудрялся одинаково хорошо дружить и с Чанбином, и с Сынмином.       Ли Ёнбок.       — Феликс.       — Что? — Джисон почти мультяшно распахнул рот.       Минхо же молча уставился. Однако Чан объяснять не спешил — слишком уж радовался внезапной догадке.       Феликс, его братишка Феликс, их матюкливое солнышко. Надежда на скорейшее восстановление общения.       — Феликс, понимаете?       — От того, что ты дважды его позвал, понятнее не стало.       Ну и похер, Минхо поймет чуть позже. Чан, не теряя ни секунды, подорвался с места и обогнул серую тучу Со. Благо, место рядом с Ёнбоком свободно — Хенджин отошел на пару минут по какой-то там важной причине, но что-то подсказывало, что его барабанные перепонки просто не выдерживали столь острую реакцию Феликса на проигрыш их команды.       — Блять какой же ты криворукий мудак я просто не могу с тебя почему ты блять именно мне в тиммейты достался–       — Не отвлекаю?       Феликс на мгновение оторвался от игры, показал всему миру свои злые оленьи глаза и сдул прядку со лба. Не получилось.       — Ну…       Он замялся, видимо, не желая хамить. Чан все понял прекрасно, кивнул, безмолвной тенью заглядывая через плечо. Тяжело вздохнул – не «Геншин». Так бы хоть подсказал, помог.       — А что? Что-то случилось?       — Я думаю, ты знаешь, что случилось.       Осознание пришло чуть погодя. Феликс глупит, бывает, но только если дело не касается каких-либо взаимоотношений. Создатель эмпатии, он, похоже, пропускал все чужие эмоции через себя, да и не просто пропускал, а проживал. Страдал, любил, смеялся, злился — испытывал все-все-все, правда, в разы мощнее, чем сам человек, чью энергетику Феликс впитывал.       Вот и сейчас на каждую колкость, проскальзывающую в разговорах, на каждое проявление холодной войны Ёнбок очаровательно-напряженно замирал и дергал ушами. Наверное, он и не замечал, что умеет ими шевелить.       — М-м… к сожалению или к счастью.       Катка подошла к концу, замигал экран окончания раунда, и Ёнбок посмотрел по-нормальному, теряя интерес к игре. Поправил прядку уже пальцем.       Чан в ответ тепло улыбнулся. Кое-что в его голове придумалось само.

🐥🐥🐥

      — Вот видишь, ты уже делаешь успехи! Ты быстро схватываешь, хен, это просто супер.       Чанбин лениво угукнул в микрофон.       Наверное, его тяжелое дыхание из-за каждого неудачного попадания по дисплею бьет по ушам Ёнбока. Как ни странно, ему вовсе не стыдно. Феликса никто не упрашивал созвониться вечером, он сам предложил, причем прекрасно зная, что Со удивительно плох во всех его любимых играх. Более того, не просто плох — он даже не слышал о них, блять. Только «Лигу» запомнил. И то из-за подколов со стороны Чонина и Сынмина.       Сынмин…       Имя покатал во рту, отмечая, как непривычно спустя неделю молчания оно ложится на язык. Раньше, поди, одни мозоли от бесконечного кимсынминкимсынмин были.       — Хен?       — Что?       — Может, хочешь поговорить?       Гребанный волшебник, использующий магию вне Хогвартса! Иначе Чанбину совершенно неясно, как Феликс пробрался к нему в голову и прочитал его мысли. Господи, как же Чанбин хотел поговорить. И — господи боже — как же Чанбин хотел поговорить, но не с ним.       В смысле, с ним тоже. Но вот с ним…       Экран телефона уныло потух, почувствовав себя третьим лишним. Конечно, до игр Чанбину дела вообще не было. Позвал бы играть любой другой — он бы проигнорировал или сказал прямо, что ему неинтересно. Просто Ёнбок — нечто среднее между ангелочком, которому отказать никак не получается, и демонюгой, который этим активно пользуется. Причем отказывать Ёнбоку тяжело даже по переписке, воображение само рисует его опечаленную моську.       Не хватало еще и такой радости к и без того потяжелевшему сердцу. Оно ныло и гудело с того самого разговора, унимаясь лишь на время — пока Чанбин спал или усердно тренировался — и раздражаясь особенно пылко, стоило Сынмину мелькнуть на горизонте длинным сутулым пятном.       А разве Сынмин вообще сутулился?       Иногда бывало. Иногда Чанбин хлопал его по хребтине и строго отчитывал за никудышную осанку. Сынмин морщился, огрызался.       — Еще бы она была нормальная, когда с такими тумбочками постоянно приходится контактировать.       — Опять ты за свое?! Сейчас как получишь! — и Чанбин, разумеется, реагировал. Отыгрывал бешенство и гонял Сынмина по классу. — А ты догони сначала! Бинни-хен — тумбочка!       Тощее тело легко лавировало между партами, изредка задевая своими хрупкими косточками углы и набивая новые синяки, и лучезарно улыбалось в лицо якобы разгневанному Чанбину. Зуд в груди распространился, поднялся выше, к плечам и шее, пока Со медленно осознавал — он просто пиздец как соскучился. Притом настолько, чтобы первым пойти навстречу. Но только возможно.       — Хен?       В левом наушнике звал Феликс. Судя по голосу, звал не первый раз и слегка бесился из-за игнора.       — Тут я, тут.       — Так что насчет… разговора?       Раз, два, три       Четыре, пять, шесть       Чанбин напряженно залип на иконку котенка. Аватарку для себя Феликс подобрал тщательно, подходило очень — белоснежный котик с розовыми лапками. Прелесть.       Семь, восемь, девять       — Давай потом как-нибудь, я только во вкус вошел. Запускай новую катку.       Микрофон прекрасно передавал любой звук, издаваемый Ёнбоком, и вдобавок к оригинальной дорожке предлагал еще жесткий пердеж и шуршание. Мысленно Чанбин сделал пометку «подарить новый на др» и героически выдержал и быстрое, но жесть какое мощное клацанье по клаве, и вдохи-выдохи, в сравнение с которыми не идет даже буйное море в непогоду.       — Сейчас тогда. Я Йенни напишу, он тоже поиграть хотел.       — Надеюсь, его мама зайдет в комнату, как в тот раз, и он раскраснеется как помидор.       Ой, лучше бы не шутил — смех Феликса глушил сильнее его недовольных придыханий.       — Он так смешно тогда пытался не злиться… Слова аккуратно подбирал, типа не ругается, прилежный мальчик Чонини.       — Правильно! Пусть поменьше матерится. Тебе бы, кстати, тоже не помешало.       — Да ладно тебе, хен.       — Не успел зайти, а тут снова кто-то кого-то учит жизни. Нудятина. — голос Сынмина прогремел подобно молнии в жутчайший ливень.       И пока Феликс отшучивался и здоровался, Чанбин растерянно глазел на две присоединившиеся к звонку иконки. Чонин и Сынмин.       В какой-то степени их появление было донельзя логичным. Золотая троица редко когда разделяется, только вместо того чтоб уподобляться другому известному золотому трио и давать пиздюлей безносому уродцу, эти предпочитали гробить свое здоровье за ноутом. Вон, один уже горбатый, второму просто вредно в юном возрасте заигрываться до ночи, а третий       А третий носит очаровательные очки и щурится, когда их нет под рукой. Чанбин бы не хотел это запоминать. Но помнит и молчит.       Господи, неужели ему одному как-то неловко?       –…да хватит уже это вспоминать, — засмущался Чонин. — Иначе начну вспоминать я, и стыдно будет вам!       — Боюсь-боюсь, — Сынмин дразнил по привычке, будь у него включена камера — еще бы язык показал.       Да, похоже, одному Чанбину неловко.       Но будет совсем тупо провести так все время, верно? И еще тупее — писать Феликсу в личку, мол, братан, какого хера? Да и что он ответит? «Прости, что позвал наших общих друзей в командную игру, не спросив твоего разрешения, потому что ты разругался с одним из них, но при этом сделал все, чтобы эта тема никак не обсуждалась»?       Ну вот, мало того, что звучит отстойно, так еще и как будто Чанбин виноват!       В общем, в голове тараканами разбегались мысли, и Со гнал их ссаными тряпками, чувствуя себя нервным и натянутым. Ну его нахрен. Если уж все делают вид, что все ок, то и он будет. И плевать, что таракашки скребут длинными усиками черепушку и выстукивают лапками: «а вдруг это возможность хорошо провести время. послушать. поговорить».       — Кого мне брать?       Самое неприятное ощущение в мире — это когда после твоего сообщения в общем чате наступает тишина. Так и здесь, правда, уже по звонку: Чанбин спросил — а остальные замолкли.       — Ты? Ты тоже играешь, хен? — Чонин слегка подвис. — Будешь с нами в команде?       — Ну… сегодня да.       Ну, ладно. Не так все плохо. По крайней мере, реакция не самая худшая. Феликс крепко задумался, перебирая персонажей, Чонин удивился. А Сынмин не был бы Сынмином, если бы сумел промолчать.       — Готов поспорить, это месть от Ликси за «бронзу», — он задевает микро и противно шуршит. — Привел сюда Бинни-хена, чтобы мы все пошли ко дну.       Чанбин забывает, как дышать.       И как моргать тоже.       Да и как существовать на эти пару минут в целом.       Со отмирает. Протирает пострадавшие глаза, гипнотизирует аватарку с пингвиненком Пороро и никак не находит в себе силы разозлиться. А все потому, что злиться на Сынмина вовсе не хочется. Ну, точнее, хочется, но на обычного и понарошку. К Сынмину, зовущему его «Бинни-хеном» с такой далекой нежностью — или кажется все-таки? — чувства совершенно иные.       Неужели такова стоимость его принципов и гордости? Одно милое прозвище?       Стыд и позор. Ты тряпка, Со Чанбин. Мокрая, дурно пахнущая, слащавая тряпка.       Прошедшие три катки сливаются в растянутый мультик. Один из тех, что в детстве крутят по каналам в неподходящее время, ведь их никто не смотрит. Чанбин выдерживает атаку какими-то новыми словами, именами персонажей, великодушно пропускает мимо ушей несколько подколов в свой адрес и облегченно, но очень-очень тихо выдыхает сразу после анимации завершения игры.       Обсуждение хиллов и какого-то дамага продолжилось, пока Чанбин безжалостно свернул ненужное окошко.       — …нет, я все равно не понимаю, почему Йенни отказывается меня хиллить, — негодовал Феликс.       — Извини меня? Я хиллю, причем всех вас, это ты никак не можешь перестать умирать! — Чонин вспыхнул бенгальским огоньком.       Вау. Со никогда не слышал кричащего Чонина, и если для такого эксклюзива необходимо убить час своего времени среди задротов, то, так уж и быть, это того стоило.       Сынмин отсмеялся — наверняка прикрывался рукавом, Чанбин ненавидит себя за эти знания — и одернул их:       — Давайте в майн? Полегче для всех будет, и никто не будет лажать.       — Майн? — переспросил Чанбин.       — Майн, ну, «Майнкрафт». Не знаешь, что ли? — Феликс тут же пришел на помощь с объяснениями и изумлением.       — Я знаю, просто не–       — Да не мог не слышать!       — Это моя самая любимая игра, — поделился фактом Чонин.       — Ну вот, у тебя любимая, а он о ней впервые слышит…       — Я знаю, что такое «Майнкрафт»!       На фоне загоготал Ким. Чанбин прочистил горло. Добавил скромно:       — Просто не умею играть.       — Ой, там легко, хен, мы тебя научим, — похоже, Чонин говорил с улыбкой от уха до уха. — Запускай, будет весело.       Растерявшись, Чанбин полез копаться в своем рабочем столе. Вдруг его сестра уже успела похозяйничать в компе и скачала игру?       — Я, наверное, пойду спать. Всем спасибо за игру, до завтра?       Взгляд метнулся к иконке котенка. Заявлению Феликса удивились все: каждый знал, что Ли Ёнбока просто так не выпнешь из-за ноута в постель. Периодически ребята шутили, что с его страстью к играм ему пора бы записывать и выкладывать на Ютуб летсплеи.       «Должно же как-то твое задротство окупаться» — сказал как-то Минхо. Тогда Хенджин, как самый неравнодушный из всех собравшихся, попробовал задиру осадить. Сказал «любителей аниме не спрашивали» или что-то типа того, в общем, как-то задел эти странные мультики, которые Чанбин тоже не шибко любил.       А потом Хенджина накормили салфетками и больше честь Феликса он защищать не осмеливался.       — Уже уходишь? Так рано?       На самом деле, удивился не только Сынмин, просто спросил за всех.       — Ага, день тяжелый выдался. А вы как, ребят? До скольки сидеть планируете? — и тут же обратился к Чонину, не давая ответить на прошлый вопрос. — Йенни, спать не хочешь еще?       Чанбин не дурак — намек все же уловил, с каким очевидным нажимом говорил Феликс.       — Неа, я в порядке, — зато Чонин намека не понял.       Это забавно. Не настолько весело, чтобы заржать от души и поставить весь дом на дыбы, но для кривой усмешки — достаточно. С тяжелым вздохом Феликс ливнул с сервака, краем уха зацепив обсуждение карт. Для Чанбина же один мультик сменился другим, похожим и непонятным, но против он ничего не имел. Вдруг Ёнбок действительно прав, и после вечера игр ему полегчает?       — Оу… о-оу.       Слишком странный шум от Чонина. Со подтянулся на кресле и невольно крякнул, отчаянно надеясь, чтобы его не было слышно.       — Да что там у тебя?       — Да мне просто написали… Ой. Мне тоже пора, пока. До завтра, да.       Нашлись тут, блин, конспираторы. Феликс, надо отдать ему должное, хотя бы додумался написать, а Йенни… Бог с ним. Вырастет — поймет. И научится скрывать определенные вещи. Аминь.       Сынмин, казалось, ничего не заметил. А если и заметил, то виду не подал — продолжил терпеливо ждать, сидя в лобби. Отмалчивается или не хочет разговаривать? Вряд ли второе, иначе бы не открывал рот в его сторону прежде.       А вдруг он тоже ждет?       Да, поначалу думается, что бред, а не мысль. А потом… паззл потихоньку складывается.       Он же младше, и без разницы, что всего-то на полтора месяца. И стеснительный, не такой задира, каким себя показывает. Чувствительный. Ранимый — ладошкой прикрывает улыбку, ведь помнит, как обидно дразнят в средней школе еще глупые и черствые дети; после ссор с кем-то из ребят переживает долго, тихо и в одиночку. Так и сейчас, похоже.       Ждет.       Звучит логично, логично настолько, что хоть башкой о стену долбись из-за своей недогадливости.       Чанбин шумно вздыхает. По-хорошему, не его вина, что ему еще в чужих головах ковыряться приходится. Оправдание? Если да, то крайне сомнительное.       Сынмин не дает шанса придумать нормальное начало разговора, квакает в микрофон первым:       — Хен, а покажи люстру.       Вместо справедливого «нахера?» или «ты серьезно?» Чанбин цокает и с интонацией уставшей от своей популярности звезды отвечает:       — А ты как будто не видел никогда.       — Ну покажи еще. Жалко, что ли?       Жалко, конечно, но не люстру, а свои нервы. О люстре Чанбина, как и о его «сказочно богатой не отрицай жук навозный» семье, ходят легенды. Друзья постоянно дразнят, придумывают, какого она размера и с какой силой должна упасть, чтобы убить (справедливости ради, Минхо всего один раз задал этот вопрос).       Сынмин зря притворяется «чужим», поддевая Чанбина за люстру. У него дома, должно быть, висят две-три таких же. Да что там люстры — у него вообще не дом, а какие-то царские покои!       — Не могу показать.       — Обижаешься еще?       Переход к обсуждению произошедшего весьма резкий, на вкус Чанбина так точно, но лучше так, чем не обсуждать ничего вообще. Уязвимый Сынмин — нечто новенькое, экзотичное. Что-то, что обязательно надо распробовать прежде чем понять, как к такому относиться.       — Нет, правда не могу. Она на первом этаже, мне спускаться лень, — Со недолго тянет время и добавляет уже честно. — И я почти не обижаюсь.       В правое ухо тихонько сопят. Самого Чанбина от шершавого «почти» перекосило, что уж говорить о Киме. Сынмин затихает, видать, собирается с мыслями. Долго-долго собирается.       Это, оказывается, очень тяжело. Ну, то есть, ждать, пока кто-то другой наконец решится.       Скрипящее кресло, свистящее дыхание, компьютерная мышка. Чанбин жмякает по ней пару раз, лишь бы занять себя чем-то, а глаза все равно примагничиваются к аватарке с пингвином.       — Почему Пороро?       — Что за вопрос такой?       Забавно, но на глупые вопросы Сынмин реагирует куда быстрее и увереннее, чем на любые серьезные темы. Чанбин еле слышно хмыкает.       — Почему Пороро, говорю. Из всех мультяшных пингвинов Батц самый крутой.       — Чем это он круче? И вообще, он Батц-мару, ты даже его имя неправильно произносишь!       — Я просто сократил, хватит душнить! А круче потому, что в нем харизмы больше.       — Ну да, конечно. Вредина с хмурым лицом — такая себе харизма!       — Иронично слышать это от тебя, Сынмо.       На другом конце негромко прыскают, роняя смешинки в ладонь. Чанбин повторяет за ним, но чуть громче, нисколько не изменяя своей природе. Ну родился он таким шумным и прекрасным оратором, что теперь поделаешь? Аукнется потом, завтра, когда во время завтрака мама пожалуется на звуки за стенкой ближе к ночи. Пока что не стыдно, потому что не о том думается в моменте.       В моменте думается, что они с Сынмином откатились на пару недель назад. Нет, больше — на пару месяцев назад, в удивительно теплый и солнечный февраль. На вторую-третью совместную прогулку, когда вроде как еще не настолько близки, чтобы чувствовать абсолютный комфорт наедине, но уже достаточно хорошо налажен контакт, чтобы поддевать друг друга беззубыми шутками, эмоционально вопить и позволять себе откровенничать между строк.        Этот февраль сравним разве что с запущенным прямо в затылок клочком бумаги, чтобы выбесить и отвлечь, притвориться задирой, пока не развернешь бумажку и не прочитаешь робкое «пойдешь гулять, хен?» аккуратным почерком.       Чанбин перемещается в удивительно теплый и солнечный февраль, вспоминая, какие на самом деле холодные были снежинки и сугробы. Зато руки в перчатках, толкающие его в снег — горячие. Сынминовы.       — Мне кажется, я понял, почему тебе Батц-мару нравится.       — Почему?       — А потому что он на тебя похож.       — Почему?       Со чувствует себя глупо, повторяя одно и то же. Сынмин фыркает.       — Да ты любую свою фотку открой и увидишь. Не знаю, похожи и все.       Схожесть, может, и есть, но Чанбин то ли сомневается, то ли проверять не особо хочет. Машет рукой, как будто Сынмин по ту сторону экрана увидит.       — Значит, я крутой и харизматичный.       Расщедрившись, он делает маленькую паузу, позволяя вставить язвительный комментарий. Вместо этого Сынмин мычит, вроде как, согласно. Неужели Ким вышел на новый уровень дразнилок и выдумал новую тактику, изображая доброту?       Ему везет, что он у себя дома, а не рядом с Чанбином. Чанбин бы смутился и ударил кулаком по плечу, чтоб неповадно было.       — А ты тогда на своего Пороро похож.       — Знаю. Я поэтому хочу на Хэллоуин его костюм сделать.       — Купить в смысле?       — Нет, именно сделать.       Квадратные уродцы из «Майнкрафта» всех цветов и видов остаются без внимания. Чанбину куда интереснее слушать — и смотреть, ведь Сынмин сворачивает игру и включает демонстрацию экрана, — из чего именно планируется костюм пингвиненка Пороро, хотя это, если Чанбин правильно понял, жесть какой секрет. Он — не болтушка, так что обещает никому из компании не рассказывать, и уточняет еще пару вопросов у мистера «Умелые ручки». Настолько неожиданно и ожидаемо узнать, что Сынмин умеет рукодельничать. Должно быть, он робот, который умеет все на свете?       Ну, кроме того, чтобы улавливать чужую симпатию и отвечать на нее взаимностью.       — А ты, хен? Ты кем будешь?       — Не знаю. Не думал об этом пока, — Чанбин задумывается. — Куплю что-то рандомное с пацанами, наверное. Один умный человек на днях сказал мне, что я вообще ничего не умею, так что я даже придумать костюм не могу.       С каждым новым напоминанием Сынмину о его собственных словах Чанбину становится все веселее и веселее. Уже и не обидно. Нельзя обижаться, когда человек жалобно и стыдливо гундит в микрофон. Можно только издеваться дальше.       — Ты специально это делаешь?       — Конечно! А ты как хотел? Мои чувства были задеты, чтоб ты знал. Это я еще мягок с тобой. Цени мою доброту, понял?       В ответ — тишина. Со даже проверяет приложение, через которое они созваниваются, и нет, Сынмин никуда не ушел. Просто выпал из реальности и диалога, на этот раз дольше обычного. Чанбин так же молча занимается своими делами. То есть, гуглит косплеи на Батца-мару.       По сути, у них будут парные костюмы. А парные костюмы — это мило, разве нет?       — …хочешь, угощу тебя свининкой на выходных? — робко предлагает Сынмин.       Парные костюмы — это мило. Попытка достучаться до Чанбина и принести извинения через желудок — не только мило, но и очень действенно. От бесплатной свинины в компании Сынмина Чанбин никогда не откажется.

🐰🐰🐰

      Сообщения от Джисона в два часа ночи — не новость.       Мемы от Джисона в два часа ночи — уже база.       А вот сопливые картинки из пинтереста с двумя парнишками из «bl» категории… Ну, это пиздец как непривычно.       [Spearb]: Это что еще за херотень?       [hanji]: херотень в зеркале увидишь а это мои славные мальчики -_-       [hanji]: ой сори это минхо у меня телефон отобрал!       В целом, уже по использованию подобных смайликов понятно было. Чанбин закатывает глаза и честно рассуждает, стоит ли ему как-то прокомментировать тот факт, что Минхо и Джисон ночуют вместе.        Ладно, идея так себе. Хотя бы потому, что стесняться будет один Хан, который за сегодняшний день никакого зла Чанбину не сделал.       Так уж и быть, прощен.       [hanji]: ты же не обижаешься хен???       [hanji]: если что я отомщу ему за тебя но потом       [hanji]: потому что он пока что рядом и прям щас пялится в телефон       [hanji]: И КУСАЕТСЯ       Информативно.       [Spearb]: Чудики, вы че хотели от меня?       [hanji]: ВОУ       [hanji]: так резко чувак я даже в растерянности       [Spearb]: Быстрее.       [hanji]: ладно ладно       [hanji]: просто мы хотели узнать как у тебя и у сынмина дела))) ну ты понял)))       Спамом смайликов с поцелуйчиками и глазами-сердечками явно не Джисон занимается. Значит, уже и Минхо в курсе. Ожидаемо. Джисон никогда не умел закрыть варежку вовремя, тем более при Минхо.       Телефон безустанно вибрирует, реагируя на каждое новое сообщение в ка-токе, и Чанбин разрывается между тем, чтобы отчитать клоунов по звонку и просто-напросто расхерачить любименький самсунг, ведь нервы уже шалят.       [Spearb]: Нормально.       Возмущенный капс прилетает в ответ, и Чанбин не запаривается с разборками, кто же из этого дуэта на него кричит. Ему самому бы закричать. От радости — все действительно нормально, нет, получше, чем просто нормально, ведь их ссора с Сынмином стерта из общей биографии.       Они снова общаются, драконят друг друга поочередно, обсуждают важное и глупое. Даже созваниваются. Чанбин, далекий от мира игр, предлагает осилить «тот ваш майн», а заядлый игроман Сынмин просто фыркает и спрашивает про любимый жанр фильмов.       Это странно.       Это приятно.       И этого так мало!       Чанбин чувствует себя до ужаса жадным и неблагодарным, потому что ему постоянно мало. В слащавых дорамах не рассказывали, что влюбленность ощущается поистине скверно: ладони зудят от вечного желания прикоснуться, голова трещит из-за мыслей, а внутреннее слюнявое животное все никак не насытится. Это ведь какой-то из семи грехов, и гореть в аду за влюбленность в Сынмина, вообще-то, перспектива такая себе.       Кучу уведомлений Со безжалостно смахивает. Нет ресурса на нудное объяснение, в глазах рябит. Он плавно перебирается в кровать, оставляя за спиной полупустой компьютерный стол, вытягивается на кровати и ждет, когда Джисону надоест написывать. Между делом Чанбин проверяет другую страничку. Сынмин не онлайн.       Последнее сообщение от него отправлено двумя часами ранее. И сообщение это — скрин клипа какой-то девчачьей группы, подпись «Купить тебе такое платье, хен? Для выступления — самое то!» и куча хохочущих смайликов.       Чанбин скинул фотку скотча и рекомендацию: «Попробуй новый тинт, Минни».        Ответ максимально бездушный (но, возможно, это Со себя накручивает) – смайлик пальца вверх и выход из сети. Значит, пошел спать.       — Да чтоб ты, блин, икал всю ночь.       Чтоб проснулся от икоты и применял все идиотские советы из интернета в надежде успокоить разбушевавшийся организм. Чтоб проснулся и с трудом заснул, а может, и не заснул вовсе, и тоже вот так ворочился в постели, размышлял. Тоже гадал, тоже искал подтекст там, где его нет, тоже нервно кусал губы и видел одно-единственное лицо, закрыв глаза. Тоже боялся, что невзаимно, тоже боялся за дружбу, тоже хотел бы…       Блять.       Да, Чанбин влюблен, но Чанбин не садист и не обиженный на мир пацан. А Сынмин не виноват, если не чувствует того же. И вдруг Сынмин вообще самый гетеросексуальный гетеросексуал на планете земля? Тогда тем более не виноват! Тогда его впору считать жертвой.       Так что по-настоящему Чанбин желает, чтобы Сынмин не икал и не просыпался до утренней трели будильника. Чтоб он выспался и в школе рассказал новый причудливый сон. И чтоб обязательно послушал джаз, раз уж подсел на него в последнее время.       «+1 уведомление от [LeeKnowEverythiNg]»       Это определенно самая необычная ночь в жизни Чанбина.       [LeeKnowEverythiNg]: не планировал поговорить?       Дружеская забота согревает и озадачивает одновременно. Он все еще помнит то предложение Феликса, на которое почти что согласился. Честно говоря, Чанбин всю последующую неделю крутил эту мысль в голове и представлял, каким бы вышел их диалог. Феликс — тот еще балбес, но балбес ласковый и чуткий, он бы проникся историей и мягко-мягко поддержал бы. Оптимист и романтик, блин.       Минхо, вроде как, не такой. По крайней мере, не кажется таким. Может, так даже лучше? Может, его спасут не ламповость и милашность, а трезвый взгляд на ситуацию и некоторая резкость? Хорошенько отрезвит.       Перед тем, как ответить, Чанбин мнется и несколько раз набирает-стирает сообщение. Нужно же подвести как-то, да? Начать тему, хоть она уже и начата самим Минхо.       [Spearb]: Никогда не думал о том что, когда-то буду обсуждать нечто подобное с тобой.       Без обид.       Минхо долго печатает. Вот бы не обиделся только.       [LeeKnowEverythiNg]: со мной-то зачем разговаривать?       мне такого счастья не надо       Вот же засранец! Еще друг называется!       Стоп       А с кем тогда говорить?..       Минхо продолжает печатать, и Чанбин громко сглатывает в ночной тишине. Он уже догадывается, что за сообщение увидит.       [LeeKnowEverythiNg]: поговори с сынмином       вам обоим это нужно       Спорить со старшими — моветон, Чанбин даже в приступе острой злобы всегда относился с уважением к своим хенам, но сейчас так и просится возразить. Написать «почему это нужно?», написать «почему это обоим?», а затем — врезать самому себе по затылку. Для профилактики как минимум.       Все так сложно, и Чанбин устал от самого себя, устал ничего не понимать, устал жить с неразберихой, с которой прежде не сталкивался.       В одну секунду тянет пристать, увязаться, рискнуть и признаться, в следующую — поддаться мысли «надоело, ну его», смириться с тем, что не надо стараться впечатлить того, кто никак тобой не впечатляется, и дать деру, чтоб пятки сверкали. Неизвестность и отказ пугают очень сильно, а Чанбин...       Чанбин пугливый настолько, что темноты боялся дольше всех своих ровесников и вплоть до старшей школы спал с ночником.       Минхо замолкает, но из сети не выходит. Неужели ему действительно сдался этот серьезный разговор, пока у него под боком его ненаглядный Джисон? Ну и бред. Окажись Чанбин на его месте — ну, то есть, на месте парня в отношениях, и дай бог, что не с Джисоном! Это был бы кошмар! — никакой переписки бы не произошло. А все потому что Чанбин бы задушил в объятиях того, кого любит, и плевать, что это жутко смущает обоих, и телефон он бы отключил за ненадобностью.       Того, кого любит, Чанбин держал бы в руках, держал бы за руки, болтал с ним или молчал, лежал рядом или развлекал, хоть стоя на голове — пофиг. Делал бы все для него одного, а о друзьях не вспоминал бы вплоть до самой встречи с ними.       Замечтавшись, Чанбин едва ли не заливает слюной подушку и наконец догоняет, чего это Минхо ему строчит.       Минхо, должно быть, все то, о чем Чанбин имеет право только фантазировать, уже пережил и прочувствовал. А теперь хочет, чтобы это пережили и прочувствовали остальные.       [LeeKnowEverythiNg]: я скажу один раз. слушать меня или нет — дело твое       если будешь тупить и сидеть на заднице ровно то пролетит учебный год и ты так ничего не добьешься. я сам на этом обжегся я знаю о чем я говорю. я потратил много времени просто так потому что тоже боялся подойти к джисонни. а потом рискнул и оказалось что просто зря переживал. ты же не хочешь быть как я       хотя нет я уверен что хочешь: >       ладно без шуток просто не прячь голову в песок как страус и все получится. или я буду до конца твоей жизни звать тебя ссыклом а потом умру и продолжу делать это уже на небесах       В глотке пересыхает.       Прозвище «Ли Ноу» изначально придумалось спонтанно, без какой-то крутой предыстории. Повелось думать и шутить, что Минхо знает все обо всем и обо всех, потому что гений. Чанбин никогда этого не понимал, ведь Чанбин — скептик, Чанбин знает, что это Джисон сливает ему информацию обо всех. Не со зла, конечно, просто язык без костей, а у Минхо — ушки на машке. Вот и гениальности никакой нет.       Но так Чанбин думал еще час назад, еще пять минут назад. А вот уже сейчас кличка Минхо кажется подходящей и обоснованной. Невозможно писать такие мудрые и проникновенные вещи, ничего на свете не зная.       Блин. Это, получается, теперь Чанбину придется признавать правоту Минхо?       Да ну нет!       Не дождавшись ответа, Ли плавно снижает градус серьезности их переписки и отправляет фотку толстожопого Дуни, пишет короткое «бб» и выходит из сети. Написанный им текст еще долго горит в памяти Чанбина алым пламенем, и Со засыпает с квадратной головой и настоящей, мужской (не пацанячей! это важно!) решимостью взять яйца в кулак.       В конце концов, никакой он не страус. Он — Со Чанбин, его имя знает вся школа и его имя будет написано на валентинке для Ким Сынмина, любви которого он обязательно добьется на этих же выходных. Хорошо, что ждать остается немного — уже три субботних часа прошло.

🎨🎨🎨

      — Как думаешь, мне стоит сменить цвет волос?       К тому, с какой частотой Хенджин менял длину волос, привыкла вся их разношерстная компания. Но вот с чего вдруг он решил последовать примеру Феликса и перекраситься, вдобавок выясняя мнение со стороны, Чанбин не в курсе. Да и советчик по стилю из него так себе: одежда у него вся черная, волосы — тоже, и из реально крутого в его аутфите — новенькие кроссовки и часы, подаренные папой на прошлый день рождения.       Но Хенджин ждет, и у Чанбина нет выбора. Плюс, так можно убить время и занять себя чем-то увлекательным, пока остальные друзья опаздывают на ночевку в доме Бан.       — Ну, если хочешь, то попробуй.       — А в какой тогда?       Хван ведет себя странно.       Говорит, вроде как, нормально, ничего сверхъестественного, и вместе с этим попеременно то свои пухлые губы кусает, то стреляет глазками в сторону Ёнбока, что занимается продуктами. Вряд ли Джинни делает это специально, но Чанбин все равно замечает.       Тоже хочет блонд, что ли? Так у Феликса и надо спрашивать тогда! Пусть он порекомендует краску какую-нибудь, маску, бальзам… Собственно, так Чанбин и говорит. В ответ — сверчки и короткое замыкание. Некогда занятый проверкой сливок на жирность Ёнбок тяжело вздыхает. Оборвать бы ему уши, чтоб не подслушивал! Тут вон, человек стесняется, секретничает!       — Нет, Чанбин-а, я спрашиваю у тебя, — Хенджин отчего-то настырный, улыбочка его раздражением сквозит. — Какой цвет волос тебе нравится? Прям чтоб вау.       Не нужно уметь заглядывать в будущее, чтобы догадаться — если Чанбин начнет ворчать или уйдет от вопроса, то ему оторвут голову. С огромным трудом, ведь ручки у Хенджина слабенькие, созданные для холста и палитры, но оторвут. Чанбин вынужденно задумывается.       Называть блонд он ни в коем случае не станет, видит же, как Хенджин недоволен. Да и волосы того же Феликса, конечно, красивые, но трогать их не так уж приятно. Еще они легко желтеют, делая его похожим на цыпленка, а курочку Чанбин воспринимает только в жареном виде, никак не во внешнем. Так что, увы и ах, сожженный блонд — мимо. С другими цветами, вроде как, тоже есть риск превратить волосы в солому, Со не особо в теме окрашиваний. Ему вообще натуральность больше нравится.       Натуральность — это дешево и сердито. Натуральность — это солидно.       Такой вариант Хенджина, что уже минут пять терпит напряженное молчание, точно не устроит.       — Рыжий бахни.       — Рыжий? — Хенджин удивленно моргает.       — Ага. Прикольно так, ярко будет.       Рыжий Чанбину вовсе не нравится, но он выдумывает еще пару аргументов «за», даже прибегая к сравнению с лисами, которые якобы самые классные животные. Хенджин кивает, записывая что-то в телефон, проглатывает каждое слово и не осознает, что Чанбин водит его за нос. Врать Чанбин не любит, просто иначе не получается.       По-хорошему, он мечтает об уединении на часик, раз уж турнир по «Тэккену» откладывается на неопределенное время из-за опоздания Сынмина и Чонина. Его ждут птички, уровни «Энгри бердс» сами себя не пройдут. Игрушка, конечно, глупая, но, как говорится, все познается в сравнении. Так Со выясняет, что швырять пернатых в зеленых хрюшек в разы увлекательнее, чем заполнять нудное судоку Минхо.       — Просто надо включать мозги-и-и, — напевает Минхо, не принимая чужие слова близко к сердцу.       Было бы на что обижаться. Ну да, ему метально сорок, подумаешь.       Чанбину ментально где-то между детсадом и университетом, и с каждой новой правильно угаданной цифрой он покрывается прозрачным, не видимым чужому глазу мхом и пылью. Так ощущается старость.       Так ощущается старость и судоку на телефоне Минхо.       Ли погано хихикает над ухом, радуется, что затянул в свою секту свежее мясо. Благо, над душой долго не стоит — уходит вслед за красавицей Берри встречать гостей. Почему этим занимается он, а не Чан? Чанбин не знает. Единственное, что он знает наверняка — реклама, которую приложение заставляет смотреть взамен на дополнительные жизни, ужасно скучная и долгая. И люди в этой рекламе обычно играют по-идиотски, промазывая и не догоняя, что и как делать. Раздражает! Хоть бы дали пять секунд на тест-драйв, привлекли бы больше внимания!       — Ненавижу эту рекламу.       — Мне тоже не нравится. — отвлеченный и увлеченный просмотром, Чанбин соглашается на автомате, не осознавая, с кем вообще разговаривает.       Между тем, голос продолжает ворчать. Знакомые нотки.       — Они только в рекламе все так красиво сделали, а сама игра тупая. И этого прикольного вампира там нет, я проверял.       Наконец можно нажать «крестик» и вернуться к судоку. Таймер продолжает капать, но, честно, так похер на этот счетчик, когда Со поднимает голову и встречает растрепанного Сынмина. У него пакет в руках, оверсайзная толстовка и заляпанные очки. Такой домашний и уличный одновременно, аж бесит. Вызывает такую же милую агрессию, какую вызывают мелкие котята.       Иронично: и тех, и других Чанбину особо трогать рискованно. Только вот из-за котят он расчихается и уедет в больничку с приступом аллергии, а с Сынмином…       кричать верещать петь хлопать в ладоши бить кулаком зажимать везде никогда не мыть руки больше ну и наверное совсем немного плакать от счастья и грустной истории любви одновременно       …ну, надо проверить.       Чанбин не медлит, ерошит лохматую челку. От того, насколько по-щенячьи выглядит Сынмин, подставляя голову под ладонь, Чанбину хочется позорно заскулить.       Может, сейчас самое время признаться и наконец столкнуться с действительностью? Или подождать? А вдруг будет неловко? Они же на ночевке, еще и компанией собрались, как бы вдруг не стало дискомфортно... Но Минхо так убедительно говорил, да и Чан тоже, и Джисон…       К черту! Сейчас или никогда!       — Сынмо…       — О каких вампирах идет речь? — Чонин выпрыгивает из кроссовок и заходит в гостиную, присоединяясь к беседе.       Ну или все-таки позже…       Тяжело вздыхают оба. Чанбин никак не комментирует расстроенный видок Сынмина, который тут же отстраняется и поправляет челку самостоятельно, и трет пальцы друг о друга. На них фантомно ощущается гладкость волос Кима.       — Да так… Там, в игре, есть такой перс.       — Так ты ради вампира, что ли, качал?       — А ты думаешь, кто-то по другой причине на эту хрень ведется?       — Так и знал, что ты в тиме Эдварда. — вставляет свои пять копеек Чанбин.       Сынмин упрямится, отрицает сказанное с кирпичной мордой. Не хочет признавать, что может быть связан с типично девчачьим фильмом, снова делает треугольные глаза. Жалко, что Чонин палит контору и гогочет:       — Он такой!       Чанбин заражается весельем, впервые за вечер желая оторвать задницу от кресла в гостиной, и присоединяется к безобидному поддразниванию. В основном он поддакивает Чонину, потому что сам толком не знаком ни с книжками этой серии, ни с фильмами. Что уж говорить, он и имена персонажей выучил с трудом, так что Чонин параллельно еще и объясняет собственные шуточки.       Однако он вообще не объясняет, к чему звучит: «Кстати, Сынмину нравится Эммет», а потом и вовсе смывается на кухню, к Феликсу и (судя по громким крикам) Минхо.       — Эммет — это кто?       — Да какая разница, ты все равно не смотрел ничего.       Чанбин мог бы уточнить повторно, мог бы погуглить, но надо ли? Румянец Сынмина о чем-то говорит, ощущается несложным ребусом, который разрешится сам собой чуть позже. Куда важнее — подглядеть и выяснить, что же такое интересное у него в пакете.       — А прозрачный нельзя было купить?       — Все тебе покажи. — шуршание перебивает Сынмина. Вопреки своему же бурчанию, он распахивает пакет.       Внутри обнаруживается две прямоугольные упаковки с изображенными на них женщинами. Что-то похожее Чанбин видел дома в ванной, но особо не интересовался, как будто ему было дело до занятий его сестры.       Но раз Сынмин купил, значит, это что-то прикольное, так что Со наглеет и ковыряется внутри, не встречая никакого сопротивления. Сынмин не возникает и, более того, дает возможность зачитать кучу букв на обратной стороне краски. Несчастные осветлители волос, лежащие на дне пакета, не получают должного внимания.       Женщина с упаковки улыбается во все тридцать два и поправляет пышную гриву. Рыжего цвета.       — Это?..       — Не смотри на меня так, это для Чонина.       — Разве не для Хенджина?       Сынмин надувает щеки, ничего не говоря. Ощущения странные, в мыслях путаница. Ну, значит, и для Хенджина, и для Чонина. Не просто так же ему нервы трепали буквально час назад, правильно? Не стал бы Джинни ему врать?       — А краски почему две? На одну голову же и так хватит?       — Все-то ты разбираешься, ну-ну! — Сынмин цокает и отнимает краску, бросая ее обратно в пакет. — Умный самый тут нашелся… Пошли.       Причитая о чем-то, Ким протягивает руку, и Чанбин переплетает их пальцы, позволяя увести себя наверх. Первый этаж с горе-кулинарами и включенной приставкой остаются позади, Со оглядывается на секунду, проверяя, потерял ли их кто или нет, и послушно перепрыгивает через одну ступеньку. Раз у Сынмина какие-то свои планы, то Чанбин с удовольствием впишется в любую авантюру. Что уж там, он и вопроса лишнего не задаст, даже если очень любопытно.       Терпения хватает на несколько минут в тесной ванной комнате. Их плечи соприкасаются, и Чанбин не думает отойти, чтобы освободить побольше пространства, пока Сынмин уверенно раскладывает необходимые предметы на раковину. Упаковка перчаток, различные бутыльки, глубокая мисочка…       Все к хренам валится вниз, громыхая и пробивая на смех.       — Лучше бы не смеялся, а помог, — лицемерный Сынмин лыбится и пихает в руки какой-то флакон.       Это осветлитель для волос, Чанбин успел прочитать. Идея испачкаться его не радует, но, так уж и быть, он давит ядрено пахнущую жижу в миску под четким командованием Кима. В носу щиплет от запаха.       — Кхе-кхе… Мне Чонина когда звать? — как бы между делом уточняет Чанбин.       — Никогда не зови.       — Чего?       Сынмин не считает нужным объясниться — он кивает на плоскую кисточку, которая точно пригодится во время окрашивания, и стягивает с себя громадную толстовку. Под ней — базовая футболка в стиле Сынмина, без каких-то вычурных принтов. Простая, белая. Такую жалко заляпать не то что краской, даже шариковой ручкой. Сынмина это мало волнует, ведь он плюхается на бортик ванной и снова подставляет голову, прямо как в тот раз в гостиной.       — На всю голову наноси. Без разницы как, только ничего не пропусти и сильно на кожу не заходи, — доносится приглушенная инструкция. — И можешь быть поаккуратнее? Не вырви мне волосы, хен.       Так глупо и несуразно Чанбин замирает перед ним, держа в руках миску и кисть.       Это, получается, он теперь в парикмахеры заделался?       — Чанбин-а? — зовет Сынмин, заждавшись.       Вообще-то, легко вот так дать ряд заданий и сесть на задницу ровно. А Чанбину жуть как тяжело! Он и с менее сложными задачками лажает (крайне редко, само собой, так-то он тот еще умелец), а тут на кону чужая красота и голова…       — Ты уверен, что хочешь, чтобы этим занялся я?       — А ты не хочешь?       Походу, глаза у Сынмина реально бывают либо треугольными, либо щенячьими. К несчастью, Со в обоих случаях не может устоять, а потому он шумно выдыхает носом и размешивает кисточкой эту химическую дрянь. Теперь дерет еще и глаза, ну и жесть. Чанбин делает несколько шагов вперед, случайно задевает мизинцем холодную сынминову ступню и дрожащей рукой набирает на кисть немного жижки.       — Если что-то пойдет не так, то я не виноват, — предупреждает он напоследок. — Ты знал, к кому шел за помощью, понятно?       — Да понял я, понял. Не переживай.       Сынмин и правда не волнуется (хотя стоило бы!), сжимает бортик ванной исключительно из-за неудобства. В остальном же — расслабленный, улыбчивый, смотрящий прямо в глаза. Он разносит по телу эту волну облегчения, помогая Чанбину успокоиться тоже.       Дело идет очень неплохо: мазки широкие, быстрые, белая смесь прокрашивает все темные прядки; Сынмин не ерничает, тянет губы трубочкой вместо того, чтоб болтать и действовать на нервы; а Чанбин от усердной работы высовывает кончик языка и чертовски сосредоточенно проверяет, точно ли нанес краску на всю голову или нет. Не хватало еще пропустить какие-то места и оставить Сынмина леопардом.       В какой-то момент Сынмин тихонько пищит и морщится. Чанбину становится страшно.       — Чего это ты? — он напрягается всем телом, испуганный и взволнованный.       — Чешется, ащщ… Блин.       — Где? Покажи.       Ровный палец почти касается определенного участка кожи на макушке, и Чанбин слабо пихает его запястье в сторону. Не просто так же на нем перчатки, правильно? Так пусть Сынмин побережет свои чистенькие руки, Чанбин сделает все сам. И почешет мягко, так, чтоб морщинка на переносице разгладилась, и подключит вторую кисть, поглаживая влажные от смеси волосы. Скажет, что просто распределяет краску, если вдруг Ким поинтересуется.       Сынмин не интересуется. Сынмин облегченно стонет и благодарит шепотом. Как будто есть за что поблагодарить, ну. Почесал и почесал, покрасил и покрасил…       — Почему у тебя лицо бледное, а уши красные?       Да чтоб ты спросил!       Чанбин смущается еще сильнее, поджимает губы.       — Жарко тут, вот и все. Долго еще с этим всем возиться?       Информацию лучше уточнить у бумажки внутри коробки, чем они оба и занимаются. Ну, как оба? Сынмин зачитывает инструкцию вслух, млея от ленивого почесывания, а Чанбин просто не находит в себе силы перестать Кима касаться, так что доверяет Сынмину и не запоминает практически ничего помимо времени. Минут тридцать на обесцвечивание, потом еще пять на сушку волос, затем еще тридцать — на новую краску…       Потеряют же их на этот час, не так ли?       Ну и пусть теряют.       Чанбину не жалко, да и Сынмин не спешит выйти из ванной с такой причудливой прической.       Белесую каплю со лба ласково стирают большим пальцем. Второй рукой Чанбин приподнимает голову Сынмина за подбородок, проверяя чистоту его лица, и Сынмин быстро хлопает ресницами. Ну и недотепа.       — А чего это ты, ну, вот так неожиданно решил покраситься? — не зная зачем, Со приглаживает челку назад, как гладят щенят и котят по линии роста волос.       Веки Сынмина дрожат, он борется с приятными ощущениями и отвечает тихо, скрипуче:       — Просто… захотелось. Красиво, наверное, будет, запомнится всем. Заодно и я заметным стану.       — Тебя тяжело не заметить, знаешь.       — Ну, у некоторых все равно получается.       Ему почудилось, или Сынмин как-то погрустнел? Хрен разберешь с закрытыми-то глазами. Чанбин вздохнул еще тяжелее прежнего, настолько непросто ему давались слова поддержки. Он мог помочь советом, мог помочь делом, но вот успокаивать… Успокаивать другого человека, который, видимо, страдает либо из-за собственной неуверенности, либо из-за недостатка внимания кого-то конкретного…       Ащщ! Да Чанбин бы схватил его за плечи и хорошенько бы потряс, чтобы вся херня через уши вылетела и перестала копошиться в мозгах!       Да он бы столько всего сделал бы!..       — Нам смывать пора. Поворачивайся как-нибудь.       …если бы только чувствовал, что имеет на это полное право.       Сынмин кивнул, поднимаясь с бортика ванной. Его худощавая фигура развернулась и склонилась над ванной, крупные ладони на всякий случай спрятали лицо. Чанбин старательно настроил воду и начал смывать засохшую краску, что превратила роскошный темный цвет в пестрый ржавый. Так и должно быть, наверное. Все-таки Сынмин умный парень, даже если иногда кажется, что это не так, поэтому нужно просто продолжать их бьюти-процедуры.       Зеленое махровое полотенце впитывало лишнюю влагу. Ассоциируя себя с какой-то курицей-наседкой, Чанбин взялся за краешек и стер капли с затылка и лба.       — Ты там живой хоть?       — Живой… Тьфу! Вроде бы. — отплевываясь и откашливаясь, ответил Сынмин.       Его тощая задница приземлилась уже на табуретку, поскольку всю ванную они залили водой. Не теряя времени, Чанбин подал ему фен, а сам занялся наведением новой вонючки, на этот раз уже мощного красного цвета.       — А точно рыжий в конце получится? Что-то этот цвет мне доверия не внушает…       — А?! — тарахтел фен, и Сынмин тарахтел вместе с ним, ничего не слыша.       — Глухомань! Фен выключи!       — Как я его выключу, мне же сушиться надо! Ты такой пабо, хен.       А вот это он, значит, услышал! Чанбин тихо рычит, догадывавшись, что с ним привычным образом играются, отнимает фен и сушит корни на меньшей скорости. Хитрые глаза Сынмина подглядывают за ним в зеркале. Он отсвечивает по минимуму, ежится, когда холодная краска обжигает раздраженную кожу головы и слепляет волосы.       — Ну вот… Теперь они не такие мягкие, — Чанбин не замечает слежки, оплакивая жесткие прядки. — И сдался тебе этот рыжий? Зачем вообще?       — Я же уже объяснял…       — Хреново ты объяснял! Ты только волосы зря испортил, если честно. Ты же и так заметный, запоминающийся, ты сам по себе классный и красивый. А если этого кто-то не видит, то это вообще его проблемы, раз у него глаза на заднице находятся, вот что я тебе скажу!       Со выдает на одном дыхании, не задумываясь о собственной бестактности, потому что накипело, блин. И потому что Сынмин — тоже придурок, если считает правильным исправлять что-то в себе.       Одно дело — брекеты, которые реально помогли бы прикус исправить, это хотя бы логично и ему же нужнее, и совсем другое — какие-то детальки во внешности Сынмина, которые и делают его Сынмином.       Это как Хенджин бы избавился от своего сумасшедшего смеха и доброго сердца, или как Джисон бы избавился от десневой улыбки и харизмы, или как Чан избавился бы от ямочек и отцовских замашек, или как Чанбин бы…       Да короче, бредятина полная.       –…так тебе же рыжий нравится.       — Мне?       Чанбин моргает растерянно, ловит блестящий взгляд в зеркале. Сынмин угрюмо кивает.       — Тебе-тебе. Ты сам так сказал, забыл, что ли?       Затылок Сынмина покрывается краской резкими мазками. Чанбин работает на автомате, головой уносясь куда-то далеко и надолго. Он, понятное дело, помнит, что и кому говорил, но кто ж знал, что его, казалось бы, безобидная ложь приведет к остросюжетному повороту. Такому плот-твисту позавидуют сопливые сынминовы драмы, которыми он засматривается, а позже заливается слезами. А это, между прочим, правда – Чанбин слушал эти жалобы от Чонина и каждый раз представлял свою собственную руку с зажатым в ней платком.       А теперь, похоже, и представлять не придется — Сынмин дует щеки и в зеркало больше не смотрит, прячет расстроенные глаза.       — Поздно реветь, уже покрасили тебя почти.       Горло сухое, едва-едва выплевывает хриплые буковки и складывает их в полноценное предложение. Откладывая кисть с миской в сторонку, Чанбин вновь ныряет пальцами в замазанные химией волосы и чересчур бережно перебирает скользкие волоски, отвлекая от чего-то надуманного и разбушевавшегося в умной только на первый взгляд голове. Уметь бы ставить мир на паузу, чтобы дать себе время на подумать и подобрать правильные слова!       Ну почему-почему-почему он — это он, а не какой-нибудь чувственный Ёнбок или Джинни?       – Ты… ты, типа, ради меня это все устроил? Я просто хочу прояснить, чтоб уж точно.       — А для кого еще.       Шпионить через зеркало в такой ситуации Чанбин считает неэтичным, так что ориентируется исключительно на сутулые плечи и сиплый голос.       Тонко чувствовать чужие эмоции Со не мастак, но даже его тугодумной голове вполне очевидно, что Сынмин уязвимый и... чудовищно искренний.       Все похоже на сон.       — Сказал бы сразу, что тебе все это нахрен не сдалось, и все, я бы не старался и время не тратил... Шутник, блин.       Сынмин язвит, тщетно скрывая горькую обиду. Ну и дурак! Не на что обижаться, не из-за чего расстраиваться! Сейчас Чанбин немножко отойдет и все-все объяснит, честно, успокоит и обрадует, просто…       Чанбин просто в ахере!       Он ведь натурально сходил с ума все эти месяцы, да и сейчас сходит, отказываясь верить, что это не его влажная мечта. И сам момент признания ему виделся другим: Чанбин видел себя инициатором разговора, такого крутого и заряженного позитивом после переписки с Минхо, видел Сынмина — неважно в каком расположении духа, неважно, согласного на все или предлагающего остаться друзьями (спасибо и на этом), видел и чувствовал так реалистично.       А в итоге реалистичнее его фантазий вышли окрашивание головы, красные от слез глаза и такая неожиданная, согревающая робкой надеждой взаимность.       Взаимность... Слово-то какое приятное!       Кожа на ладонях у Чанбина грубая сама по себе, мозолистая теперь еще и из-за турников. Он надеется, что это не слишком хорошо чувствуется, когда он бережно прихватывает сынминову челюсть снизу и поднимает голову как игрушечную. Сынмин не хочет показываться, мотает головой, но кто бы его сейчас слушался, а.       — Думаешь, мне «все это» нахрен не сдалось? Сдалось, вообще-то. Даже больше чем тебе сдалось.       — Тебе не нужно все это говорить из жалости, я не тряпка, переживу как-нибудь, — бубнит Сынмин.       — Такой ты эгоист, конечно! Думаешь, что все из-за тебя и для тебя, ну-ну. Держи карман шире, Минни, это я для самого себя сейчас все рассказываю. А ты сиди и слушай внимательно.       Сильная рука давит на плечо, разминает слегка. А то со своим стрессом весь скрюченный скоро станет, будет горбиться словно старое дерево. Им стариков Чана и Минхо хватает, все, больше не надо.       Проблемы с доверием мешают Сынмину сразу поверить в долгий-долгий монолог Чанбина. Поначалу он то фыркает, то переспрашивает, будто пытаясь подловить Со на чем-то, а толку? Подловить на чем? Чанбин пересказывает всю историю так, как видел ее до этого дня, откровенно жалуется и на нелепые советы друзей, и на то, как гадко потеют ладошки от нервов, и на кучу других моментов, больно бьющих по сердцу.       Под конец Ким затихает, все еще сомневаясь, но уже куда меньше, и глаза у него, к счастью, подсыхают и не блестят.       Разве что упоминание «дурака-Сынмина, который хоть раз бы дал зеленый свет» заставляет его возмущенно прикрикнуть:       — Не прибедняйся так, я вообще-то давал тебе понять, что ты мне нравишься!       Эта мгновенная реакция на откровенный байт Чанбина умиляет. Он разрешает себе пару секунд поулыбаться, а потом приходит в чувства и отстаивает свою правду. Потому что Ким, как бы так помягче сказать… Ну, нагло пиздит.       — Когда это ты давал понять? Я мысли твои не читаю, если ты об этом.       — Как смешно, — Сынмин клацает языком. — Я тебе всегда внимание уделял, если что.       — Да ну?       — Да ну! В отличие от тебя, между прочим! Ты то с Феликсом где-нибудь, то с Джисоном гуляешь, то таскаешь свои тупые гантели!       Чанбин щелкает по носу чистыми пальцами и отпрыгивает в сторону, пока Сынмин не потянулся мстить и щипать бока.       — Я гантели таскать вообще из-за тебя начал, это ты виноват. А с Феликсом… Погоди-погоди. Ты еще и к нему ревнуешь, что ли?       Длинные руки останавливаются в воздухе, точно передумав атаковать. Сынмин сам деревенеет, пойманный на месте преступления, и зыркает через зеркало.       — Что значит «еще»? То есть, ничего я не ревную.       Хрупкое мужское эго так же легко задеть, как и раздуть. Вот и Чанбин плавится от жара в груди, довольный собой.       — Ну конечно, так я и поверил. Передам Черен, что мы больше не можем дружить, а то кое-кто очень боится меня потерять.       — Так боюсь, что каждый раз, когда мы на улицу выходим, переживаю, что ты упадешь в какие-нибудь кусты и я не нащупаю тебя в траве.       — Эй!       Ну вот, эго опять задето. Чанбин хлопает по плечу, стойко выдерживая громкий смех. Хорошо смеется тот, кто смеется последним: через три минуты нужно будет смывать краску, и Чанбин постарается облить водой с ног до головы так, чтобы Сынмин дрожал от холода и умолял принести ему сменную домашнюю одежду.       Справедливости ради, не так жестоко Со себя повел: Сынмин, мокрый и надутый, почти не трясется и покорно терпит адскую сушку волос все тем же зеленым полотенцем. Голову кружит то ли от прилива нежности, то ли от токсикомании, и во втором случае стоит заканчивать как можно скорее. Первый вариант, напротив, прожить бы еще миллиард раз.       — Ну как тебе? — Чанбин аккуратно поправляет мокрую челку и пробует привыкнуть к новому цвету.       — Это я должен у тебя спросить. — гнусавит Сынмин, еще не отошедший от заплыва не по своей воле. — Хотя, зачем…       — Действительно, зачем. Мне же очевидно любой твой вид понравится.       Лицо Кима удивительно сочетается по оттенку с волосами, пока он переживает тихую панику и причесывается пальцами. В отличие от Чанбина, к себе в зеркале он относится куда придирчивее, цокает на рыжую шею и уши, оценивает.       Подытоживает.       — Раньше как будто лучше было.       — Так тоже красиво, — Чанбин тактично помалкивает со своим согласием, что для него, на самом деле, редкость. — И вторая упаковка так и не пригодилась, как я и говорил.       — Сейчас договоришься — и я тебя покрашу.       Ведомый каким-то импульсом, Чанбин легко пожимает плечами.       — Если минимум трое из наших скажут, что тебе не идет, то покрасишь.       — Почему такие дурацкие условия?       Наверное, потому что не то что трех — даже одного человека не наберется, ведь Чанбин демонстративно пригрозит кулаком. И еще, наверное, потому что красить волосы друг другу так мило. Почти как парные футболки, только круче. У них будут парные прически.       Но говорит Со совсем другое.       — Это чтоб тебя, бедолагу, поддержать.       — Чанбин-а!

🦊🦊🦊

      К глубокой ночи все проваливаются в сон. Вымотанные турниром в Тэккен (если пять игр вообще можно назвать турниром) и знатно пересравшиеся после просмотра дешевого слэшера, ребята расстилают огромную кровать посреди гостиной. Чан притаскивает кучу подушек и одеял из соседних комнат, а после желает всем сладких снов и уходит к себе, наверх. Немного грустно, но что уж поделаешь, если человек храпит как трактор и правда мешает спать.       — Экран вырубите, я чуть не ослеп только что.       — Да ща я, погоди, тут тикток смешной.       — Какой, блять, тикток?       Борьба за интернет длится недолго: Минхо отворачивается, закинув ногу на Джисона, а Феликс досматривает короткое видео, прыскает в ладонь и прячет телефон под подушку. Вскоре раздается однотонное посапывание.       Пару минут Чанбин прислушивается, проверяет, точно ли все спят, и еще крепче стискивает заляпанную футболку Сынмина. Ему не страшно разбудить, потому что Ким составляет компанию в этом деле, прислушивается к посторонним звукам, переживает, что их обоих застанут в таких робких объятиях, но в конце концов пододвигается ближе и утыкается носом к свежеокрашенные волосы. Ожидаемо.       Пахнут они, конечно, той отвратительно ядреной химией. И это ожидаемо тоже.       Под чужой ладонью гулко бьется собственное сердце. Чанбин выделывается, напрягает грудные мышцы, чем знатно смешит Кима. Смеяться опасно, Минхо только-только уснул, и если этот демон проснется, то виновнику не сдобровать. Костлявые пальцы тут же коварно подбираются к подмышке — Сынмин не планирует тонуть один и щекочет, падла. Под поясницей гармошкой собирается простынь, Чанбин пыхтит, обустраивая спальное место заново.       Точно. Надо же спать.       — Пабо-хен, — горячо шепчут в висок. — Приподнимись, я помогу.       Ну и как тут, блин, уснешь?       Чанбин задерживается в странной позе, задрав таз к потолку, пока Сынмин сдерживает обещание и расправляет простынь.       Такой заботливый и добрый Сынмин — не новость, но впервые эта забота и доброта подсвечивается неприкрытой, чистой симпатией. Говорить о любви пока рано, хотя хочется, жуть как хочется, да и разговор по душам в ванной оборвался в неудобный момент — придурок Хан Джисон начал ломиться в двери и плакаться, что вот-вот обделается, а ванная комната на первом этаже занята Хенджином.       Хван, словно ощущая все негодование, чавкает и ерзает во сне. Так тебе и надо, гад.       — Сынмин-а, — шепчет уже Чанбин, вслепую нащупывая тонкое запястье. — А если ты, получается, насчет меня все знал…       — Потише! Вдруг услышат!       — Да я и так тихо! Так вот, если ты все знал… То чего ты первый ничего не сделал? Я же не отказал бы, это дураку понятно.       Вопрос озадачивает Кима. Его грудь неровно поднимается и опускается, и Чанбин, кое-как освоившись в темноте и наловчившись различать предметы и людей, улавливает кривую улыбку уголками вниз.       — Я просто подумал, что быстро тебе надоем.       — Глупости какие. — резко перебивает Чанбин.       — А вдруг нет? Вдруг мы только как друзья сходимся неплохо, а потом… Ну не знаю, ты захочешь, чтобы с тобой сюсюкались и нежничали, а я ведь так не умею.       Что-то подсказывает, что Сынмин привирает. Наверное, неспециально. Наверное, просто недооценивает себя по привычке. Ох уж эти трудности с самооценкой… Работы непочатый край, мягко говоря.       Чанбин громко фыркает, выражая все свое несогласие, и сжимает прохладные пальцы своими. Большой палец гладит фаланги и костяшки, проходит по тыльной стороне ладони. Повезло же, что Сынмин — тактильная пакость, подставляющая всего себя под прикосновения и охотно распускающая руки сама.       Веки слипаются, убаюканный Чанбин почти успевает задремать, как вдруг острый локоть укалывает его в бок. Это почти нож в спину.       — Чанбин-а, — ладно, пока Сынмин проговаривает его имя таким славным сонным голосом, можно и простить. — А когда ты позовешь меня на свидание?       Так, а вот теперь самое время проснуться.       Он вздрагивает, как подстрелянный воробей, и жмется щекой к щеке. Отвечает максимально спокойно, игриво даже, будто бы не у него трясутся колени от одной только мысли о свиданке с Минни.       — А когда ты согласишься?       — Хм… Можем завтра, наверное. А, нет, завтра же репетиция.       Чанбин ощущает себя главной героиней того забавного звука из Тиктока, показанного когда-то давно Феликсом. Кажется, там шла речь о свадьбе и девушка говорила «хочешь, отменю?». Вот так и Со порывается воскликнуть, что нахрен ему не сдалась никакая репетиция, пока у них еще не было романтика.       — А давай после репетиции. Или ты устанешь?       — Не устану, — он обещает, согласный на всевозможные идеи Сынмина. — Просто немного неудобно, что переодеться в красивые шмотки не получится, а то в школьном как-то некруто на свидание идти. Вдруг смешно или стыдно со стороны будет выглядеть, ахах.       шух       шух       Чанбин настолько увлекается шуршанием простыней и покрывал, что не замечает, как Сынминов силуэт нависает над ним. Ким чрезвычайно серьезный, неожиданно широкий в плечах, и от такого вида во рту копится слюна. Чанбин не извращенец, просто у него есть свои вкусы, в которые так удачно вписывается Сынмин и       — А теперь слушай меня и не вздумай мне не верить.       И кадык уже устает двигаться туда-сюда из-за частого сглатывания.       воу       и вау.       Цепкая рука сжимает воротник футболки, небрежно встряхивая Чанбина, и в противовес такому поведению свободная ладонь ложится на мягкую щеку, выводя невесомые круги. Сынмин нежничает, хотя говорил, что не умеет, дышит рвано, очевидно нервничая из-за интимности момента, и его железки во рту блестят прямо над лицом. Чанбин клянется проверить, какие они по температуре, и проверять он будет исключительно языком.       — Если кто-то и смеется, то только с тобой, а не с тебя, потому что ты душа компании. Ты как, я не знаю, ты как тот человек, которым глубоко внутри хочет стать каждый задрот или зубрила, которым хочу стать я и все никак не получается. Ты смешной, ты яркий и красивый, и ты можешь хоть надувной костюм курицы надеть и все равно быть звездой. Так что, пожалуйста, не говори при мне таких глупых вещей, ладно?       Нижняя губа предательски вздрагивает, и Чанбин держит рот на замке, чтобы не опозориться.       Сынмин таким исходом недоволен и встряхивает за воротник еще раз. Ждет реакции на все накопленное и на эмоциях высказанное, нервничает.       — Ну? Чего молчишь?       — Да так. Просто вспоминал, что ты сказал, что не умеешь быть нежным и ласковым. А тут вот оно что.       — Бесишь.       Матрас под ними скрипит: Сынмин дергается в сторону, желая упасть на бок, а Чанбин ловко перехватывает за кисти и не дает уйти. Он приподнимается на локтях, ближе к раздраженной мордашке. Благодарить через рот все еще дискомфортно, ощущение такое, словно оголяешь сердце и даешь полное право туда метиться колюще-режущим, так что Со говорит «спасибо» по-своему — невинно клюет в краешек рта.       Это нельзя считать первым поцелуем.       А вот то, как неумело, но пылко Сынмин тянется губами в ответ, можно.       По ходу приходится поправлять и советовать, например, не так сильно открывать рот и не зажиматься. Сынмин — каменный, взволнованный, цепляется пальцами за плечи и отзеркаливает движения губ и языка. Он очень старается, и это так греет душу, что Чанбин с неохотой отрывается от слюнявых красных губ. Он не знает, как он выглядит, но точно знает, что Сынмину к лицу растрепанные рыжие кудряшки и съехавшая на одно плечо футболка.       — Вообще, — прочищая горло, признается Чанбин. — я думал, что поцелую тебя завтра.       — Это ты типа жалуешься?       — Ты совсем дурак?       — Ну раз я дурак, то завтра меня не целуй.       Если Сынмин обижается всерьез, то Чанбин тогда крутой айдол. Нет, может, когда-нибудь в будущем он им и станет, но пока что — нет, поэтому Со лишь ржет и дожидается, когда Сынмин уляжется в удобную позу, и прижимается грудью к его спине.       Они дышат в унисон, копируя друг друга, и Чанбину до последнего не хочется засыпать. Ему хочется лежать так еще часов десять, невзирая на сухие из-за недосыпа и напряжения глаза, обнимать и пересчитывать то позвонки, то ребра.       Сынмин разделяет его желание и наслаждается ролью маленькой ложки в полной мере, якобы ненароком открывая шею для теплых губ.       Теперь точно пора спать.       — А мы, ну, мы уже вместе? — Чанбин смущен и растерян.       — По-хорошему, надо сначала предложить встречаться, а потом уже быть вместе.       — Ну хорошо. Завтра предложу тогда. Спи.       Пора спать.       — А почему завтра? — не удерживается от вопроса Сынмин, ковыряя ногтем наволочку. — Потому что так романтично или–       — Просто не хочу, чтобы мы начали встречаться на ночевке с компанией. Лучше уж у нас будет свой день.       — А… Хорошо, я понял.       Спать…       — А ты мне, кстати, сразу понравился, — тихонько признается Со.       — Правда? — тут же отзывается Сынмин. — А почему?       Похоже, спать они не улягутся.       Чанбин никогда бы не подумал, что умеет вести себя вот так: шептать всякие сопливые глупости, потому что остановиться буквально невозможно, слова и признания льются бесконечной рекой сами; вдыхать аромат чужой кожи без каких-либо отдушек дезодоранта или духов, поражаясь тому, каким вкусным бывает естественный запах тела; откладывать собственные потребности, особенно важные базовые, чтобы продлить что-то, что позже превратится в дорогое воспоминание и вызовет трепет.       Но он не только умеет, но и ведет себя так. И, что очень приятно, Сынмин отвечает взаимностью вновь, делится своей историей влюбленности (к слову, не так кардинально она отличается!) и засыпает, согревшись в объятиях. Чанбин засыпает следом, ожидая наутро увидеть распухший от болтовни язык и не догадываясь, что где-то на другой части кровати страдает один Ян Чонин, так не вовремя проснувшийся из-за желания сходить в туалет.